Часть 1

      Каждая их встреча — азартная и изощрённая игра. Каждый разговор — дуэль, во время которой они стараются ужалить друг друга посильнее, вогнав невидимое лезвие как можно глубже под кожу. Их встречи насквозь пропитаны потным мускусом и резким, жгучим возбуждением, что скапливается в животе, отзываясь сладкой пульсацией между бёдер.       Надя чувствует это возбуждение каждый раз, когда Мориц де Вриз заходит в комнату допроса, каждый раз, когда ловит его брошенный исподлобья пристальный, тяжёлый взгляд. Желание — мокрое и липкое — скапливается комком внизу живота, и детектив Зимон, опершись локтями о стол, закидывает ногу на ногу в попытке подавить настойчивую пульсацию. И стоит ей это сделать, как на лице Морица расцветает кривая, преисполненная злого глумления ухмылка, красноречиво свидетельствующая о том, что он всё понимает, а значит, нет нужды притворяться.       И эта самая ухмылка, которая будто бы намертво приклеилась к его лицу, раздражает Надю до зубовного скрежета. Точнее не сама ухмылка, а осознание того, что для Морица она всё равно что открытая книга. И ему нет нужды даже говорить с ней — её настроение, мысли, желания и грязные тайны он вдыхает вместе с запахом, что источает её тело. Насыщенный, терпковатый, с ненавязчивыми нотками мускуса, пота и дорогих духов. Этот запах Мориц де Вриз вдыхает с жадностью и наслаждением, стараясь распробовать его, насытиться им в полной мере.       Как известно, у каждого свой наркотик. У Морица де Вриза это — запах. Каждый оттенок, каждую едва уловимую нотку он поглощает с ненасытностью, присущей настоящим гурманам. Как дегустатор вкушает принесённые ему блюда, тщательно прожёвывая каждый кусок, так Мориц пробует, смакует источаемое людьми многообразье запахов, выискивая наиболее сладкий, приятный аромат.       Многие назвали бы его безумцем, больным, извращенцем, и Мориц выслушал бы их с презрительно-снисходительной улыбкой — вечной его спутницей. Переубеждать невежд и тем более оправдываться он бы не стал — это ниже его достоинства. Мориц де Вриз никогда и не утверждал, что он нормальный, скорее придерживался мнения, что все люди по-своему безумны, и лишь некоторым хватает смелости признать собственное безумие.       К этой категории Мориц относит и Надю Зимон. Красивая, умная, холодная, скупая на эмоции, но острая на язык женщина, внутри которой бушует пламя страстей и тёмных, порочных желаний, — настоящий бриллиант, найденный им среди унылой однотипной массы. О, он никак не мог пропустить такого интересного собеседника, как детектив Зимон. В ней кипят эмоции, разгораются желания, и с каждым днём ей всё труднее держать их под контролем — Мориц видит это так же отчётливо, как и её интерес к нему.       Конечно, за годы службы Надя Зимон научилась притворяться, играть отведённую ей роль, вот только Мориц де Вриз раскусил её ещё в первую их встречу. Он знает о ней так много, что ему не составляет труда очень тонко и изящно манипулировать ею. Умело дёргая за нужные ниточки, парфюмер разжигает в Зимон нездоровый азарт, провоцируя её на эмоции, побуждая к более смелым словам и действиям. И когда она, потеряв над собой контроль, позволяет непроницаемой маске детектива соскользнуть вниз, Мориц с любопытством изучает скрывающуюся под ней женщину — сломленную, искалеченную, одолеваемую тёмными мыслями и порочными желаниями.       Мориц де Вриз видит в ней такую же искалеченную и испорченную личность, как он сам, и знает, что рано или поздно она потеряет над собой контроль. И тогда у неё останется только два выхода: либо пустить пулю в лоб, либо дать волю разрывающим её изнутри страстям. И почему-то Мориц уверен, что выберет она не пулю…       Эта мысль отзывается кривой улыбкой на лице Вриза. Поймав на себе строгий взгляд детектива Зимон, он неосознанно втягивает ноздрями пропитавшийся её запахом воздух и, хорошенько распробовав его, довольно улыбается одними уголками губ.       — От вас, кстати, тоже интересно пахнет, — как бы невзначай замечает он, окидывая женщину любопытным, оценивающим взглядом.       Из его уст эти слова звучат как комплимент. Наверное, единственный комплимент, который Мориц де Вриз может сделать заинтересовавшей его женщине. Не её красоте, не изысканному вкусу, не умению держаться на людях и не острому уму — запаху. Порой Наде кажется, что вместо людей он видит перед собой цветные флаконы, в которых заключены те или иные ароматы. Как раз они и прельщают парфюмера. А вот сами пузырьки ему ничуть не интересны.       Какой толк от внешней привлекательности, если источаемый тобой запах не будоражит кровь?       — Запах в бутылочках вас возбуждает? — зло сощурившись, язвительно спрашивает Надя, вызывая на губах Морица натянутую усмешку. — Это ваше представление о близости?       К сожалению, её попытка задеть его терпит фиаско. Мориц пропускает очевидную издёвку мимо ушей, и это немного остужает пыл женщины. Она вдруг понимает, что поспешила с празднованием победы, позабыв, кто её соперник.       — Я парфюмер и притом очень хороший, — неожиданно серьёзным голосом отвечает Вриз, вмиг утратив всякую игривость во взгляде. Сведя брови к переносице, он пристально смотрит в лицо женщины, отмечая про себя, что вид у неё уставший, даже измотанный. — И нет ничего удивительного в том, что я питаю слабость к интересным и ярким ароматам. Особенно если учесть моё превосходное обоняние. — Надя в ответ на такое заявление лишь демонстративно закатывает глаза.       — Вы когда-нибудь любили вообще? Ревновали? Тосковали? — спрашивает Зимон, неожиданно ловя себя на мысли, что ей действительно интересно узнать ответ.       Она хочет знать, способен ли этот человек хоть что-то чувствовать. Или же он утратил эту способность давным-давно, превратившись в пустую оболочку, под которой нет ничего, кроме холодного и беспросветного мрака?       — Да, именно это я испытываю сейчас… Именно эти три чувства испаряются из каждой вашей поры, — откровенно глумясь над ней, произносит Мориц де Вриз и, словно желая добить Зимон, игриво прикусывает губу, расплываясь в блаженной, едва ли не экстатической, улыбке.       Надя тотчас хмурится и стискивает зубы, чувствуя неожиданный прилив… возмущения? Ярости? Она не может сказать наверняка. Вот только ей безумно хочется подойти к Вризу и ударить его по щеке — хлёстко, звонко, наотмашь.       Надя Зимон убеждает себя, что хочет сделать это лишь для того, чтобы стереть мерзкую ухмылочку с его лица. Но в глубине души понимает, что ею движут совсем иные мотивы, слишком далёкие от справедливого желания проучить мерзавца…       — «Одиночество» — красивое название для духов… — с печальной задумчивостью произносит Мориц, ловя на себе хмурый взгляд детектива. — Возможно, когда-нибудь я сделаю аромат и для вас, фрау Зимон.       Надя не находит, что сказать в ответ. Откинувшись на спинку стула, она встречается взглядами с парфюмером. Он смотрит на неё пристально, с интересом, приподняв уголок губ в ленивой полуулыбке. А неподвижный, будто бы мёртвый, взгляд его ни на секунду не отрывается от её лица. И от этого взгляда, прикованного к ней и одновременно устремлённого в никуда, Надя чувствует неожиданный прилив возбуждения.       — Не смею вас больше задерживать, — неслышно сглотнув, неожиданно глухо произносит она и вновь забрасывает ногу на ногу, плотнее сжимая бёдра.       Мориц награждает её цепким взглядом и коротко усмехается, а затем встаёт и, сорвав со спинки стула пальто, молча покидает комнату, негромко хлопнув дверью. А Зимон ещё некоторое время сидит на своём месте, бесцельно уставившись в грязно-жёлтую стену. Она злится на себя за проявленную слабость и за грязные мысли, что роятся в голове, беспрестанно напоминая о себе. От них избавиться ещё труднее, чем от мерзких живучих тараканов, которых Зимон то и дело находит у себя в кабинете и безжалостно давит каблуком, наслаждаясь хрустом трескающегося панциря.       Однако хуже всего то, что она не хочет избавляться от этих мыслей. Наоборот, каждый раз позволяет им уйти в опасное, запрещённое русло…       В этот день Надя Зимон возвращается домой поздно. Стянув с себя джинсы, она ныряет под одеяло и, перевернувшись на спину, широко разводит колени, медленно скользя тёплой ладонью к промежности. Тонкие пальцы лениво массируют увлажнившиеся и набухшие складки плоти, несильно пощипывая и оттягивая их, а затем погружаются внутрь, срывая с обветренных губ прерывистый вздох. Откинув голову на подушку и блаженно прикрыв глаза, Надя бесстыдно ласкает себя, представляя на месте собственных пальцев длинные мозолистые пальцы парфюмера.       Стон — громкий, несдержанный, постыдный — вырывается из горла Зимон в тот момент, когда она, погрузив средний и указательный пальцы во влагалище, надавливает большим на клитор. Резко дёрнувшись на кровати от яркой вспышки наслаждения, она разводит ноги ещё шире, почти касаясь коленями тёплых простынь. Продолжая ласкать себя, Надя громко и часто дышит, жадно втягивая ноздрями густой, пропитавшийся возбуждением воздух.       Безумие, возможно, однако она почти уверена, что в этот самый момент чувствует всё намного острее, ярче. От тяжёлого мускусного запаха, витающего вокруг, удовольствие усиливается в разы, отзываясь сладкими судорогами внизу живота. И вот уже Зимон, позабыв обо всём на свете, протяжно и громко стонет, беспорядочно, резко толкаясь бёдрами навстречу пальцам, насаживаясь на них. Липкие от естественной смазки, они легко скользят внутрь, растягивая и дразня чувствительные стенки, пока вторая ладонь уверенно и даже болезненно ласкает грудь, играясь с возбуждёнными сосками.       Надя уже на пределе… Несколько беспорядочных и резких движений — и вот из груди её вырывается несдержанный и громкий стон и она выгибается на постели, сжимая пальцами ног простынь. По телу разливается сладкая истома, и Зимон, блаженно улыбаясь, убирает ладонь от промежности, равнодушно рассматривая влажные и липкие пальцы.       В голову приходит неожиданная и в высшей степени безумная мысль: хочется вдохнуть собственный запах, поднести ладонь к губам и попробовать себя на вкус. Однако Надя тотчас гонит эту мысль прочь — достаточно и того, что она уже успела сделать…       То, что она вытворяла минуту назад, недопустимо, более того, ненормально. Она не должна испытывать к подозреваемому таких чувств, не должна проявлять к нему интереса, не должна, в конце концов, хотеть его. И будь она лет на десять-пятнадцать моложе, пришла бы в ужас от собственных действий. Но не теперь…       Не теперь, когда ей тридцать шесть и за её плечами целая стопка раскрытых дел. Не теперь, когда она на собственной шкуре убедилась, насколько справедлива и благородна работа детектива. Не теперь, когда она вдоволь насмотрелась на изуродованные, расчленённые, изрезанные в клочья и обугленные тела, фотографии которых по-прежнему хранятся в ящике её рабочего стола.       За последние годы представления Нади Зимон о добре и зле претерпели существенные изменения. И грань, что отделяла одно понятие от другого, выцвела, почти стёрлась. И вот уже то, что раньше казалось неприемлемым, аморальным, теперь таковым не кажется.       Да, она изменилась. Прежняя Надя, честная и принципиальная, ни за что на свете не связалась бы с женатым мужчиной. Прежняя Надя не стала бы, стоя рядом с осквернённым телом, фантазировать о том, как трахнется с боссом на столе в его кабинете. И уж точно прежняя Надя не позволила бы себе заинтересоваться таким, как Мориц де Вриз.       Боже, что творит с ней этот человек…       Ещё недавно она была уверена, что разжечь в ней такой интерес — такое желание — способен лишь её босс, Грюнберг. Но теперь… Теперь Зимон понимает: то, что она испытывает к Морицу де Вризу, куда сильнее, опаснее, аморальнее, нежели банальное влечение или похоть. Это непреодолимая, острая, безумная потребность, граничащая с настоящей зависимостью. И с каждым днём — с каждой новой встречей — эта зависимость становится только очевиднее. И вот уже Надя ловит себя на мысли, что не может не думать о парфюмере.       Он проник глубоко под кожу и, кажется, добрался до нервных окончаний, и вырвать его, как занозу, не получится. Да и не хочется — слишком увлекательна, азартна игра, начатая ими, слишком высоки ставки. Надя и не помнит, когда в последний раз испытывала такой страстный интерес к делу…       Они видятся вновь спустя день. Чувствуя необъяснимую и по всем меркам ненормальную потребность в общении с этим человеком, Зимон вызывает его в участок, наплевав на поздний час. Лишь для того, чтобы сообщить, что его алиби дважды было подтверждено.       А ещё для того, чтобы продолжить их игру.       Надя приходит с опозданием. Включив свет в комнате допроса, она садится напротив Вриза, окидывая его беглым взглядом. Опершись локтем о спинку стула и прикрыв глаза, он устало потирает пальцами переносицу, даже не обращая внимания на Зимон. И это пренебрежительное равнодушие только раззадоривает детектива, вызывая на губах её подобие улыбки, — холодной, предвкушающей, недоброй.       Несмотря на дважды подтверждённое алиби, Надя не верит в невиновность Вриза. И пусть он не совершал тех убийств лично (грязная работа не для него), нет сомнений, что он к ним причастен. Так или иначе. И единственное, что нужно сделать Наде, — это вывести его на чистую воду.       — Вас видели в лобби отеля в течение нескольких часов во время убийства Паулы Перлман. Также было подтверждено ваше алиби в ночь гибели Катарины Лауфер.       — Тогда чему я обязан честью дальше находиться в вашем обществе? — выслушав её с безразличным видом, спрашивает Мориц, лениво массируя пальцами лоб. Надя в ответ коротко усмехается, позабавленная саркастическими нотками в его голосе.       — Расскажите что-нибудь ещё об обонянии, — со сдержанной улыбкой просит она, надеясь, что Вриз не догадается об истинной причине её неожиданного интереса.       Своей просьбой Надя Зимон начинает новую партию их интеллектуальной игры, и в этот раз она намерена одержать победу, застав Вриза врасплох и загнав его в угол.       Мориц, кажется, даже удивлён её неожиданной просьбе. Он долго молчит, скользя задумчивым взглядом по комнате, сомневаясь, стоит ли вообще отвечать. Конечно, внезапный интерес Зимон вызывает сомнения, настораживает, и всё же Вриз не может отказать себе в удовольствии посвятить её в удивительный, неповторимый мир запахов. О них он может говорить часами — жадно, воодушевлённо, с наслаждением. Они — его единственная слабость и главная страсть.       — Обоняние — необыкновенное чувство… — подперев рукой голову, начинает Мориц, приковав отрешённый взгляд к полу. Он говорит негромко, задумчиво — даже мечтательно — и вместе с тем увлечённо — так, как это делают истинные творцы, порабощённые бесконечной силой искусства. — Все другие чувства заперты в «здесь» и «сейчас». Мы видим то, что происходит сейчас. Слышим, что сейчас говорят. Но обоняние, — Мориц делает короткую паузу, подбирая подходящие слова, — уходит далеко во времени. Оно повествует о «до» и «после».       — Что было после? — выразительно изогнув бровь, спрашивает Зимон и, заметив недоумение на лице Морица, поясняет: — Когда вы ушли из лобби. После убийств.       Несколько секунд Мориц молчит, будто вспоминая подробности тех дней. Приковав задумчивый взгляд к столу, он лениво ерошит короткие волосы на затылке.       — Я спал, — коротко отвечает Вриз и, предупредив возможный вопрос, добавляет с некоторым разочарованием в голосе: — Один. Алиби нет. Да и зачем? — Надя в ответ неопределённо хмыкает: умно — ничего не скажешь.       — Вы уговариваете женщин на обмазывание жиром… — начинает Зимон, наблюдая за тем, как Мориц крутит в руке стаканчик с водой, скучающе посматривая на неё исподлобья. — Что если вы так же уговорили кого-нибудь совершить эти преступления, чтобы вы могли изготовить из трупов парфюм? Кто ещё на это способен? — спрашивает Надя, замечая, как во взгляде Вриза неожиданно вспыхивает азартный огонёк. Лукаво улыбаясь, он с интересом поглядывает на неё, мерно постукивая пальцами по стакану.       Кажется, ему начинает нравиться эта игра.       — Видите, вот что интересно в полицейских расследованиях: нас также заботит «до» и «после». — Чрезвычайно довольная собой, Зимон лениво откидывается на спинку стула и смеряет Морица колючим и вместе с тем торжествующим взглядом.       И вновь улыбка — широкая, лукавая, игривая. Закусив губу, Вриз с интересом смотрит на Надю, развеселённый её неожиданно дерзким и подлым ходом. Можно даже подумать, что за этой нахальной улыбочкой он пытается спрятать растерянность…       — Кто? Кто совершает для вас преступления? — с нажимом спрашивает Надя, теряя терпение.       Мориц не отвечает — только улыбается, задумчиво и несколько растерянно, приковав неподвижный взгляд к полу. И Надя, наблюдая за ним со стороны, решает, что своим вопросом застала его врасплох. По крайней мере, теперь Мориц де Вриз не выглядит таким уж уверенным и развязным. И от мысли, что она сумела обыграть его в этой партии, Нади испытывает неподдельное наслаждение. Долгожданная победа отзывается торжествующей улыбкой на лице женщины, которую она изо всех сил пытается подавить.       Увы, сладкий миг победы длится недолго…       Растерянность Вриза вдруг сменяется хмурой задумчивостью, а уже через считанные мгновения его лицо озаряется внезапной и, судя по всему, в высшей степени заманчивой мыслью.       — Вы навели меня на отличную мысль… — торопливо облизнув губы, с невозмутимой серьёзностью произносит Мориц, заглядывая в лицо Зимон. — Скажите, а вас бы заинтересовало такое маленькое совместное убийство? — спрашивает он и, не сдержавшись, заливается беззвучным смехом — глумливым и самодовольным.       Несильно сжав зубами кулак в попытке подавить новую волну смеха, Мориц с неподдельным наслаждением рассматривает напряжённое, хмурое лицо женщины: в тёмно-карих глазах плещется неприкрытая злоба, граничащая с яростью, а тонкие губы плотно сжаты, отчего на скулах проступают желваки. Однако злится Надя отнюдь не на него… О нет, она злится только на себя.       Ещё одна партия проиграна. Мориц вновь одержал верх, заткнув её одной только фразой, — издевательской и едкой. А она, самонадеянная дура, уже было решила, что загнала его в угол.       Да как она вообще могла подумать, что Вриз поведётся на такую очевидную провокацию?       От этой мысли становится совсем гадко, и Зимон, гневно цокнув языком, устало откидывается на спинку стула, всем своим видом давая понять, что желает завершить их маленькую словесную дуэль и как можно скорей. Впрочем, и сам Мориц, кажется, не настроен продолжать этот разговор. Уж точно не сегодня.       — Приятного вечера, — невольно облизнув губы, произносит парфюмер и, одарив Надю едкой полуулыбкой, поднимается из-за стола. — Ещё увидимся, — бросает он напоследок, наматывая шарф на шею.       Надя не отвечает. Плотно сжав губы, она смотрит перед собой невидящим взглядом, раздражённо постукивая пальцами по столу. Но стоит только двери захлопнуться за Вризем, как на её губах расцветает лукавая и довольная улыбка.       О да, они ещё увидятся — в этом Надя не сомневается. Как не сомневается в том, что будет с нетерпением ждать их следующую встречу…