4 шаг - Терпение

Любую боль, любую ловушку, незапланированное лишение или проигрыш можно сломить терпением. Другое дело, что если долго терпеть, вряд ли что-то высидишь. Воздастся ли за такое терпение? Уже повторялось, что пространство здесь смотрелось замкнутым, со стороны неба и земли — кромешно чёрным, ограниченным серыми металлическими блоками. Лежать на снегу было мягко, он бархатно, вкручиваясь в кожу, холодил, и Аня, почти совсем скоро, оборвав все последние нити разговора, начала погружаться в сладкий сон, где, припорошенная снегом, чувствовала сонливую мечтательность. На чёрном полотне где-то высоко чувствовался ограниченный колпак, она смотрела прямо, там, где поблескивали маленькие белесые звёздочки, соединяя с чем-то химическим и бездонным. Они не стоили ничего, даже того, что происходило с её телом, не стоили сами по себе — и отвечали откуда-то, с другой стороны, были её противоположностью, и будто небо и то, на чем она лежала, во что уходила, было одним и тем же пространством, которое перевернулось. А вокруг — вокруг далёкого здания школы, этих гаражей, ближних тёмных кустов, подтекающей растаявшей лужей, вокруг бродили тени, будто волки, клацающие зубами, и это было очень жестоко, неконтролируемо, но так естественно, как будто по-другому и быть не могло. А Аня словно укрылась от них с ногами под мягким пологом одеяла. Из снега. Это было её ночное бдение, ради силы и ради способности выдержать испытание, как она себе обещала, но, загипнотизированная видимыми случайно в спальном микрорайоне звездами, она внезапно успокоилась. Тело стало абсолютно ватным. Стоило перед глазами промелькнуть огромному черному шару — всего лишь зрительной иллюзией от перепада температур, давящей и придавливающей к земле, так она взаправду уснула, и сон был действительно сладким и вязким, спокойным как бурная река, и снилось действительно что-то мощное, неоспоримое, кружащее голову, вовсе не холодное, а тепло согревающее, это было и вовсе не опасным, она не могла оторваться. Аня бы и не вышла из этого сна сама, увидев и оставшись в нем. Наверное, она бы этого хотела — или, когда хотеть уже не представляется возможным, просто растворилась бы в этом сне. Она бы сама бы и не пробудилась бы... — Уже утро... — Услышав обрывок настойчивой фразы, Аня тут же почувствовала в горле отягчающий, жёсткий привкус металла — Я же обещал. — Но, пробудившийся живой холод, разрастающийся шипами из цветов где-то внутри не давал дышать, это было холодное дыхание, она словно вздохнула морозом и не могла сглотнуть. Льдом она дышала, скованное "ожерелье" вокруг шеи было ничем иным, как подступившей и разросшейся за безмолвную ледяную ночь простудой. А ведь в сне этого не было. А ведь это тормозило и било наотмашь по телу, хотя она не могла сказать, когда заболела, ведь когда она замёрзала, она этого холодного дыхания не чувствовала. Дятлов же — Дятлов предусмотрительно первым шагом протянул ей термос с горячим чаем, Аня сделала глоток. Это действительно был кипяток, и Дятлов знал, что после того, как она замёрзнет, тот ей потребуется, и это было правдой. Во время глотка лёд понемногу отступал, можно было дышать — но почти сразу же горло возвращалось к исходному. — Подожди, я забыл, — Миша попытался укрыть её взятым из дома вязаным одеялом, но это слабо получилось; дал толстый шарф, который укутал горло и пригодился очень даже кстати, но лишь накрыл сверху, не смог согреть то, что было внутри. — Ай, что это... — Аня скрутилась от боли, когда Дятлов перевернул её, приподнял тонкую рубашку и положил на поясницу что-то горячее, мягкое, отчего все тело, начиная от пояса, будто пронзило. Контраст обжигал, потому что приложено было к замерзшему месту, — Что это? — Это грелка. Она важнее всего. Без неё ты почки отморозишь до смерти. — Деловито объяснил Дятлов как сам догадался. Аня смахивала выступившие слезы. Поясницу жгло. Это было пробуждение, почти насильное лечение, с настойчивостью наждака. Аня не говорила "спасибо". Она пыталась прийти в себя, то, как её настойчиво теребили, пытаясь дать панацею, уже не действовало, потому что внутри все замерзло. И тем не менее она не смотрела на лечившего её одноклассника, она ощущала как лечится в это же время сама. Сглотнув и, задержав дыхание, в этом моменте не чувствуя холода, Аня попыталась встать. —Куда пойдешь? Стоит наверное домой, а там потом оттуда врача может быть вызвать... — В школу, — Уверенно, оглянувшись на него, бросила она, тем не менее проведя рукой по ещё не высохшим волосам, — Можно немного подождать, но мне хотелось бы немедленно. — Да ты посмотри в каком ты состоянии, тебе не холодно? Зачем сейчас. — Нет, это мне очень нужно. Я всё, всё вытерпела, и я вернусь. — Сказала она. — Тебе точно не холодно? —Нет, — Продолжила Носова более оживленно, — Принеси-ка мне лучше косметики. Я очень буду благодарна. — Зачем? Почему именно её? — Ну ты не понимаешь, Дятлов, а это напрямую так... Мне стоит сейчас лучше выглядеть! Мне стоит сейчас выглядеть ярче! Просто дополнить образ. Мне это необходимо сейчас. Поэтому прошу, принеси её немедленно, — Странным показался факт, что она сейчас просила не о лекарствах или тепле, не обращая на них никакого внимания, а о косметике – вещи, казалось бы, ненужной, глупой и праздной, вот именно что праздной, потому что такая декорация во многих обстоятельствах неуместна, и вычурное внимание тогда, когда ситуация, например, может быть удручающей... Или когда у других плохо, а ты сбиваешь внимание косметикой. Но тем не менее Ане была важнее всего именно эта декорация. Ей она хотела – отвлечься? Нарисовать себя? — Хорошо, я подумаю, что с этим можно сделать. Там вроде ларек недалеко есть. — Да мне любое подойдёт. Ну все, пошли? — И, быстро наверное собравшись, Аня попросила немедленно проводить её в школу. Ведь уже стояло утро. Она не была разочарована или грустна, наоборот, на пике какого-то энтузиазма ей как будто было как-то легче встать и пойти, оставив за спиной закуток за гаражами, где так странно провела ночь. Дятлов старался ничего не говорить, чтобы не сбавить этого энтузиазма, не говорить, что этого, вообще-то, видно. Пока она полна энергии и идёт... Навстречу чему-то, чтобы доказать, что она вытерпела и не сломалась. — Мы идём в школу, — Ещё раз повторила Носова, признавая эту открытую данность. Да, идти по снегу было тяжело. Ей пришлось держаться за Дятлова, который так предусмотрительно и заботливо оказался рядом, чтобы отвести её. Ноги почему-то скользили и подкашивались, пару раз она чуть не упала, но все равно продолжала идти и держаться. Дятлов все понимал. Он понимал, что надо идти. Она же этого хотела и ради этого терпела. Чтобы вернуться — и всё доказать?