Часть 2

      То, что Елена Сэлинджер и Даниэль Слютер самые слабые звенья в этой донельзя странной компании, Зимон догадалась сразу. Достаточно было понаблюдать за их поведением, речью, манерой держаться, чтобы понять, что они всего лишь пешки в этой жестокой, извращённой игре. Возможно, далеко не такие безобидные, какими кажутся, но всё же пешки.       Их легко застать врасплох, обмануть, запугать. Они, как глупые, наивные дети, поддаются на манипуляции и уловки, а потому ввести их в заблуждение не составляет труда.       Мориц, Томас и Роман куда сильнее, хитрее и твёрже их. Они способны держать эмоции под контролем, прятать истинные чувства под маской глубокого пренебрежения и холодного безразличия. Они с лёгкостью солгут, если потребуется. И с такой же лёгкостью продолжат жить дальше, совершив убийство. И при этом их не будет грызть совесть и демоны прошлого не станут терроризировать их во сне и наяву, постепенно сводя с ума. Нет, они продолжат жить обычной жизнью, как будто ничего не случилось.       Но Елена и Даниэль так не смогут. А всё потому, что они слишком трусливы, слабы и эмоциональны — одним словом, уязвимы. И стоит только посильнее надавить на больное место, и они сдадут себя с потрохами, даже не попытавшись выкрутиться, спастись от наказания. Потому что в них, в отличие от их друзей, сохранились крупицы совести. И эти самые крупицы не позволят им забыть грехи прошлого. Нет, они превратят их жизнь в непрекращающийся кошмар, из которого будет лишь одно спасение — признание вины.       Этим и пользуется Зимон во время допроса.       Без труда раскусив неубедительную ложь Даниэля Слютера, она понимает, что его единственное по-настоящему уязвимое место — Елена. И ради неё — ради её спасения — он пойдёт на что угодно. Даже переложит на себя всю ответственность за преступление, в котором виновен лишь отчасти.       Слютер пытается убедить Зимон в том, что он один виновен в преступлении и только он должен понести наказание, однако она не удовлетворяется таким раскладом. Выпытав у него подробности убийства Миртона Бронтона, Надя решает всё же допросить Елену и на следующий день вызывает её в участок.       Первые несколько минут Елена ещё держится, изо всех сил стараясь не демонстрировать волнения и страха. Но когда Зимон рассказывает о признании Даниэля Слютера, вся напускная храбрость женщины исчезает без следа. Нелепая маска спадает с её лица, обнажая неуверенную в себе, забитую, нервозную и безвольную марионетку. И Зимон понимает, что такая, как Елена, ни за что на свете не пошла бы вновь на убийство. Нет, ей бы духу не хватило…       — У мамы Миртона было так чудесно, — наконец нарушив затянувшуюся тишину, с грустной, почти отрешённой улыбкой произносит Елена, неосознанно поглаживая себя по плечу. — Совместные ужины… Папа тоже на них был. И все разговаривали друг с другом.       В глазах Елены — слёзы, которые она так боится проронить, чтобы не показаться жалкой и слабой. Надя смотрит на неё холодно, недоверчиво, с плохо скрываемым презрением, готовясь выслушать новую душераздирающую историю, которая, по задумке, должна будет оправдать все совершенные деяния.       — А когда вам исполнилось семнадцать, духи закончились? — ничуть не растрогавшись от слов Елены, ядовито спрашивает Зимон, выразительно приподняв бровь.       — Это Мориц приготовил духи, — дрожащим от сдерживаемых слёз голосом произносит Елена, ни на секунду не переставая щипать и ковырять кожу на плече. — Лишь он умел это делать. — Она натянуто усмехается, неуверенно поглядывая на Зимон, боясь прочитать в её глазах презрение или, что ещё хуже, осуждение. — Он всегда разбирался в химии. Даже лучше, чем учитель. Мы… мы принесли ему ингредиенты, и он извлёк из кожи феромоны, а из волос — запах.       Услышав это, Зимон напрягается всем телом, неосознанно задерживая дыхание. Взгляд её, ещё недавно безразличный, холодный, с жадностью впивается в сидящую напротив женщину, а пальцы, что мерно постукивали по столу, замирают в сантиметре от деревянной поверхности.       Мысль о том, что Мориц де Вриз, возможно, всё-таки участвовал в убийстве, бьёт Надю, подобно разряду тока, не вызывая, однако ж, в её душе ни отторжения, ни злости, ни ненависти.       Поразительно… Совсем недавно она была не прочь засадить парфюмера за решётку, раз и навсегда стерев презрительно-насмешливую ухмылочку с его лица. А теперь сама мысль о том, что он может сесть за соучастие в убийстве, вызывает в ней яростный протест. Кто угодно, но только не он.       Однако больше всего Надю поражает тот факт, что ей, в общем-то, плевать, виновен он или нет. Вот какая, к чёрту, разница? Ведь это ровным счётом ничего не изменит. И уж точно не умалит её интереса к нему.       И всё же она не может не задать Елене один вопрос…       — А Мориц? Он участвовал в убийстве? — стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, даже бесцветно, спрашивает Надя, неосознанно теребя большой палец на руке.       — Нет, — негромко, но твёрдо отвечает Елена, и Надя, сама того не заметив, вздыхает с облегчением, расслабляясь. И уже в следующее мгновение лицо её вновь приобретает презрительно-холодное выражение. И всё-таки Зимон сомневается в искренности Елены… — Мы надеялись, что он хотя бы вырежет для нас ткани… Перед этим они убили собаку, и Мориц сделал из неё духи. Щенки всё время бегали за тем, кто пах этими духами. Они думали, что бегают за своей матерью. — Елена неожиданно всхлипывает, поглощённая ужасными, болезненными воспоминаниями, но, вовремя опомнившись, добавляет совсем тихо и жалобно: — Мы похоронили Миртона там же, где и собаку. Почва там была мягкой из-за влажности… А потом всё было, как в кошмаре. Собака была словно живой. Она не разлагалась… И мы оттягивали это до последнего. — Елена вновь всхлипывает — громко и несдержанно — и, посмотрев на Надю с надеждой и страхом, продолжает: — А потом я вырезала ткани, а Беззубый сбрил волосы. Но мы закопали мальчика ещё глубже, потому что думали, что с ним не будет так, как с собакой. А собаку мы положили сверху. А потом уже почву. Но мальчик не умер…       — Он умер, — холодно, строго произносит Зимон, не испытывая к сидящей напротив неё женщине ни капли жалости, — только презрение и злость. — Можете быть уверены.       — Нет, — взволнованно мотает головой Елена, уже даже не пытаясь сдержать слёз. — Нет, я вижу его каждый день. По дороге в детский сад, в трамвае… Он повсюду. Я считаю, что его убийство — это кошмарный сон. Да и вся жизнь — один сплошной кошмар. И когда-нибудь я проснусь… — Она всхлипывает и, поспешно стерев с лица слёзы, произносит жалобным, дрожащим голосом: — Если бы не Магда, я была бы рада наказанию.       Произнеся это, Елена устремляет на детектива преисполненный отчаянной надежды и горького раскаяния взгляд, будто бы желая отыскать в тёмно-карих глазах хотя бы крупицу сострадания. Однако Зимон сохраняет невозмутимое, презрительно-холодное выражение лица, ясно давая понять, что от неё не стоит ждать ни поддержки, ни сочувствия.       — Фрау Зимон, — неожиданно раздаётся со стороны двери голос Кёлера, и Надя, оторвав взгляд от Елены, устремляет его на вошедшего. — Вы нам нужны. Срочно.       — Извините, — обращается к Елене Зимон и, кивком указав Кёлеру за дверь, выходит вместе с ним в коридор, игнорируя прикованный к ней взгляд женщины, — растерянный и беспокойный.       От Кёлера она узнаёт, что недалеко от железнодорожных путей, в кустах, было найдено ещё одно тело: молодая женщина, судя по всему, инвалид. Убийца тот же — в этом нет сомнений.       Прибыв на место преступления и осмотрев изувеченное тело, Зимон звонит в участок и просит выяснить, не заявлял ли кто-нибудь об исчезновении женщины в инвалидном кресле. Узнав, что тело, скорее всего, принадлежит некой Юлии Зуханов, Надя решает лично сообщить её родным о случившемся. Она хочет попросить Кёлера поехать с ней, однако помочь вызывается детектив Йенс Бреттшнайдер, и Надя после долгих колебаний соглашается, стараясь не обращать внимания на прожигающий её насквозь взгляд мужчины.       Фрау Зуханов реагирует на известие о гибели дочери поразительно спокойно. Впрочем, как и сестра Юлии, Лидия. Она не плачет, не закатывает истерик, не бросается на Зимон с отчаянными воплями. Но глаза её, печальные и потухшие, блестят от непролитых слёз. Заламывая пальцы, женщина с нежностью и любовью рассказывает о покойной дочери, не отрывая взгляда от висящих на стене фотографий.       Она говорит, что Юлия, несмотря на инвалидность, была настоящим солнышком — чистым, светлым, полным тепла и нежности. И все горячо любили её за тот свет, что она излучала…       Зимон смотрит на неё сочувственно, печально. С губ чуть не срывается банальное: «Мне так жаль». Однако Зимон вовремя останавливает себя. Всё равно её слова ничего не изменят — только усилят боль и, возможно, вызовут раздражение. И всё же ей действительно жаль эту женщину. Ведь она потеряла того, кого любила всем сердцем, того, кто был для неё лучом света в этом мрачном, прогнившем насквозь мире.       Потерять такого человека — всё равно что потерять надежду. А потерять надежду для многих равносильно смерти.       — Я всегда знала, что Бог первыми забирает тех, кого любит. Но это был не Бог… — нещадно заламывая и щипая пальцы, отрешённо произносит фрау Зуханов и, не сдержавшись, всхлипывает, стирая пальцами дорожки слёз: — Нет, за ней охотился Дьявол…       Последние слова фрау Зуханов заставляют Зимон вздрогнуть. Сглотнув подступивший к горлу ком, она извиняется и спешно покидает комнату, оставляя Бреттшнайдера наедине с женщинами. Выйдя на улицу, Зимон с жадностью вдыхает свежий, пропитанный влагой воздух и, будто желая унять пульсирующую боль в голове, массирует пальцами виски.       «Её все любили…» — настойчиво звучат в голове слова фрау Зуханов, озаряя Зимон неожиданной и поистине смелой догадкой.       Любовь — вот, что движет убийцей… Непреодолимое и извращённое желание быть любимым. Именно оно подталкивает этого человека на новые убийства. Так же, как и юная Елена Сэлинджер, преступник отчаянно жаждет быть любимым. И ради достижения этой цели он и совершает преступления. Он убивает не из мести или ненависти и не потому, что хочет обратить на себя внимание. И уж точно не потому, что испытывает извращённое сексуальное удовольствие от вида изуродованных, осквернённых тел. Нет, убийства — вынужденная мера, на которую он идёт, чтобы раздобыть ингредиенты, необходимые ему для создания аромата любви.       Как и главный герой известного романа Зюскинда, убийца верит, что, создав такой аромат, сможет влюбить в себя людей. Но самостоятельно изготовить духи он не может, ведь для этого необходимы тончайшее обоняние и исключительное мастерство. А значит, убийца пользуется услугами парфюмера. И кажется, Зимон знает человека, который способен изготовить такие духи…       А потому после разговора с фрау Зуханов Зимон, не сообщив никому из коллег о своих намерениях, едет к Морицу де Вризу.       Он открывает дверь почти сразу и, кажется, даже не удивляется тому, что его незваный гость — детектив Зимон. Встретив её небрежной улыбкой, Мориц отводит её в гостиную, предлагая занять кресло. Сам же усаживается на диван и, закинув руку на спинку, широко расставляет ноги, игнорируя недовольный взгляд Зимон.       — Угощайтесь, — указав ладонью на стоящие на столике фрукты и пирожные, притворно-вежливым тоном предлагает Вриз и, зацепив шпажкой кусок яблока, погружает его в рот, лениво откидываясь на спинку дивана. Надя в ответ только хмурит брови, чем вызывает на его губах сдержанную усмешку. — Я так понимаю, у вас есть ко мне вопросы. И, судя по всему, настолько срочные, что вы решили лично заявиться ко мне домой. Признаюсь, я польщён, — с едкой насмешкой констатирует он, окидывая Зимон цепким, лукавым взглядом.       — Сегодня утром мы допросили Елену Сэлинджер. Она призналась в убийстве Миртона Бронтона, — произносит Надя, наблюдая за реакцией Морица на её слова. — Также нам стало известно, что это именно вы сделали для неё духи двадцать лет назад. Из волос и тканей, вырезанных у Миртона Бронтона.       Она надеется прочитать на его лице хоть какую-нибудь эмоцию: страх, растерянность или, быть может, удивление… Однако он, вопреки её ожиданиям, даже бровью не ведёт — выслушивает её с холодным спокойствием, почти безразличием, неспеша перекатывая шпажку из одного уголка рта в другой.       — Смотрите, малышка Елена убила мальчика, и вы сразу решили, что я… к этому причастен? — сжав в зубах шпажку, задумчиво произносит Мориц и, подняв взгляд на Надю, в недоумении кривит бровь.       — Вы сделали духи, — резонно замечает Зимон, не отводя напряжённого взгляда от безразличного лица парфюмера.       — Вы упомянули, и я вспомнил, — выразительно цокнув языком, начинает Мориц, нетерпеливо выдёргивая изо рта шпажку, — что тем летом Елена и Беззубый, то есть Даниэль Слютер, пришли ко мне и попросили изготовить духи. Они даже принесли пробы ткани из подмышечной и интимной зон. Я решил, что это собака крупной породы.       — Это был ребёнок, — неосознанно сглотнув, цедит сквозь зубы Зимон, поражаясь непомерному цинизму парфюмера.       — Да, эти двое развели меня, — разочарованно тянет Вриз и, нацепив на шпажку кусок апельсина, погружает его в рот. — Надеюсь, больше никогда не попадусь на уловку.       В голосе Вриза нет и намёка на сострадание или же раскаяние, и это обескураживает, даже пугает. Ему плевать на мальчика. Точно так же, как плевать на тех, кого он зовёт друзьями. И Надя почти уверена, что Мориц даже в лице не изменится, если узнает, что кто-то из них погиб. А всё потому, что для него люди — всего лишь сосуды, в которые, однако ж, заключён воистину ценный ресурс.       Он смотрит на людей, как коллекционер — на редкое насекомое, которое жаждет заполучить. Один предпочитает любоваться на красивые, но лишённые жизни тельца, заключённые в стекло, — пустые и бездушные. Другой получает наслаждение от разнообразия запахов, источаемых людьми, не видя в самих людях никакой ценности.       Полное безразличие Морица де Вриза граничит с циничной жестокостью, и Надя понимает, что ей следует презирать этого человека всей душой. Как морального урода, убогого, душевнобольного. Однако, как бы она ни пыталась возогреть в себе презрение к нему, единственное, что она чувствует, — это жадный, нездоровый интерес.       Мориц де Вриз интересен ей настолько, насколько может быть интересен опасный, жестокий, напрочь лишённый любви и сострадания человек. Он умён, ироничен, высокомерен и, что удивительнее всего, всегда спокоен. В холодных глазах его — постоянная задумчивость, а на губах — иронично-презрительная ухмылка. Этому человеку безразлично чужое горе, и чужие беды не вызывают в нём никакого отклика. Ему не больно, не радостно, не грустно — ему плевать. Однако разговоры с ним приносят Наде странное, извращённое удовольствие. И порой ей кажется, что она могла бы говорить с Морицем де Вризем — изучать его — месяцами, и ей бы не наскучило.       Удивительно, но больше всего человека завораживает и привлекает то, что таится за дверью с весьма красноречивой надписью «запрещено». И сколько бы ни прошло времени, люди всегда будут жаждать именно запретного, греховного, всегда будут искать среди цветущих кустов грязь и нечистоту, чтобы погрузиться в них с головой. Такова уж природа человека… Его всегда будут прельщать грязь, разврат и жестокость. А всё чистое, правильное, достойное будет вызывать в нём лишь скуку, граничащую с пренебрежением.       Надя понимает это так же хорошо, как и то, что не может противиться влиянию Морица де Вриза, его мрачному, пугающему обаянию, за ширмой которого скрывается циничная и жестокая личность. И всё же она берёт себя в руки, не позволяя эмоциям взять над ней верх.       — А сегодня утром никто не принёс вам пробы ткани собаки? — язвительно спрашивает Зимон, кривя губы в презрительной улыбке.       — Боже… ну и фантазия у вас, — едва не подавившись куском апельсина, усмехается Мориц, удивлённо приподнимая бровь. — Я гулял. Это мог бы подтвердить ваш коллега, который ходил за мной по пятам, если бы он не уснул. А до этого я посвятил себя целиком парфюмерной композиции. Исключительно духовной деятельности. Взгляните, — произносит Мориц и, отыскав под подушкой ежедневник, открывает его на одной из страниц, демонстрируя её детективу. — Это красота… Сначала тебя уносит дикий поток, затем он превращается в нечто, казалось бы, грубоватое, если бы на заднем фоне не зазвучала тонкая нотка нежности, любви и невинности. Умираешь и заново рождаешься каждый раз, вдыхая эти духи…       — Сколько человек ещё убьют? — нетерпеливо перебивает парфюмера Надя, не впечатлившись его неожиданным словоблудием.       — Да перестаньте, — небрежно бросает Мориц, недовольный тем, что его полёт мысли так грубо оборвали. — Вот это, — он указывает пальцем на аккуратно выведенные строки в ежедневнике, — совершенство.       — Всё, как и тогда, верно? — не сводя пристального взгляда с лица Вриза, спрашивает Надя, замечая, как он раздражённо дёргает уголком рта, стискивая зубы. — Вы нашли человека, впавшего в отчаяние, решившегося на убийство. А вы мешаете из этого духи.       — Кого, по-вашему, я подговорил? — едва сдерживаясь, чтобы не разразиться истеричным хохотом, усмехается Вриз, поражённый упрямством детектива.       — Вам всё равно, что люди умирают, — мрачно констатирует Зимон, пытаясь отыскать на лице парфюмера хотя бы тень эмоций. Бесполезно — он остаётся безразличен к её словам.       — Где вы хотите искать? — допытывается Мориц, игнорируя слова Зимон.       — Кто-то незаметный. Тот, кого не воспринимают всерьёз…       — В Германии?       — Тот, у кого с вами связь…       — Во Франции? — раздражённо, с нажимом спрашивает парфюмер, теряя самообладание. Теперь их разговор не кажется ему таким уж забавным. — В прошлом году я отдыхал в Трансильвании…       — Кто-то, кто отчаянно нуждается в любви, — наносит решающий удар Зимон, замечая, как вмиг меняется лицо Вриза.       Надменная, издевательская ухмылка пропадает бесследно, а глаза, ещё недавно прожигающие её злым раздражением, вдруг округляются, выдавая замешательство парфюмера. Несколько секунд он молчит, сбитый с толку неожиданной и точной догадкой Зимон, но, заметив её колючий, преисполненный тихого ликования взгляд, тотчас принимает надменный, презрительный вид.       — Смешные критерии поиска… — натянуто усмехается Мориц, задетый метким замечанием Зимон, попавшим точно в цель. — Кто нуждается в любви, — передразнивает он её и, скривив губы в презрительной улыбке, добавляет серьёзно, даже раздражённо: — Мы все в ней нуждаемся.       — Сильно сомневаюсь, что вы понимаете значение этого слова. То, что вы называете любовью, отвратительно. Вы думаете, что с помощью духов сможете заставить людей любить вас, подобно герою вашего любимого романа. Вот только это не так. Но вам куда легче верить во всю эту чушь, нежели принять тот факт, что вы недостойны любви. И то, что вы делаете ради достижения цели, только доказывает это…       — Вы закончили? — угрожающе сощурившись, раздражённо цедит сквозь зубы Мориц, вопросительно изогнув бровь.       Увлекшись их маленькой словесной дуэлью, она, похоже, заступила за черту, разбередив старые раны в душе мужчины. И кажется, впервые за время их непродолжительного знакомства Надя видит, что Мориц потерял над собой контроль. Всегда сдержанный, осторожный и собранный, теперь он выглядит по-настоящему раздражённым. Во взгляде его читаются нетерпение и злость, а кривой оскал насквозь пропитан желчью и ехидством. И по тону его голоса Надя понимает, что сейчас он нанесёт ответный удар, — сокрушительный и безжалостный.       — Знаете, что забавно, детектив? — желчно усмехается Вриз, обжигая Надю ядовитым, злым взглядом. — То, что вы вновь и вновь ищете повод со мной встретиться. Вы подозреваете меня если не в самих убийствах, то в причастности к ним, и всё же, несмотря на это, приходите ко мне домой. Домой к опасному и жестокому психопату. Но не чтобы арестовать или предъявить обвинения, а чтобы поговорить. — Мориц вновь усмехается, но на этот раз пренебрежительно, издевательски, откровенно глумясь над Зимон. — И что-то подсказывает мне, что никто из ваших коллег не знает, где вы сейчас находитесь. И кажется, я понимаю, почему вы пришли ко мне.       — Вот как? Ну и почему же? — холодно, почти презрительно усмехается Надя, стараясь не выдать себя ни одной эмоцией.       — Потому что во мне вы видите подобного себе, — серьёзно, без тени лукавства или же насмешки, отвечает Мориц, пристально глядя в глаза Зимон.       — Чушь, — небрежно выплёвывает детектив, надеясь, что прозвучало это достаточно убедительно.       На глазах отчего-то выступают слёзы, однако Надя не смеет даже моргнуть, не говоря уже о том, чтобы смахнуть их небрежным движением ладони.       — Разве? — изогнув тонкую бровь, с кривой ухмылкой произносит Мориц и, не дождавшись ответа, продолжает: — Вы одинокая, израненная и сломленная женщина, которая отчаянно нуждается в любви. Вот только ваше представление об этом чувстве настолько извращено, что вы видите любовь в жестокости и похоти, которых в вашей жизни, судя по всему, в достатке. — Мориц натянуто усмехается, наклоняясь корпусом вперёд, заглядывая в блестящие от слёз глаза Нади. — Вы думаете, что любите своего босса и что он любит вас. Но единственное, что вас связывает, — это секс…       — Откуда вы знаете о нас с Грюн… — хочет спросить Надя, однако Мориц лишь нетерпеливо сжимает губы в ответ, награждая её недовольным, укоризненным взглядом, и она тотчас замолкает.       — Нет уж, дайте мне закончить, — строго произносит он, благополучно проигнорировав вопрос детектива. — Вашему боссу нравится трахать вас, это факт. И его чувства к вам можно даже назвать страстью, но он вас не любит. Он никогда не бросит ради вас семью и никогда не увидит в вас кого-то, кроме любовницы. — Неопределённо хмыкнув, Мориц смеряет Надю долгим взглядом, а затем добавляет с ложным сочувствием в голосе: — Всю вашу жизнь вам не хватало любви, и с годами ваше представление об этом чувстве извратилось настолько, что вы начали путать её с обычной похотью. И похоть — самое большее, что вы можете испытывать к человеку, который вам не безразличен. А вот на любовь вы не способны точно так же, как и я.       — Не сравнивайте нас, — чуть ли не скребя зубами от злости, предупреждающе протягивает Надя, в глубине души понимая, что сказанное Вризем — правда. От первого и до последнего слова. — Вы не способны понять человеческие чувства. Вы больной, искалеченный…       — А вы, значит, здоровы? — зло усмехается Мориц, приковывая к лицу Нади едкий и вместе с тем гневный взгляд. — Очнитесь, вы так же больны, как и я. Вы пытаетесь выставить меня моральным уродом, извращенцем, не способным на любовь и сострадание, а сами сидите передо мной и мечтаете о том, как бы я вас трахнул, — пугающе спокойным, даже холодным тоном констатирует он и, заметив возмущённый, чуть ли не яростный взгляд Зимон, добавляет с глумливой ухмылкой, лукаво сощурившись: — Я знаю, как пахнет возбуждение, поверьте. И именно этот запах вы сейчас источаете. Интересно даже, что вы уже успели себе нафантазировать. Может, поделитесь своими грязными мыслишками, детект…       — Заткнитесь! — вскочив с кресла, гневно выплёвывает Надя, не в силах больше терпеть сыплющиеся на её голову хлёсткие и меткие удары.       Всё сказанное Морицем — правда, и от этой мысли Наде становится невыносимо гадко, больно, тошно. От осознания собственной порочности и ничтожности. От осознания того, что этот человек видит её насквозь. Но ещё неприятнее от мысли, что он прав: они действительно похожи. Вот только если Мориц де Вриз не стыдится собственной порочности, то она с завидным упорством продолжает играть роль холодной и беспристрастной женщины, что испытывает отвращение ко всему низкому и грязному.       Какой нелепый и дешёвый фарс!       — Ну уж нет, — захлопнув дверь прямо перед носом Нади, тянет Мориц, рукой преграждая ей дорогу.       — Отойдите, — угрожающе цедит Зимон, со злостью смотря в холодные, лишённые каких бы то ни было эмоций глаза мужчины.       — Но вы ещё не получили то, за чем пришли, — наклонившись к уху детектива, шёпотом произносит Мориц, рефлекторно вдыхая исходящий от неё запах.       О, как он любит этот аромат… Любовь, страсть, ревность, отчаянье и одиночество — столько чувств, собранных в одном флаконе. Ароматом, что источает эта удивительная женщина, Мориц никогда не насытится, сколько бы раз его ни вдыхал.       В Наде Зимон бурлит необузданная страсть — тёмная, порочная, пропитанная феромонами и секрецией. Её взгляд выражает протест и негодование, однако тело, густо пахнущее возбуждением, охотно подаётся навстречу грубым и требовательным прикосновениям, выдавая истинные желания женщины.       Мориц вжимает Надю лицом в стену, грубо заламывая руку за спину. Он ждёт, что она взбрыкнёт, попытается вырваться, но, к собственному удивлению, не чувствует ни малейшего сопротивления с её стороны. Прошипев сквозь стиснутые зубы, Надя покорно прижимается щекой к стене, плотно смыкая веки. Из груди почти вырывается постыдный стон, однако она вовремя преграждает ему путь, безжалостно вжав зубы в нижнюю губу. Короткая вспышка боли отзывается хорошо знакомой пульсацией между ног.       Мориц надавливает на Зимон своим телом, вжимаясь пахом в обтянутые джинсовой тканью бёдра. Нетерпеливо, резко, почти яростно он спускает джинсы до колен, царапая металлическими пуговицами кожу, обнажая аккуратные полушария ягодиц и тёмный треугольник волос на лобке. Медленно проведя ладонью вниз по животу Зимон, Мориц грубо и бесцеремонно разводит её бёдра, ныряя пальцами внутрь.       Пальцы легко скользят по тёплым складкам, и Мориц, почувствовав на них липкую влагу, довольно усмехается. И всё-таки он не ошибся: детектив действительно хочет его. И желание её настолько очевидно, что это даже льстит.       Уткнувшись подбородком в плечо Нади, Мориц проникает в неё двумя пальцами, большим растирая влажные складки и порой надавливая на клитор. Двигаясь быстро, резко, даже грубо, он срывает с её губ несдержанные, грязные стоны. Надя дышит громко, порывисто и горячо и инстинктивно подаётся бёдрами навстречу мозолистым пальцам, прижимаясь щекой к стене.       Движения пальцев становятся резче, грубее, требовательнее. Продолжая вжимать Надю в стену, Мориц оттягивает и пощипывает набухшие складки, дразня большим пальцем клитор. Стоны, что вырываются из груди Зимон в ответ на его действия, ласкают слух парфюмера, отзываясь довольной, многообещающей улыбкой на лице.       Он ещё и не так стонать её заставит…       Стиснув зубы, Мориц с жадностью втягивает густой, пропитавшийся терпким возбуждением воздух и, нетерпеливо облизнув сухие губы, убирает ладонь, размазывая по пальцам смазку. Надя не успевает даже возмутиться — схватив её за плечи, он грубо толкает её на диван. И она, запутавшись в джинсах, ударяется головой о подлокотник. Стиснув зубы от короткой вспышки боли, Надя прожигает его злым, почти свирепым взглядом, на который Мориц отвечает кривой ухмылкой.       Он ведёт себя с ней, как с дешёвой потаскухой, нисколько не заботясь об её чувствах и желаниях. И Надя, к собственному стыду, ловит себя на мысли, что ей это даже нравится… Нравится его грубость, бесцеремонность и нетерпение, сквозящие в каждом движении. Нравится, как он смотрит на неё, — пренебрежительно и надменно. И даже издевательская ухмылка, искажающая его губы, не вызывает в ней злости, наоборот, разжигает желание…       Продолжая ухмыляться, Мориц скользит по ней пристальным, жадным взглядом, исследуя, запоминая. И Надя, несмотря на ноющее неудовлетворение, терпеливо ждёт, не произнося ни слова. Бесстыдно развалившись на диване, она смотрит на него исподлобья, растянув губы в так несвойственной ей улыбке, — развязной и лукавой. Заметив эту улыбку, Мориц коротко усмехается и, подойдя вплотную к дивану, грубо, рывками стягивает с Нади джинсы.       Опустившись перед ней на колени, Мориц широко разводит её ноги, а затем резко дёргает её на себя, принуждая придвинуться ближе к краю, упершись пятками в стол. И Надя, изнывая от предвкушения, охотно подаётся вперёд, впиваясь пальцами в мягкий подлокотник.       Одарив Зимон тяжёлым, плотоядным взглядом, Мориц забрасывает её ноги себе на плечи, впиваясь пальцами в бёдра, оставляя на них красные пятна. Не тратясь на поцелуи и ленивые поглаживания, он накрывает ртом горячую и влажную от выделений плоть, грубо, бесцеремонно вторгаясь языком внутрь. Низ живота вмиг сводит сладкой судорогой, и Надя, несдержанно простонав, неосознанно толкается бёдрами вперёд. Мориц реагирует в то же мгновение: нещадно, до боли стиснув пальцами бёдра Зимон, тем самым удерживая её на месте, он нарочито медленно скользит языком вдоль тёмно-розовых складок и, надавив кончиком на бугорок клитора, накрывает их губами, принимаясь настойчиво, требовательно посасывать.       Удовольствие сладкой судорогой сводит низ живота, и Надя, блаженно простонав, откидывает голову на спинку дивана, жадно ловя ртом сгустившийся воздух. А Мориц, видя, какой эффект производят его действия, не останавливается ни на секунду, изводя женщину непристойными, грязными ласками. Вылизывая и жадно посасывая чувствительный бугорок, он смотрит исподлобья на Зимон, любуясь искажённым гримасой наслаждения лицом.       Да, такой она нравится ему определённо больше: раскованной, страстной, с закатанными от удовольствия глазами, с пылающим и поблёскивающим от пота лицом, с жадно хватающими воздух губами. Надя бесконтрольно, почти отчаянно подаётся бёдрами навстречу его губам и языку, дугой выгибаясь на диване, вдавливая пятки в край стола. Она уже на пределе… Ещё немного, и Морицу понадобится что-то, куда более эффективное, чем руки, чтобы удержать её на месте.       Впрочем, и сам парфюмер уже на пределе. От насыщенного солоновато-сладкого вкуса на языке, от густого и терпкого запаха, который он вдыхает с жадностью, едва ли не рыча от удовольствия, от стонов, что вырываются из груди Зимон, Мориц распаляется только сильнее. Возбуждение тугим пульсирующим узлом собирается в паху, принося дискомфорт, даже боль, принуждая двигаться резче, нетерпеливее.       Накрыв ртом набухшие складки, Мориц медленно и с нажимом скользит языком между ними, а затем вновь принимается посасывать клитор — настойчиво и жадно. И спустя минуту Зимон, прогнувшись в пояснице, резко вскидывает бёдра и, задев ногами стол, вскрикивает от удовольствия, хватаясь рукой за короткие волосы на затылке Морица. Её тело, горячее и потное, мелко дрожит от только что испытанного оргазма, и ей с трудом удаётся сконцентрировать взгляд на поднявшемся на ноги парфюмере, что смотрит на неё с надменной, самодовольной ухмылкой, небрежно вытирая ладонью блестящий от слюны и выделений рот.       Окинув Зимон тяжёлым взглядом, Мориц тянется к пуговицам на своей рубашке, чуть подрагивающими пальцами расстёгивая одну за другой. Сняв с себя рубашку, он небрежно бросает её на пол, снова подступая к дивану. Зимон наблюдает за ним из-под полуопущенных век, неосознанно скользя языком по губам, чувствуя нестерпимую сухость во рту.       Расстегнув ремень, Мориц спускает штаны вместе с боксерами, высвобождая налившийся кровью, болезненно пульсирующий член. От прикосновения воздуха к разгорячённой коже становится чуть легче, и Вриз, облегчённо — почти блаженно — выдохнув, опускает взгляд на Зимон. Она смотрит на него жадно, почти похотливо и, будто желая подразнить его, разводит ноги шире, нарочито медленно скользя ладонью по промежности. Мориц в ответ на её выходку лишь усмехается, однако взгляд его остаётся непроницаемым, даже небрежным.       Наклонившись к Наде, Мориц грубо стискивает ладонью её волосы, резко дёргая её на себя. И она, судорожно, со свистом втянув воздух, подаётся вперёд, упираясь коленями в мягкое сиденье. Поймав на себе голодный и нетерпеливый взгляд Вриза, Зимон лукаво выгибает бровь и, сжав пальцы на мужских бёдрах, касается губами головки члена, пробегая по ней языком. В ответ на её действие парфюмер громко и протяжно выдыхает, откидывая голову. Пальцы его сильнее — до боли — стискивают тёмные пряди, призывая возобновить ласку. И Зимон, довольно ухмыльнувшись, касается языком горячей, покрытой выпирающими венами кожи, оставляя влажную дорожку от основания до головки, а затем вбирает член в рот, сантиметр за сантиметром, плотно обхватывая его губами.       Из груди Вриза вырывается прерывистый стон. Судорожно выдохнув, он надавливает рукой на затылок Нади — приказывая, требуя. И когда она, шумно выдохнув через нос, глубже заглатывает его член, задевая зубами чувствительную кожу, Мориц уже не сдерживает себя. Глухо простонав, он рефлекторно толкается бёдрами вперёд, вынуждая Надю принять его ещё глубже. И она, впившись пальцами в ягодицы парфюмера, медленно скользит ртом по члену, вверх-вниз, то плотнее обхватывая твёрдый ствол у основания, то облизывая и посасывая головку, наслаждаясь его солоновато-горьковатым вкусом.       К немалому удивлению Морица, ртом детектив Зимон работает мастерски — далеко не с каждой шлюхой ему было так хорошо. Хотя, возможно, тут дело вовсе не в мастерстве, а в ней самой…       Так горячо, тесно, влажно — так чертовски хорошо! Хочется сильнее сжать волосы на затылке детектива и, резко толкнувшись бёдрами, кончить ей в рот. И всё же Мориц заставляет себя остановиться. И останавливает Надю, нетерпеливо дёрнув её за волосы.       Не произнося ни слова, Мориц грубо хватает Надю за талию и, не дав ей даже пискнуть от неожиданности, резко разворачивает её спиной к себе. Упершись коленями в сиденье, он наваливается на неё сзади, вдавливая своим телом в спинку дивана, и Зимон, громко выдохнув, впивается пальцами в подушки, напрягаясь.       Подхватив пальцами край тёмно-синей рубашки, Мориц нетерпеливо стягивает её через голову Нади, тут же отбрасывая в сторону, как ненужную тряпку. От бюстгальтера он не избавляется — только приспускает его, открывая доступ к упругой груди. Медленно проведя горячей ладонью по спине детектива, Мориц требовательно надавливает на поясницу, принуждая её прогнуться, призывно приподняв округлые ягодицы.       Удовлетворённо хмыкнув, Мориц раздвигает ладонями упругие полушария и проводит головкой члена между ними, размазывая преякулят. И стоит только Наде нетерпеливо дёрнуться назад, шире разведя дрожащие от возбуждения колени, как он резко, с влажным шлепком толкается в неё, срывая с её губ порывистый стон. Она вся сжимается внутри, плотнее обхватывая твёрдый член, и Мориц, прижавшись лбом между её лопаток, глухо мычит сквозь стиснутые зубы. А затем совершает новый толчок, размашистый и грубый, и, сдавив ладонью горло Зимон, вжимает её лицом в спинку дивана, заглушая протестующий стон.       И Надя понимает, что теперь Морицу глубоко плевать, нравится ей происходящее или нет. Она уже получила свою порцию удовольствия, и парфюмер больше не намерен сдерживаться и подстраиваться под неё — он и так долго ждал. Даже дольше, чем привык.       Продолжая сдавливать горло Зимон, Мориц массирует свободной ладонью её грудь, больно щипая и выкручивая острые пики сосков. И Надя, вжимаясь лицом в мягкую спинку дивана, шипит сквозь стиснутые зубы, покорно подаваясь бёдрами навстречу грубым и быстрым толчкам и сильнее прогибаясь в пояснице.       Движения Морица резкие, жёсткие, почти болезненные. Вдавив Зимон своим телом в диван, он беспощадно врывается в неё, растягивая, заполняя собой, и каждый его толчок сопровождается громким влажным шлепком.       Детектив стонет громко, несдержанно и протяжно и, нещадно кусая мягкую спинку, рефлекторно сжимает стенки влагалища, усиливая обоюдное удовольствие. Понимая, что долго не продержится, Мориц опускает ладони на талию Нади и, больно впившись пальцами в кожу, рывками дёргает её на себя, оставляя на внутренней стороне бёдер красные пятна.       Последние несколько фрикций получаются беспорядочными, порывистыми, почти небрежными. Часто и громко дыша, Мориц надавливает двумя пальцами на клитор, и Надя, резко дёрнувшись, сжимает его член, вскрикивая от наслаждения. Один резкий толчок, и Вриз кончает следом за ней, изливаясь на её ягодицы.       Отстранившись от Зимон, Мориц лениво опускается на диван и, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, смотрит на неё из-под полуопущенных век. Его штаны сползли до колен, однако он даже не думает о том, чтобы натянуть их, прикрыв пах. Нет, Мориц расслабленно лежит на диване, закинув руку за голову, и, не говоря ни слова, смотрит на Надю — внимательно, испытующе, почти выжидательно.       Надя же, салфеткой стерев с ягодиц сперму, опускает голову на второй подлокотник и, пытаясь уместиться на небольшом диване, бесцеремонно забрасывает одну ногу Морицу на плечо, а другую — на спинку. Она почти уверена, что ему придётся не по душе такая выходка, однако Вриз, вопреки её ожиданиям, даже бровью не ведёт.       После того, что между ними было, глупо робеть и вздрагивать от каждого прикосновения.       Тишину, что воцаряется между ними, ножом можно резать — настолько она плотная, тяжёлая. И всё же никого из них не тянет на поболтать, как это обычно бывает после хорошего секса. Они просто смотрят друг на друга, погружённые каждый в свои мысли: Зимон думает об отношениях с Грюнбергом, а Мориц — о Зимон. А точнее, о том, как чудесно было бы сохранить себе на память её аромат, который после испытанного дважды оргазма казался ещё насыщеннее и изысканнее.       Если бы она позволила ему сделать это, он бы носил получившийся флакончик у самого сердца, лишь изредка позволяя себе вдыхать желанный аромат.       Но она не позволит — Мориц уверен в этом. А потому даже не предлагает, продолжая задумчиво рассматривать её расслабленное и довольное лицо, непроизвольно скользя пальцами вверх-вниз по внутренней стороне её бедра.       Зимон уходит спустя минут десять, не больше. Без объяснений, оправданий и пустых, ничего не значащих слов — просто встаёт с дивана и, подобрав с пола вещи, спешно натягивает их на липкое от пота тело, чувствуя на себе пристальный взгляд парфюмера.       — Я так понимаю, вы не станете сотрудничать с нами? — как бы невзначай спрашивает Надя, уже стоя у входной двери, на что Мориц лишь криво усмехается, бросая на неё многозначительный взгляд.       — Думаю, вы и без меня очень скоро всё поймёте, детектив, — отвечает он, вызывая на губах Зимон сдержанную улыбку.       Не произнеся больше ни слова и даже не попрощавшись, Надя Зимон уходит, негромко хлопнув за собой дверью. Мориц же, шумно выдохнув, устало прикрывает глаза, позволяя задумчивой — почти печальной — улыбке тронуть его губы.

***

      После завершения расследования детектив Зимон ни разу не видится с Морицем де Вризем.       Единственный человек, который мог бы подтвердить причастность парфюмера к совершённым преступлениям, кончает жизнь самоубийством, выстрелив себе в голову. Не без помощи Зимон…       Приехавший на место преступления Грюнберг находит Надю на крыльце дома. Прижавшись щекой к перилам, она отрешённо смотрит перед собой и, сжимая в руке пистолет, изредка всхлипывает.       — Бреттшнайдер и психолог мертвы… Надя, что здесь произошло? — опустившись перед ней на корточки, негромко спрашивает Грюнберг, поражённый открывшейся ему картиной. Однако Надя не отвечает — даже не смотрит на него. И он, разозлившись, хватает её за плечи и, грубо встряхнув, едва ли не кричит ей в лицо: — Фрау Зимон, что, чёрт возьми, здесь произошло?!       — Она убила Бреттшнайдера — сказала, что он пытался изнасиловать её. Это он убивал для неё людей… — играя роль испуганной жертвы, сбивчиво, треснувшим, дрожащим голосом отвечает Зимон, смотря на Грюнберга блестящими от слёз глазами. — А потом она застрелила себя. Сказала, что не хочет в тюрьму, и потом… Я ничего не могла сделать — всё произошло так быстро. — И Надя, вцепившись пальцами в мужское пальто, разражается судорожными и громкими рыданиями, с каждой секундой всё больше вживаясь в роль жертвы.       — Ну, всё хорошо, — желая успокоить Надю, тихо, почти нежно произносит Грюнберг, гладя её по голове. — Тш-ш, всё хорошо… Мы со всем разберёмся. Всё будет хорошо… — И Надя, уткнувшись ему в плечо, улыбается — лукаво, торжествующе, почти безумно.       Показания Зимон подтверждают судмедэксперты, и с неё снимают подозрения в убийстве Лидии Зуханов. Полиции также не удаётся установить связь Морица де Вриза с Лидией Зуханов и Йенсом Бреттшнайдером, а потому с него снимают все подозрения в соучастии в преступлении. А спустя две недели Надя совершенно случайно узнаёт от Кёлера, что парфюмер улетел во Францию и, похоже, надолго. Однако эта новость не вызывает в душе Зимон никакого отклика. Услышав её, она даже в лице не меняется.       А разве могло быть иначе?       Надя говорит себе, что теперь всё будет, как прежде, но, когда Грюнберг предлагает возобновить их отношения, она отказывает ему, решительно и без колебаний, чем вводит его в замешательство. Не раз потом он пытается переубедить её: настаивает, даже требует — но каждый раз слышит в ответ твёрдое «нет», красноречиво свидетельствующее о том, что между ними всё кончено. Теперь уже навсегда.       Но не потому, что в ней резко просыпается совесть, — нет. Просто Грюнберг становится ей неинтересен. И спустя месяц безуспешных попыток вернуть Зимон он наконец оставляет её в покое. И хотя их по-прежнему связывает работа, отношения между ними резко портятся — становятся холодными, даже враждебными.       В целом же ничего в жизни Зимон не меняется. Она, как и прежде, расследует преступления, с головой погружаясь в работу. Как и прежде, раз в неделю посещает психолога. Просто потому, что так положено. Как и прежде, каждое утро выходит на пробежку, а после — покупает себе кофе.       Так проходит полгода.       И вот как-то раз в дверь её дома звонят, и Зимон, спешно обмотав полотенцем мокрую голову и набросив на тело халат, открывает незваному гостю, которым оказывается молодой курьер.       — Вы фрау Зимон? — спрашивает паренёк и, получив в ответ молчаливый кивок, продолжает: — Вам посылка из Франции. Распишитесь, пожалуйста. — Услышав это, Зимон удивлённо приподнимает бровь.       Вот чего она точно не ожидала, так это посылки из другой страны.       — А кто отправитель? — чирикнув в протянутом ей листе, интересуется Зимон, принимая из рук курьера небольшую коробку.       — Не указан, — бегло взглянув в документ, бросает курьер и, приветливо улыбнувшись Зимон, добавляет: — Всего хорошего!       — Спасибо… И вам, — растерянно отвечает Надя и, даже не взглянув на курьера, заходит в дом, закрывая за собой дверь.       Повертев коробку в руках, Надя ставит её на столешницу и, отыскав на кухне ножницы, аккуратно разрезает скотч. В нос тут же ударяет насыщенный и яркий аромат духов. Недоумённо нахмурившись, Зимон заглядывает в коробку. Любопытный взгляд тотчас цепляется за аккуратно перевязанную ярко-красной лентой книгу, и Надя невольно улыбается, прочитав название: «Парфюмер. История одного убийцы», Патрик Зюскинд.       Взяв книгу в руки, Надя осторожно, с необъяснимой нежностью касается шершавой обложки, только спустя несколько секунд замечая на красной ленте записку, на которой аккуратным почерком выведено: «До новой встречи, детектив».       И эти несколько слов вызывают на лице Нади радостную, едва ли не блаженную улыбку. Невольно прикусив губу, она вновь заглядывает в коробку и, к собственному удивлению, обнаруживает на дне её небольшой флакончик из тёмного стекла с выгравированной на нём надписью. Дрожащей от волнения (и предвкушения) ладонью Зимон достаёт его из коробки и, прочитав название, легко усмехается, касаясь пальцами губ.       Опустившись на диван, Надя кисточкой оставляет на запястье — прямо вдоль вены — тончайший слой духов. Аккуратно помахав ладонью в воздухе, она медленно, словно в нерешительности, подносит её к лицу и, жадно вдохнув получившийся аромат, закатывает глаза от наслаждения. Из груди Зимон вырывается полувздох-полустон, и она, откинув голову на спинку дивана и расплывшись в блаженной, чувственной улыбке, крепко сжимает в ладони пузырёк.       И всё-таки Мориц де Вриз был прав: «Одиночество» — прекрасное название для духов…