поэтому сегодня я позвал тебя в кино

Серое, безрадостное утро он застал на кухне, один. Глядя в туманное окно, сидел над кружкой с дымящимся кофе, которое помешивал почти бездумно, машинально. Санса вошла, сонно потягиваясь, жмурясь, как большая кошка. Сердце Эйгона застучало быстрее; он замер, глядя на нее. Она откинула волосы с лица, повернулась к нему. Желудок его тут же нервно скрутило. Их взгляды встретились. Она вспыхнула радостным румянцем, робко улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ, чувствуя, как холодеют его щеки и немеют пальцы. Улыбка быстро исчезла с ее лица, она закусила губу. Меж бровей у нее залегла тревожная складка. Горло Эйгона пересохло, и он силился сглотнуть хотя бы раз, чтобы увлажнить его. – Я... – Санса обхватила себя руками в защитном жесте. – Что-то случилось? – Что-то вроде, – сказал он странно скрипучим голосом, который со стороны казался чужим, искусственным. Санса кивнула. Ее лицо растеряло всякие эмоции. Только на скулах горели два пятна румянца. – Кажется, я поняла, – пальцы ее дрожали, он видел это. Заметив, что он смотрит на ее руки, она спрятала их за спину. – Не надо ничего объяснять. Эйгон молча смотрел на нее. В животе у его словно разыгралась настоящая снежная буря – колкие снежинки рвались наружу, бились, будто бабочки в стеклянной банке. Он хотел бы сказать, что ему нужно время, что для него все такое в новинку. Но Санса глядела на него, и он ничего не говорил. Не дождавшись реакции, она кивнула, словно соглашаясь со своими мыслями. – Сомневаться – нормально, – мягко сказала она. – Подумай, а я подожду. Она вышла, оставив эти слова висеть в воздухе почти видимыми, почти осязаемыми. Эйгон вцепился в кружку с кофе. Мысли в его голове беспорядочно метались, решения один за другим вспыхивали перед глазами яркими неоновыми вывесками. Они кричали – выбери меня, нет, меня! Их было так много, самых разных – догнать ее, обнять, извиниться, сказать, как есть, о своих чувствах – но, оцепенев, он продолжал недвижимо сидеть и слушать, как за преградой из стен и дверей собирается Санса, как складывает свои вещи. Перед тем, как уехать, она заглянула к нему. Задержалась на пороге, молча помахала. Глаза ее блестели особенно ярко, и казались бездонными провалами в жаркое июльское лето. Он слабо помахал ей в ответ. И когда входная дверь за ней закрылась с легким хлопком, Эйгон уронил голову на стол, тихо застонав.  Что же ему делать?  Всю прошлую ночь он не спал, думал над этим вопросом, и в итоге малодушно решил не делать ничего. Но ведь Санса поняла его, дала время на размышления. Он немного соберется с мыслями, и они продолжат, как раньше. Ему просто нужно привыкнуть к тому, что теперь у него есть девушка, и все теперь будет по-другому. Проходили дни, которые, цепляясь друг за друга, перерастали в недели. Эйгон и оглянуться не успел, как прошел целый месяц. Месяц, как он отвлекал себя тусовками, клубами, встречами с друзьями. Он снова пил, снова употреблял, почти не бывал дома, перестал заходить к матери, и чаще его телефон был просто выключен. Это было совершенно в его стиле. Каждый раз, когда перед ним стояла очередная проблема – он игнорировал ее. Когда не думаешь о ней, когда откладываешь решение, ее как будто и не существует. Иногда – чаще всего – проблемы исчезали сами собой. Время размывало их, время меняло обстоятельства, время давало возможность забыть. Но прошел месяц, и Эйгон ничего не забыл. Поначалу Санса звонила ему, и даже несколько раз написала. Когда всплывали уведомления от нее, он трусливо откладывал телефон. Когда видел звонок от нее – ее имя на экране делало с его сердцем странные вещи – он холодными, дрожащими пальцами отключал звук, и делал вид, что ничего не происходит.  Порой, особенно противными, болезненными ночами, он лежал, смотрел в потолок, сна ни в одном глазу, и представлял – Санса в белоснежном платье идет к нему, сияющая и такая красивая; Санса лежит рядом, обнимая подушку, улыбается, и утреннее солнце сквозь прозрачное стекло окна заливает ее, заставляя волосы гореть пламенем; Санса смотрит на него своими невозможно синими глазами и говорит ему, как сильно любит его, и в этих словах ни капли лжи. Ведь это все может стать его, для него. Стоит только дать себе шанс. Но потом перед глазами плыли другие сцены – Санса кричит на него, лицо искажено, волосы растрепаны, говорит-говорит-говорит, какой он жалкий; Санса в домашнем халате в образе типичной жены, и он прикованный дома, и никаких больше встреч с друзьями, и никакой прежней свободы, ни радости, ни веселья... Неужели ему придется, как Деймону, как многим его друзьям, пойманным в ловушку брака, вытирать сопли спиногрызам? Неужели придется забыть о себе и думать только о всех этих бытовых, скучных вещах – кашки, соски, кроватки, букеты-подарки на юбилеи, налоги, кредиты? Мотая головой, он жмурился, прогонял дурацкие мысли. Почему он неправильный? Почему он не может, как все? Позвать хорошую девушку замуж, обрадовать мать, доказать наконец всем, что не бесполезный, безмозглый придурок. Почему это пугает его? Он не знал ответа на этот вопрос. Разбирать его со своим терапевтом – не хотел. Нигде ему не бывало так хуево, как в уютном светлом кабинетике, с этой милой, все понимающей женщиной, что вскрывала его голову и словно скальпелем препарировала его наживую.  Но теперь, когда он отказался от помощи, ему придется справляться со всем самостоятельно. И как-то раз он даже попытался. В наушниках играла песня о любви, которая сильнее всех напоминала ему о Сансе – под нее она часто готовила, подпевая вслух и танцуя – и он уже было решился, уже почти было позвонил ей, но в последний момент струсил. Ведь прошло так много времени. Она бы сказала ему что-то вроде: не беспокой меня больше, пожалуйста, сделай одолжение – исчезни. Может, добавила бы еще что-то обидное, что-то, чего он заслужил. Он пропал на целый месяц, чего ещё можно ждать. А потом, одним особенно холодным и мрачным вечером, который Эйгон проводил дома, задумчиво листая ленту соцсети, он увидел фото Эймонда, который давно вернулся в Старомест на учебу. Они с Сансой стояли на фоне Звездной септы, улыбались. Она держала его под руку, он бережно накрывал ее ладонь своей. Выглядели они красивой парой, будто бы молодожены. В комментариях кто-то спросил, как зовут «его леди». Эймонд коротко ответил – Санса. И больше ничего не добавил. Боль, полоснувшая Эйгона изнутри, заставила его на мгновение задохнуться. Неверными, задеревеневшими пальцами он просмотрел другие фото в профиле Эймонда. Везде был либо он один, либо самые типичные снимки: природа, здания, кофейни, уличные животные. У Сансы – тоже по нулям. Значит, это случилось совсем недавно. Нервно хохотнув, Эйгон с силой сжал телефон в руке. В голове зашумело. Как же быстро Санса нашла ему замену. И кого – его же родного брата. Раздавшийся треск заставил его вынырнуть из мыслей. В руках он держал разломанный ровно посередине телефон. Выругавшись, Эйгон отбросил его. Плевать, все равно экран уже был весь в трещинах. На следующий день он заехал к матери. Все утро она не могла ему дозвониться, и как только он вставил сим-карту в новый телефон, тот взорвался целым миллионом уведомлений. Те, от кого он больше всего ждал звонка или сообщения, о нем, конечно, и не вспомнили. Подавив очередную волну злости, всколыхнувшуюся в нем при этом воспоминании. он прошел в родительский дом, следуя за матерью. – Отцу сейчас гораздо лучше, может, он даже выйдет с тобой поздороваться, – радостно говорила она. – Садись, сегодня испекли твои любимые булочки. Эйгон взял одну, кисло подумал, что обойдется и без бредней отца. Он и с матерью видеться не хотел, но откажешь ей, и поднимется такой крик, будто бы ей на него не насрать. – Как там дела у септона Джона? – спросил он, надкусывая булочку. Прожевал, совсем не чувствуя вкуса. – Все замечательно, – мать улыбнулась, глаза ее подозрительно затуманились. – Вчера весь день провела в септе, молилась за усопших. Ты ведь тоже ходил, Эйгон? Сделав вид, что очень занят чашкой чая, Эйгон промычал что-то неразборчивое. Он и забыл, что вчера был какой-то праздник. В септе не был несколько лет как, и дальше собирается продолжать в том же духе. Все равно ему уже обеспечено место в седьмом пекле.  Мысли о септах вновь всколыхнули гнев, засевший где-то под сердцем. Эймонд с Сансой сходить, конечно, не забыли. Булочка, которую он ел, теперь казалась не безвкусной, а горькой.  – Что-то случилось? – Взгляд матери стал цепким, обеспокоенным. – Ты выглядишь… – Еще хуже, чем обычно? – грубо прервал ее Эйгон. – Я только это и слышу от тебя. Мать поджала губы, поболтала чай в чашке. – Вы поругались, да? – сделала она поразительный в своей логике вывод. – С той симпатичной северянкой, Сансой. – Я не хочу об этом говорить, – Эйгон стиснул зубы. Что, Эймонд, приличный маменькин сыночек, еще не рассказал прекрасные новости? – Насколько я знаю, она… – Мне плевать, что она и как она, – вспылил он, резко поднявшись на ноги. Чай из опрокинутой кружки разлился по всему столу. – Не надо мне говорить про нее, пусть катится на свою северную помойку к дикарям. Пораженно ахнув, мать только и сказала: – Эйгон... – Мне пора. Он схватил свое пальто и выбежал прочь из дома. Ярость толкала его вперед, клокотала в нем, бурлила, грозясь перелиться наружу. Он несколько раз превысил скорость и в итоге схлопотал пару штрафов. Ну и плевать, пусть бы даже и разбился. Все равно никто о нем не заплачет. Остановившись у своего дома, он несколько раз ударил по рулю, напугав оглушительным звуком сигнала проходивших мимо девушек.  Какое же блядство! Тяжело дыша, он приказал себе успокоится. Ему срочно нужно забыть, и никогда не вспоминать. Никогда. В конце концов, он сам же виноват. Добился в итоге, чего хотел, испугался, как придурок, игнорировал неделями. Что еще Санса должна была подумать? Но какая же она сука, с тупым удивлением думал он. Говорила, что хочет серьезных отношений, говорила, что влюбилась в него. А теперь что? Переметнулась к другому так, словно… Эйгон с ненавистью ощущал в себе жгучую боль, от которой неприятно горели глаза. Казалась, что она не унимается, а становится только сильнее. Дрожащими руками он прокрутил список контактов. Взгляд хаотично выхватывал имена: Эймонд – чтоб его черти драли, Деймон, мать, Мисария, Рейнира, Санса…. Все не то. Даже поговорить не с кем, посоветоваться. Палец завис над значком телефонной трубки рядом с заветным именем. Нет. Он вернется к проверенному средству, которое никогда не подводило. …На вечеринку его позвал Аррик. Ввалился к нему домой без предупреждения, насильно поднял с кровати. Эйгон даже не сразу понял, что забыл закрыть дверь, мысли в голове были тяжелыми, будто камни. Щурясь на Аррика, который стоял перед ним в лучах яркого солнечного света, одной рукой он нашаривал под подушкой сигареты, а второй приглаживал лезущие в глаза волосы. – Ты как затворник стал, – Аррик толкнул его в плечо. – Что-то, брат, с тобой не так. То дома тебя не застанешь, то пропадаешь неделями в своей берлоге. Случилось что? Про Сансу Эйгон рассказал только Мисарии. Никто больше не знал, кроме семьи и единственной близкой подруги. И как тут удивляться поступку Сансы? Он же фото с ней не выкладывал, не говорил всему миру – вот она, та, кого я люблю. А вот Эймонд не постеснялся. Эймонд с детства был смелее. Первым бросался в драку, говорил дорогим родственничкам всю правду в лицо, как есть. Во всем, сука, идеальный, настоящий, мать его, рыцарь. Эйгон поморщился, закуривая. – Да уж, Эйгон, братишка, – Аррик помахал рукой, разгоняя дым. – Это королевские замашки такие? Курить, лёжа в постели, только глаза продрав? А перегаром несёт… – Чего тебе нужно? – Эйгон потёр глаза, просыпал пепел себе же на колени. Зашипел, стряхивая его на пол. Аррик только головой покачал, наблюдая за ним. – Ты бы вышел, повеселился. Сегодня вечеринка будет, у меня, кстати. Давно не собирались вместе. Эйгон пожал плечами. Ему веселиться не хотелось, только повеситься. Но чтобы отвязаться от Аррика, вяло пообещал прийти. Тот обрадовался, долго сидел еще, трепался о всякой ерунде. Пересказывал сплетни, и раньше Эйгон с удовольствием бы послушал, но теперь бесконечная болтовня о тех, на кого ему абсолютно плевать, только раздражала. – А потом он застал ее сразу с тремя, представляешь! Заходит, значит, в спальню, а ее дерут во все дыры. Так у него любовь и прошла. Эйгон дернул уголком рта. Ха-ха, забавно как.  – Историй про то, как девушку с родным братом застукивали, у тебя случайно нет?  Видимо, от такого любовь не проходит, подумал он, потерев лицо ладонями. – Ты это о чем? – Аррик уставился на него. – Неважно, – Эйгон отвернулся, снова заваливаясь на кровать. – Будь добр, съеби. Я хочу отдохнуть перед вечеринкой. Бормоча себе под нос что-то о том, что вся жизнь Эйгона и без того полна отдыха, Аррик ушел. Дверь за ним захлопнулась, и наступила блаженная тишина, прерываемая лишь едва различимым шумом с улицы. Какое-то время Эйгон просто лежал, невидяще пялясь в стенку. Голова его была настолько переполнена мыслями, а сердце – чувствами, что он, напротив, ощущал себя странно пустым. Будто все, что в нем было, в итоге перелилось через край. Но эти обрывки эмоций и отголоски размышлений эхом метались где-то внутри, поэтому и задремать у него не получилось.  Переборов лень, он все же заставил себя встать с кровати и принять душ. Большую часть времени просто стоял под горячими, едва ли не обжигающими струями, которые лупили по плечам, сбегали потоками по лицу. Опустив голову, он смотрел вниз, бездумно наблюдая, как вода исчезает в стоке. Вот бы все его сомнения, вся его боль исчезли бы так же легко, забрав с собой всю грязь. Оперевшись рукой о холодную стенку, он подставил под воду затылок, повел головой, поеживаясь от щекотки каждый раз, когда тяжелые капли попадали на место между лопаток.  Тупо подумал он о том, что даже заплакать у него не получалось. Обычно от слез становилось легче, но он так давно не давал им волю, что, кажется, даже забыл, как это делается. Только ком в горле и сдавленное ощущение в груди никуда не уходили, поселившись в нем незваными гостями. Выйдя из душа, он закутался в полотенце и долго смотрел на себя в зеркале, стерев с него осевший пар. В мутном стекле он видел угрюмого парня, чьи светлые волосы липли к лицу, покрытому щетиной. Под покрасневшими глазами залегли глубокие тени, а взгляд сделался до противности несчастным. Зачесав влажные пряди назад, он провел ладонями по небритым щекам. Плевать, пусть остается так.  Только и сделал, что высушил волосы. Растрепанные, слегка вьющиеся, они упали на лицо. Эйгону вдруг вспомнилось, какие красивые они были у младшего брата – гладкие и блестящие. Еще бы, он столько времени и сил в них вбухивал, не у каждой девки в ванной стоял тот арсенал, которым пользовался Эймонд. «Теперь, – ядовито подумал Эйгон, – они с Сансой могут покупать на двоих, какая романтика». С вконец испорченным настроением он влез в первые попавшиеся вещи – мешковатую толстовку и потертые джинсы, и вызвал такси. Сегодня он планировал нажраться, как никогда. И может даже... Пиликнувший телефон прервал его мысли – прибыла машина. Погода на улице была паршивой – с неба непрерывно сыпал мокрый снег. Эйгон накинул на голову капюшон куртки и, поскальзываясь, бегом пересек дворик, ныряя в сухое и теплое пространство салона. Сразу же отписался Аррику, что уже в пути, и уставился в окно, безучастно глядя на проплывающие за стеклом дома, витрины магазинов, неоновые вывески. Одна из них привлекла его внимание – переливающиеся холодным синеватым огнем буквы, сплетаясь, складывались в название «Голубая Леди». В этом баре они были как-то с Сансой. Зашли случайно, возвращаясь из кино. Она тогда пила какой-то малиновый коктейль, очень мерзкий, химический на вкус. Сказала, хихикая, что больше экспериментировать не будет. Эйгон отвернулся, перевел взгляд на собственные руки, безвольно лежащие на коленях. Покрутил перстень на мизинце, тускло блеснувший в неярком свете. С трудом подавил желание взять телефон и посмотреть, что нового на страничке у брата, появились ли там новые фотографии их очаровательных прогулок по Староместу. Или, может, у них появились дела поинтереснее. Последняя мысль скользнула ядом по венам, холодком по коже. Выйдя из такси, Эйгон сразу же достал сигареты. Спасаясь от снега, забежал на крыльцо, под крышу, где его встретил Аррик, стиснул в объятиях, от которых Эйгон задушено просипел. – Полегче, – проворчал, закрываясь от ветра и закуривая.  – Я рад, что ты выбрался, – Аррик хлопнул его по спине, широко улыбаясь. Эйгон пошатнулся, едва не проглотив сигарету. – Ты меня убить что ли хочешь? – спросил подозрительно, выпуская дым в морозный воздух. – Хотел бы, давно бы убил, – Аррик хохотнул. – Там Дайана пришла, кстати. Тебя ждёт. Эйгон напряг память. В сознании всплыло круглое улыбающееся лицо, пушистые светлые волосы, смущенная улыбка. Он уже было развернулся, когда Аррик поймал его. – Нет-нет, ты идёшь со мной. – Скажи, Мисария хотя бы будет? – Может быть, – Аррик пожал плечами. – Сам знаешь, она как ветер. Вся старая компания и правда была в сборе. Эйгон поздоровался со всеми, пройдя по кругу знакомых лиц. От непрерывных объятий вскоре взвыли ребра, а бесчисленные поцелуи в щеку оставили на коже жирный слой смешавшихся помад, которые не оттирались обычной салфеткой. Музыка била по ушам, судорожно мигающие пятна красного, зеленого, синего цветов от светодиодной подсветки раздражали до тошноты. Избегая разговоров, Эйгон бродил по дому с бутылкой вина, к которой демонстративно прикладывался каждый раз, когда к нему кто-то решался подойти. А когда незнакомая девушка потянула его танцевать, схватив за локоть, он и вовсе вывернулся, и сбежал курить на балкон.  Там он неожиданно наткнулся на Мисарию. Она стояла, опершись на перила, и смотрела на покрытую серой слякотью дорогу. – Я так давно не видела настоящего снега, – сказала она Эйгону, привалившемуся рядом. – Так ты вроде с южных краев, – Эйгон затянулся и протянул сигарету ей.  Та покачала головой, задумчиво провела кончиками пальцев по нижней губе. – С южных, – она взяла у него из рук бутылку, но, убедившись, что та пустая, с гримаской вернула ее Эйгону. – Но много путешествовала. Снег – это так красиво, на самом деле. Он закрывает собой всякое уродство. Она провела рукой перед собой, обрисовывая и раскисшую кашу на земле, и голые изогнутые ветви, жалко покачивающиеся под налетающими порывами ветра. – На Севере сугробы выше головы, и сверкают, будто настоящие алмазы. Мне нравилось кататься на лыжах, – Мисария закуталась в свой кардиган. – Летишь с горы, в лицо бьет ветер, и перед тобой бескрайняя белая пелена. Надеешься только на свою ловкость. – Не думал, что ты такая экстремалка, – Эйгон затушил сигарету и тут же достал вторую. Помолчав, Мисария вдруг сказала: – Вообще-то, я встречалась с Деймоном. И они оба рассмеялись. – Ладно, засчитано, – Эйгон стряхнул пепел вниз. – Но сейчас он старый, стремный и жирный, да еще и с кучей детей, и не все из них – его. Ты только выиграла от расставания с ним.  – Не надо меня утешать, – Мисария коротко глянула на него. – Мне уже давно все равно. Эйгон недоверчиво фыркнул. Он ощущал взгляд Мисарии на себе – пристальный, внимательный. В животе вновь появилось это стремное чувство – будто внутри поселилась непрерывно работающая холодильная камера. Но Мисария про Сансу спрашивать не стала, только закатила глаза и бросила его на балконе одного. Вновь облокотившись на перила, Эйгон поднял голову и всмотрелся в черное хмурое небо. Сквозь густые облака звезд совсем не было видно, только в прорехах туч тускло поблескивала луна. Невольно Эйгон подумал о том, что если бы не был таким придурком, то Санса бы показала ему настоящий Север с его огромными сугробами, блестящим снегом и сильными морозами. Теперь же она покажет его Эймонду. А что, Старомест он же ей показал. А может, и не только Старомест. Ему вновь захотелось выпить. Он посмотрел на пустую бутылку, которая валялась на полу, покатал ее туда-сюда носком ботинка. Что-то холодное упало ему на руку – раз, другой. Вскоре капли начали падать чаще, на этот раз без примеси снега. Пришлось покинуть балкон и вернуться в дом, к людям. Увернувшись от нескольких желающих поговорить знакомых, среди которых был и Геймон с непотухающей надеждой в глазах, нашел Аррика и раздобыл у него еще бутылок, и с тех пор наливался вином до тех пор, пока голова не перестала соображать. Эйгон ни с кем не танцевал – только переходил с места на место, покачиваясь в такт музыке, ни с кем не разговаривал – лишь то и дело подносил к губам очередную бутылку, пока в голове не стало так легко и приятно.  Дальше его сознание работало будто вспышками, которые сменялись черными бездонными провалами. Он смутно помнил, как достал телефон – свет экрана ударил по глазам –, и писал кому-то сообщение за сообщением. Это казалось невероятно важным, поэтому даже когда Мисария пыталась его остановить, говоря, что он об этом пожалеет, он грубо послал ее.  Следующее размытое воспоминание – он стоит в темной кладовой, пытается найти нужный номер в списке контактов. Кажется, никакого ответа на сообщения он не получил или, быть может, посчитал ответ недостаточным. Пальцы не слушались, промахивались мимо, но он смог позвонить. Долгие гудки глухо отзывались в голове, он жмурился, подавлял тошноту, покачиваясь на нетвердых, подгибающихся ногах. Никто не брал трубку, и он звонил до тех пор, пока чужой телефон не стал недоступен. Потом он все куда-то рвался, искал свое пальто, не мог его найти, злился и кричал, размахивая кулаками. Аррик успокаивал его, дважды вернул в дом, когда Эйгон босиком и без верхней одежды вываливался на крыльцо и пытался уйти в ночь, но сам толком не осознавая, зачем и к кому. Но он точно знал, что кто-то ждет его, пусть даже и злится. Он старался объяснить это Аррику, но язык заплетался, мысли путались, и в итоге Аррик просто взвалил его на плечо, едва не рухнув под его весом, и оттащил на второй этаж, с размаху уронив на кровать. Желудок у Эйгона подскочил к самому горлу, и чтобы унять его, он замер, стараясь не двигаться. Казалось, что стоит ему хотя бы немного пошевелиться, как все его внутренности просто выплеснутся наружу.  Сглотнув, он закрыл глаза, чтобы не видеть плывущие пятна, и сосредоточился на своем дыхании. Это было трудно, волны тошноты накатывали на него с неприятной периодичностью. Раз – неглубокий вдох, два – долгий выдох. Раз – вдох, два – выдох. Так, считая вдохи и выдохи, Эйгон и сам не заметил, как сон с головой накрыл его черным одеялом, милосердно отрубив от страданий.  Но длилось это будто бы всего мгновение. Не прошло и пары секунд, как он ощутил, что в лицо бьют солнечные лучи. Это быстро заставило его очнуться от забытья. В висках бухало так, что он не сразу вспомнил и собственное имя. Застонав, он потер глаза свободной, до того свисавшей с кровати рукой, морща нос. Другая рука была где-то под телом и, судя по всему, просто пиздец как затекла. Сам он лежал, уткнувшись лицом в подушку, об которую с наслаждением потерся. Во рту поселился неприятный вкус, а горло все еще стискивало мерзкой тошнотой. Подождав, пока станет хоть немного полегче, Эйгон поднял тяжёлую голову. Глаза отказывались открываться, но он заставил себя осмотреться. Смятая подушка, окей. Он определено в чьей-то постели. Вопрос только – в чьей?  Со очередным жалобным стоном перевернувшись на спину, он с силой провел ладонями по лицу. Вновь задышал, чередуя глубокие вдохи с длинными выдохами. Когда шум в голове утих, а тошнота отступила, он с трудом привстал. Одеяло сползло до пояса и, поморщившись, он заглянул под него. Конечно, никакой одежды. Теперь искать трусы по всему дому, блеск.  Рядом кто-то пошевелился. Эйгон оцепенел, судорожно моргая и пытаясь вспомнить, кого он мог подцепить. В памяти все еще было пусто – отдельные фрагменты никак не хотели складываться в единую картинку, да и то, что он помнил, было размытым, смазанным. Медленно, очень медленно, он обернулся. Из-под одеяла виднелись длинные светлые волосы, пушистые и растрёпанные. Сглотнув – горло сухое, как пустыни Эссоса – Эйгон осторожно протянул руку, чтобы откинуть край и увидеть лицо девушки. В этот момент зазвонил его телефон, заставив подпрыгнуть и свалиться на пол. Незнакомка на кровати недовольно пробурчала что-то, но не проснулась. Эйгон схватил телефон, который валялся на тумбочке и, не глядя, ответил. – Какого черта, придурок? – Голос Эймонда был злым. – И тебе доброе утро, братец, – хрипло ответил Эйгон. – Доброе утро? Уже полдень! Не могу до тебя дозвониться с самого утра! Тошнота опять подкатила к горлу, молоточки в висках застучали ещё быстрее. – Не кричи, – Эйгон умоляюще простонал. – Сейчас блевану. – Опять напился? Ты отвратителен, – сухо сказал Эймонд. – Зачем ты ее расстроил? Наговорил мерзостей, оскорбил. А потом все эти снимки в интернете. Она плакала из-за тебя. Ты когда-нибудь будешь вести себя как человек? Эйгон чувствовал, как скрипят мозги в его голове. – Погоди, что? – Что-что, – Эймонд, судя по всему, сейчас закатил глаза. – Себя погугли. И бросил трубку, свинья такая, больше ничего не объяснив. Эйгон полез в интернет, дрожащими пальцами проверил популярные желтые издания и крупные каналы из тех, которые обожали поливать его дерьмом чаще всего. И замер. Снимков и видео на этот раз было немного, но те, что были... Полуголые танцы на столе он прокрутил. Все фигня, такое о нем уже постили. Но вот фотографии с – провались он сразу же на этом месте – Дайаной... Откуда, как, почему он ничего не помнит? Санса видела это, да? – спросил жалкий голосок в голове и затих. Он быстро проверил чаты с ней. Так и есть, писал ей ночью всякую чушь. Назвал шлюхой, подстилкой Эймонда, потом написал, что любит и прощает. Краска стыда залила щеки, мгновенно стало трудно дышать. Санса на все его дерьмо ответила скриншотом его поцелуя с Дайаной, следом отправила эмодзи среднего пальца. И заблокировала везде. Теперь он вообще не мог ей написать.