Часть 25

Это утро стало для Сони самым длинным в жизни. Воздух на улице казался слишком плотным, колючим, он обжигал легкие, которые всё еще помнили запах дорогого парфюма Дмитрия. Она выскочила из стеклянных дверей, почти не видя дороги из-за пелены перед глазами. Ей казалось, что каждый прохожий видит её растерзанный вид и заплаканные глаза. — Такси! — она махнула рукой первой же желтой машине. Запрыгнула на заднее сиденье, продиктовала адрес университета. Вторник. Учебу никто не отменял. Жизнь, которая вчера казалась ей скучной и пресной, теперь виделась единственным спасательным кругом. Ей нужно было спрятаться в толпе студентов, в скучных лекциях, в чем угодно, лишь бы не оставаться один на один с этой звенящей тишиной в голове. Машина тронулась. Соня дрожащими пальцами вытащила из сумки телефон. Экран мигнул. Сообщение от отца. «В самолете. Летим домой». Да, блин! Соня посмотрела время, когда пришло сообщение – три часа назад. Отец скоро будет в Москве. Холодная волна страха окатила её, мгновенно вытеснив ярость. Папа возвращается. Человек, который знает её лучше, чем она сама. Человек, для которого ложь — это профессия. «Если он узнает... если он поймет...» — мысль оборвалась. Соня сжалась в углу сиденья, глядя в окно на мелькающую Москву. Такси застряло в пробке на Кутузовском. Она смотрела на экран телефона, где светилось сообщение от отца, и чувствовала, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. — Господи, только бы он ничего не узнал... — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна. Слёзы душили её, обжигали щеки. Ей было больно от того, как Дима выставил её за дверь, но ещё страшнее было за него. Она представила, как папа заходит в комнату, видит её заплаканное лицо, начинает задавать свои страшные, тихие вопросы... и выясняет про Диму. И она была уверена: если отец узнает, что «какой-то бизнесмен» провел с ней ночь и бросил её в слезах, он уничтожит его. Просто за то, что Дима заставил её плакать. «Значит папа ничего узнать не должен…Ни при каких обстоятельствах.» — эта мысль стала её главной опорой. Ей нужно было стать идеальной актрисой. Никаких слез дома. Никаких красных глаз. Никаких вздрагиваний при упоминании про свидание, о котором она ему так опрометчиво рассказала. Но сейчас... пока рядом был только равнодушный таксист в наушниках, а за окном шумел равнодушный город... Соня закрыла лицо ладонями. Первый всхлип вырвался против воли — судорожный, болезненный, раздирающий горло. Она плакала не из-за того, что её бросили. Она плакала из-за того, что та Соня, которая верила в сказки и «своего» мужчину, умерла там, на шестьдесят втором этаже, под холодным взглядом стальных глаз. Она плакала навзрыд, кусая губы, чтобы не закричать. Это были слезы прощания с собой прежней. «Больше никогда», — шептала она себе сквозь рыдания. Через пятнадцать минут машина притормозила у главного входа университета. Истерика уже прошла. Соня выдохнула, достала из сумки зеркальце. Ну, вроде нормально. Почти ничего не видно. Она смотрела на свое отражение как на чужого человека. Она надела темные очки, хотя солнца почти не было. — Спасибо, — сухо бросила она водителю, расплачиваясь. Вышла из машины, расправила плечи, подняла подбородок. Лицо стало непроницаемой маской. Дочь генерала Костенко шла на пары. В университете было шумно. Смех, топот ног, запахи кофе и духов — всё это казалось Соне декорациями из прошлой жизни. Она зашла в аудиторию, села на самую дальнюю парту и раскрыла тетрадь. Рука дрожала. Она пыталась записывать лекцию по гражданскому праву, но буквы расплывались. Перед глазами стоял Дима у окна в своем синем халате. Его кадык, который дернулся, когда он на неё посмотрел. Его голос... В перерыве она увидела Катю, которая поднималась на последний ряд. - Ты чего опоздала? – спросила ее Соня, чтобы хоть как то отвлечься. - Проспала,-  пожала плечами подруга. – Будильник забыла включить на телефоне. Она плюхнулась рядом на сидение. Достала тетрадь и ручку. - Что там? – она пододвинула ближе Сонин конспект,-  Много записали? Вгляделась. - Сонька, тут же почти ничего не написано! – Катя изумилась,-  Ты в каких облаках витала полпары? - Ни в каких,-  отмахнула Соня, забирая тетрадь, - Просто … лень было писать. Катя пристально посмотрела на нее. Прищурилась. - Сарафан, безусловно – отпад, - прокомментировала она. – Но, Сонь, сегодня совсем не жарко. Не по погоде как-то,- не? - Так получилось, - буркнула Соня, не вдаваясь в подробности. - Сонька, -  медленно сказала вдруг Катя, смотря на нее изумленными глазами, - Ты что, дома не ночевала? Соня вздрогнула всем телом. Но ничего не сказала. - Да ладно! – протянула подруга с усмешкой,-  Что, правда что ли? Соня упорно отмалчивалась, но ее полыхающие щеки говорили лучше всяких слов. - Сонька… - Катька понизила голос и наклонилась ближе к ее лицу, - Колись, кто он? Я его знаю? Соня мрачно посмотрела на подругу, но не сказала ни слова. Она, конечно, не собиралась ей ничего рассказывать, хотя и подозревала, что, Катька все поняла сама.  Ей вообще не хотелось разговаривать. Ей хотелось домой. Залезть под горячий душ и смыть с себя сегодняшнее утро… Но как назло, сегодня было аж четыре пары. Она зависла в Универе как минимум до трех часов. И время тянулось мучительно медленно. В два часа дня телефон на парте завибрировал. Сообщение от отца. «В Москве. Еду в Управление, буду дома к семи» Сердце подпрыгнуло к самому горлу. Соня закрыла глаза. Семь вечера. У неё есть несколько часов, чтобы привести себя в порядок и придумать правдивую легенду о том, как прошло её «свидание», чтобы папа потерял к этой теме интерес. Она знала: если она скажет, что парень ей не понравился и они расстались — папа успокоится. Но сказать это — значило предать всё, что было ночью. Но Дмитрий предал ее первым. Она вздохнула, провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть все, что произошло. Надо просто все забыть. И всё. Решение было отличное, но как это сделать – она не знала. На последней паре Соня смотрела в окно аудитории, где ветки старого клена царапали серое небо, и чувствовала себя так, будто её вывернули наизнанку. Катя рядом что-то увлеченно шептала какие-то сплетни, строчила в тетрадке конспект, но её голос доносился до Сони как через слой ваты. Она видела, как подруга поглядывает на неё шею, но Катька, при всей своей болтливости, чувствовала грань: сейчас Соню лучше было не трогать. А мысли Сони, как заведенные, возвращались в тот пентхауз. «Какая же я дура... Господи, какая беспросветная дура», — чеканило в такт пульсу в висках. Она вспоминала его руки, его губы, то, как он смотрел на неё ночью — так, словно она была единственной живой душой во всей этой бетонной Москве. А потом — это утро. Эти ледяные глаза. Этот холодный голос, которым отдают приказы подчиненным. Она пыталась вызвать в себе ненависть. Настоящую, жгучую, такую, чтобы выжечь Диму из памяти каленым железом. Она повторяла про себя его жестокие слова, вспоминала, как он отстранился, когда она потянулась за поцелуем... И всё равно, вопреки логике, вопреки гордости, внутри ныло что-то неисправимое. Она любила его. И эта любовь сейчас казалась ей самой позорной и самой прекрасной вещью на свете. — Сонь, — тихо позвала Катя, толкнув её локтем. — Препод на тебя смотрит. Спросит сейчас. Соня вздрогнула, моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на доске. Преподаватель действительно замер, ожидая ответа на вопрос, который она даже не слышала. — Извините, — выдавила она, чувствуя, как краснеет. — Я... я неважно себя чувствую. Можно мне выйти? Не дожидаясь ответа, она подхватила сумку и почти выбежала из аудитории. Ей нужно было пространство. Ей нужно было умыться ледяной водой. В туалете было пусто. Соня подошла к раковине, открыла кран на полную мощь. Она плеснула в лицо водой, раз, еще раз. Посмотрела в зеркало. Увидела свои глаза — в них застыло такое отчаяние, что ей стало страшно. В этот момент телефон завибрировал в сумке. Она вздрогнула от неожиданности, чуть не уронив сумку на пол. Дима? - вдруг подумалось ей. Поспешно достала телефон. Но на экране был не Дима. «Папа». Она сглотнула, вытерла руки о сарафан и нажала на ответ. — Да, пап? — голос сорвался, и она тут же зажала рот рукой, пытаясь выровнять дыхание. — Сонька, ты где? — раздался в динамике суровый голос генерала. — Почему не отвечала на смс? — Я на лекции была, папуль... телефон в сумке, — Соня говорила быстро, почти тараторила. — Ты уже прилетел? У тебя голос какой-то... ты в порядке? — В порядке. Работы много. К семи буду, как и обещал. Никуда не уходи, поняла? Жди меня дома. — Хорошо, пап. Жду. Разговор с отцом стал для Сони коротким, но беспощадным отрезвлением. В его голосе, даже через помехи сотовой связи, она почувствовала ту самую «генеральскую» сталь, которой всегда так гордилась — и которую сейчас боялась до дрожи в коленях. Она еще несколько минут стояла у зеркала, вслушиваясь в капающую из крана воду. «Работы много». Она знала, что это значит. Значит, папа вернулся не просто усталым, а злым. Значит, дома он будет сканировать пространство и её саму с удвоенной тщательностью. Он отключился. Соня выдохнула, убрала телефон обратно в сумку и снова посмотрела в зеркало. Распрямила плечи, подняла подбородок выше. Вот так. Неплохо. Теперь самое главное, чтобы отец ни о чем не догадался.