Пока я люблю...

Лунный свет пробивался сквозь пелену чёрных тяжёлых туч и робко падал на землю. На холодную, промерзшую, покрытую тающим снегом и бесконечными лужами землю. По улице Парижа, бесшумно скользила тень. Так плавно и незаметно ни одному глазу, она будто сливалась с окружающей тьмой. Вот она достигла Лувра и также невидимо проникла внутрь. Сколько лет идёт, ничего не меняется. В ночи, или под палящем солнцем, или под промозглым дождём, эта тень неизменно бредет в Лувр, как заколдованная. Почему бы ей не остановиться в трактире и не выпить вина с почтенным приятелем? Почему бы не пуститься гулять, ведь тень вольна идти куда угодно, подобно ветру? Почему, в самом деле, ей не вернуться на солнечную родину, ведь тень испокон веков стояла бок о бок с солнцем? А ведь все совсем не так. И тень это знает, глубоко вздыхает, смотрит на окутанную дымкой безумия луну и делает шаг за холодные стены замка. Дело вот в чем: тень совсем не свободна, тень всегда кому-то принадлежит, и поэтому она вновь и вновь возвращается к солнцу. Тусклому, невзрачному, сияющему где-то далеко, глубоко под роскошным нарядами и большой, неподъемной короной. Вот тень взяла в руки ключ от опочивальни его величества, улыбка проскользнула на её губах, и она проникла к королю. Свечи горели, куда ни глянь, кругом были разбросаны бумаги, сам Генрих сидел неподвижно в кресле, которое тень уже привыкла считать своим. –Выходи, знаю, ты здесь. - медленно проговорил король. Тень вышла из полумрака, на её острое лицо упал белый свет луны и такой же яркий, золотистый, свет свечей. –Почему не спишь? На глазах короля блестящие слезы, под глазами ненормальные фиолетовые синяки, само лицо белее мела и синие-пресиние губы. –Ты никак на праздник собрался, Генрике? Король глухо вздохнул и опустил голову. –Неужели я так плохо выгляжу? – пробормотал он. –Скверно, как всегда. Впрочем, пожалуй, сегодня хуже обычного. –А вы, как всегда, не упускаете возможности меня оскорбить, господин дурак? –А что же её упускать, возможность? Коли есть, надо брать! –Не могу... - вдруг сказал Генрих. – Шико, у меня есть власть, а я никак её не использую. Ты знаешь, когда я был совсем молод, я хотел многое изменить во Франции. А сейчас, боюсь, я не способен уберечь самого себя. Сегодня меня чуть не убили! – в глазах сверкнули искры ужаса. – Да, ты спас меня, снова... – тут Генрих запнулся, неловко посмотрел на Шико – в глазах бесконечная благодарность. – Но как знать, что будет завтра? И ты ведь не всесилен. –Ну, Генрике! Обижаешь. – рассмеялся Шико. –Я не хочу умирать, Шико, понимаешь! – вдруг вскричал Генрих, запрокинув голову вверх. – Я не хочу постоянно жить в ожидании смерти, постоянно ловить жуткие взгляды по углам. Не хочу, слышишь, чтобы мои убийцы смеялись надо мной и топтали мой труп. Не хочу, милый, не хочу, чтобы после весь народ проклинал меня. Не хочу, чтобы меня все забыли, будто я и не жил. Лучше самому помереть, красиво, знаешь, как великие умирали...кажется, это обычно самоубийцы... – Генрих путался, слова несвязно выскакивали у него сквозь слезы. Шико подошел к нему, опустился возле кресла, одной рукой взял его ладонь, другой аккуратно приобнял. Во всех его движениях сквозила любовь, но он отчаянно продолжал отрицать это. С трудом ему удалось отправить на задворки сознания весь страх проявления чувств – сейчас было неважно. Нужно было поговорить с этим глупцом, таким чувствительным. Господь Всемогущий, зачем ты создал его королем?! Генрих немного успокоился, дрожь прошла, но глаза все ещё тонули в море переживаний. –Генрих, ложись спать. Сейчас, в ночи, в таком состоянии, ты никак не решишь эту серьёзную проблему. Черти полосатые, иди спать! –Ты останешься, ты же не уйдёшь? Они не придут? – поторял король, судорожно окидывая взглядом опочивальню. Шико помог ему встать, довел до кровати, такой спокойной и тёплой. Как это хорошо – спать! Разве нужно ещё что-то человеку для счастья? Человеку, пожалуй, нет. Но что взять с королей! Кто сказал, что они люди? Явно с ними не так что-то. –Спите, ваше величество. Для вашего спокойствия я останусь здесь. –Здесь! – Генрих с мольбой в глазах приглашал его остаться с ним на этой дивной мягкой кровати, Шико отказывался и король, не выдержав, вскочил и схватил его за плечи. – Мне страшно, прошу! –Генрике. – спокойно начал шут. Глаза Генриха светились, в них отражалась луна и он, Шико. Какие красивые, прекрасные глаза. – Пока я люблю тебя, – слова сами срывались с языка, но не тонули во мраке комнаты, а наоборот, еще долго звучали вокруг них. – ты будешь в безопасности. Понимаешь?

***

Через окна замка дул холодный, несоответствующий августовскому дню, ветер, проникая не только под тёмный костюм бывшего шута, но и прямо под кожу, под некогда крепкую чешую на сердце. Глупость. И зачем он, Шико, такое сказал? К чему было это признание? И зачем он дал такое обещание? Шико всегда считал, что нужно быть аккуратным со словами, и вот, пожалуйста, он совершил обратное. В его словах, конечно, была и польза. Генрих тогда успокоился, выдохнул, его мысли направились в русло любовных переживаний... Шико до сих пор отлично все помнит, та ночь врезалась в память так ярко и явно, будто её и настоящее не разделяли годы. Генрих тогда совсем расчувствовался от такого лихого признания Шико, ничего не сказав, поцеловал... Холод улицы вонзился в лицо Шико. Пора забыть. То обещание стягивало ему горло, давило на сердце всегда, даже до того, как он произнес его вслух. Шико не придумал эти слова на ходу, не создал их искусственно, нет, они жили в нем с самого начала. Особенно плохо было, когда он покинул короля и ушёл. Жизнь Робера Брике, со всеми её удобствами, была наполнена горькой тоской ведь он оставил Генриха одного, оставил промерзать в Лувре, теряться в тумане Парижа. Но теперь все закончилось, он не успел, не просчитал – монах, кинжал и дело с концом. Мысли Шико вертелись каким-то безумным вихрем, а все что он мог делать, это стоять рядом с кроватью умирающего короля. Хорошо, что королева-мать мертва и ничего не видит, хорошо, что никто не плачет и не рыдает. Так будет легче забыть, память о короле унесется, как запах цветущей вишни на ветру.  Лучше так, чем если бы его стали проклинать, если бы он умер, окружённый своими врагами, если бы над его памятью насмехались, а над телом надругались. Забвение, которого боялся Генрих, все же оказывается лучшим для него. Но вот слабый голос Генриха пробился сквозь пелену подходящей смерти, взгляд, хоть и потерянный, начал бегло осматривать комнату. Шико заметил его, подхватил, как и всегда. Но обычно он делал это с одной простой целью – помочь в случае чего. А сейчас уже не на что надеется, сейчас это глупая привычка. Генрих говорил тихо, наверное, кроме Шико, стен комнаты и подушек, никто не расслышал эти слова: –Ты видишь, я умираю. Неужели ты разлюбил меня, Шико?