7 шаг - Правда

"— Тогда получается, что для того, что действительно важно, можно и соврать? — Конечно. И соврать можно, и притвориться, и отступиться от своих принципов. — А как ты узнаешь, когда можно отступить, а когда нельзя? Разве можно сразу определить, что важное, а что — нет? Ради чего можно наврать, а ради чего нельзя? — У тебя должна быть цель. Когда есть цель, то есть путь к этой цели, и все вокруг этого пути выстраивается. Для того, чтобы добиться своей цели, есть вещи главные и неглавные, важные и неважные." А.Маринина " Взгляд из вечности. Благие намерения "

—Зачем ты так сделал? — Посмотрела Аня долгим, пристальным взглядом на Епифанова. Уже не было ни любви, ни желания доказать что-то этому человеку, просто попытка добиться справедливости. Несмотря ни на что. Он не знал, правду она говорила или нет. Он ведь правда не знал — но лишь в его решении заключалась конечная точка, казнить её или помиловать, он мог обставить ситуацию так, чтобы спасти её или обвинить во лжи. Зацепился за её судорожную, страшную, ненормальную ночь, расковырял и сделал виновной. Ведь он мог бы заступиться, она же была права! Такое решение было опаснее всего. —Я защищаю глупых, — Сказал Епифанов, показав глазами на них - тех троих, кто, видимо, искали его, мысленно просили :"Защищи нас, Илья", потому что знали, что он может. Они отчаялись без него, во мраке и тьме, возможно, они совершили такой поступок, не зная, что может быть расплата, не знали и сделали опасное, и теперь заблудились бы. Только Епифанов смог бы порешать и стать заступником. Просто покрыть. Епифанов и сам осуждал их. Но не показывал виду. Это кем нужно быть, чтобы так подставиться? Они не оценивали риски? И Епифанов защитил их только потому, что они идиоты. По крайней мере, так умело объяснял это себе. — Может они просто встали тебе на пути, как я когда-то, и не знали, как сказать. — Я не вру! — Возмутилась Аня, — Скажите ему, кто - нибудь? — Но люди вокруг молчали. Кроме того, они продолжали не только говорить о своём, но и весело говорить о своём, в чем легко можно было увидеть насмешку. Как будто её возмущение портит им день, как будто это она портит. И нет никаких доказательств подтвердить правду, нет ничего что она могла бы ещё сказать... Её не стали бы слушать. — Дятлов, ты меня привёл. Ты же видел! Видел что со мной было? Скажи же? Стоящий у двери медленно отвёл взгляд. Аня внезапно подумала, что она зря ему призналась, что подозревает. Зря упрекнула. Он ведь что-то хотел от неё своей помощью. Даже если она ему не доверяет, этого не стоило показывать. Тихий, но подлый, он теперь подставил в самый важный момент. Просто потому, что обиделся. — Она сама... Я ничего не видел. Последнее предательство смогло острым кинжалом добиться сердца. Аня торопливо за него ухватилась, пытаясь удержать, но... Почему дышать так больно? Словно схватило именно лёгкие, тёмным напылением несправедливости, которая не давала дышать. Злая ирония — это же Дятлов заботился, чтобы у неё ничего не замерзло, но лишь телесное чувство безопасности сейчас казалось сущим пустяком. Перед режущей несправедливостью боль души стала сильнее. Он хотел спасти почки, а замёрзли и заболели лёгкие. А тем не менее мир продолжил мучить. Мучить правдой. Что её просто не будут слушать... И Аня не хотела этого видеть и слышать! Тогда Аня душевно и духовно пыталась нарастить себя одна, сама, в тёмном квадрате ловушки, теперь же она вышла в люди — и данный шум оглушил её, а роскошь чужой бесцеремонности ослепила. Живи так, будто ты неубиваемый, учил её Епифанов. Бороться... Но с чем? Взращивая в себе раны, она думала, что если их будет больше, тем сильнее она станет, когда сможет их убрать. Но когда не осталось ни одного живого места, вдруг оказалось, что правила игры совсем другие... Требовалось не травмироваться вообще. Изначально. Ведь любая травма не только выйдет боком, но и сделает виновнее и уязвимее, более бесправной. Она уже ничего не хотела. Правда в том, что Аня притворялась сильной, думала, что со всем справится, но ошибалась, она сломалась ещё быстрее, чем думала, это оказалось настолько легко... Она думала, что сильнее, чем она есть. Она слушала чужие речи о силе, надеясь, что это про неё. Проще сказать... Хотела, чтобы её уважали. Только так можно заслужить хотя бы правду. Хотя бы справедливое отношение к себе. Хотя бы просто отношение. Хотя бы безопасность. Но нужно уметь проигрывать. Это единственное, что у неё оставалось — к счастью, такое сумбурное и несправедливое бодрствование для неё быстро закончилось. Ей ничего не нужно было доказывать и слишком мало сил осталось. Желанный обморок, окутавший ледяным морозом, стал ещё и желанным освобождением. Она потеряла сознание... Ей удалось это сделать. Внутри уже проросло семя болезни от обморожения — последние часы бодрствования были просто попыткой добиться признания. Теперь Ане было уже все равно, что будет. Обессиленная, не получившая признания и подпитки, она лишилась и любого рвения. Её глаза закатились, а руки и ноги словно онемели, перестав что-либо чувствовать. Обморок стал освобождением - и ей было уже всё равно, всё равно, что произойдёт дальше. Даже если она упадёт некрасиво. Не этим, а уже другим холодным зимним днем она умрёт от полученного минингита в больнице. Просто не желая приходить в сознание. Потому, что не было смысла в него приходить. Холодный туман окутает тело - которое больше никто не тронет. Снежная, сонная смерть. Но что же чувствовали виновные? И будут ли об этом думать? Трое захотят изгнать это воспоминание из своей памяти как что-то постыдное для себя. Они не хотели быть такими. Они не хотели помнить часть этой истории. Они просто не хотели быть этим. Что чувствовал Епифанов - к его совету не прислушивались. Жёстко и жестоко, даже безморально, но он надеялся, что шокирующее подстегивание даст плоды и сделает жертву сильнее. Если бы Аня справилась, то он был бы прав. Но Епифанов увидел в этом ещё один жизненный вывод. Такой же, как и всегда. Он не смог избавиться от того, чем он был - это укрепилось в нем ещё глубже. Был и тот, кто пожалел. Не только из жалости, но и о том, что не получилось так, как он задумал. О том, что не получилось получить Аню. Получить то, что он хотел. Дятлов хотел спасти - но лишь ценой создания этой ситуации. Тогда Аня задела... Увидела правду и зацепила за живое. Ведь тот действительно это сделал. Правда в том, что ему не нравилось, что девушка слишком осмелела. Ему хотелось сбить эту бойкость, хотелось, чтобы другие нанесли раны – чтобы потом спасти и получить благодарность. Дятлов считал это благим намерением, потому что только так смог бы излечить и получить любовь. Если бы её затронули, то она бы увидела, что все другие относятся к ней жестоко, и она не может ни о чем больше просить – а Миша бы спас. Но ей уже это не было нужно. Дятлов же знал, что тогда она признается Епифанову в столь потаенном месте. Рассказал об этом своим хабалистым одноклассникам — что у неё не будет никакой защиты, что они смогут сделать все, что хотят. Если захотят. Согласились на удивление легко : Горяев всегда был похотливым, Исаев озлобленным, а Фаликов согласился просто от дурости. Таких выбирать нужно уметь. Они ничего не попросили взамен, ничего не заподозрили. Дятлов видел мотив — но своей роли в нем не видел. Дятлов ожидал, что она сломается. Но он хотел чтобы она сломалась так, как ему удобно. Он не ожидал, что будет... Так. Ему хотелось, чтобы по сравнению с тем, что другие делают с ней, его забота была бы контрастом. Аня перестала много бы думать о себе и стала покорнее – а он бы не тронул, уверенный, надеялся, что не захочет. Но жертва не была тихой и обречённой, а пыталась возмущаться, потому защитник и не заступился. Он все ещё считал что его поступок был на благо. Просто Аня не успела этого понять.