7

***

Воздух в лесу, сколько я себя помню, всегда был тяжёлым, вязким как болотная жижа, и настолько же вонючим. Аромат вокруг витал премерзкий, гнилостный и въедливый, насквозь пропитанный страхом. Временами казалось, что последнее — моё наследие, насильно вытравленное этим миром наружу, лишь бы внутри не осталось ничего кроме отчаяния и упрямства. И всё вокруг — во мне и снаружи — имело цвет настолько чернильно-чёрный, что разбирать всё приходилось по оттенкам, отличающимся незначительными каплями крови и слёз. Потому, когда свет на моём пути начал пробиваться сквозь необъятную крону деревьев и привносить в окружение оттенки чуть более светлые, чем бесконечная тьма, я нашла картинку перед глазами несколько забавной. Ведь даже воздух здесь, как оказалось, был до невозможного знакомым, железным и звенящим. На поляне, подсвеченной намёком на солнце — или луну, я не знала, не помнила в чём разница — лежало мёртвое, человеческое тело, окружённое птицами, чьё оперение несло в себе кусочек тьмы, знакомой и давно вросшей в кости, кожу и душу. Мне казалось ироничным, что отпечаток леса — ставший птицами словно в насмешку мне же — с таким аппетитом поедает того, кто посмел обмануться тишиной здешних мест, пришедший даже без оружия. Особенно с учётом, что на поляне было до обидного громко и светло — может, темнее, чем лес предстал перед мной изначально, но светлее, чем когда либо был воздух в самой глубине проклятого места. Потому к телу я приближаться не спешила, так и застыв неподвижно, пародируя окружающие деревья, сливаясь с корой и силясь не зажмурить слезящиеся глаза — уж больно непривычны были намёки на цвета для того, кто десятилетиями любовался отблеском жестокой жажды в чёрных глазах животных, покрытых тёмной шкурой. И всё вглядывалась в первого человека, что встретился мне на пути. Почему-то смешным не казалось, что даже люди, найденные здесь, будут вынужденны подстроиться под окружение — сгнить либо душой, либо телом. Поэтому я и подошла к обглоданному трупу лишь тогда, когда птицы оставили от того только кости и рваную шкуру, которую я спустя мгновение смогла опознать как одежду. Собственные пальцы даже в столько скудном свете резко выделялись на фоне потемневшей от крови ткани. Бледные фаланги не дрожали и не гнулись в испуге, оставаясь уверенно неподвижными, хоть внутри меня всё обмирало от потрясения и ужаса. Я так давно не видела своё тело, что позабыла, что сама отличаюсь от местных тварей, что не покрыта чернеющей чешуёй или шерстью, а те мне заменяют шрамы и неверно сросшиеся кости. И это открытие словно что-то надломило во мне, заставило взглянуть на труп иначе, невольно сравнить ранее увиденное и с нервным трепетом представить на месте голых костей саму себя. Мёртвую, бездыханную и пропитанную кровью, лишившуюся жизни от того, что не повезло, что зашла не в то место в неподходящее время. Именно тогда в груди впервые за года проснулось нечто, спустя десяток минут опознанное мной как сочувствие. Я не жалела мертвеца, потому что не могла ему помочь, но сожалела о том, что тот умер. И эгоистично радовалась, что в своё время мне повезло больше, а лес не породил подобную мне тварь, способную стать конкурентом. На пресловутого компаньона или напарника, что сопровождал бы меня, не могла даже надеяться — этот мир не спешил протягивать мне что-то более ценное, чем ненужное бессмертие и тараканью живучесть. Он бы лишь подгадил на последок, отыгрываясь за последние года удачи. Тихо фыркнула, осмелев от злой насмешки над собой и всеми, кто мной не являлся. И принялась за мародёрство. После я почти не думала, лишь механически следила за окружением и стягивала со своего нового молчаливого знакомого окровавленные тряпки, чтобы самой облачиться в них — к людям стоило выходить чуть более человечной, чем я себя чувствую на самом деле. И одежда, хоть и такая, была бо́льшим, нежели старая шкура. А так же, — в глубине разума что-то едко скалилось и цедило сквозь сжатые зубы — там, где будут люди, меня не сразу прогонят, если я явлюсь в одежде их потенциального знакомого, что решил уйти в проклятый лес. Сначала спросят о нём, но я не знаю и не помню языка — им придётся изначально научить меня их слышать, если пожелают получить ответ. А человек, что понимает окружающих и умеет им подражать, проживёт дольше. Даже если человеком его назвать сложно.

___

Вокруг постепенно становилось ярче, но я предварительно додумалась оторвать кусок найденной ткани и намотать на лицо, скрывая глаза и приглушая бьющий по чувствительному зрению свет. Не хотела ослепнуть от того, что не учла резкую перемену освещения, поэтому и кровь на импровизированной повязке не смущала. Неровно остриженные и тяжёлые от бурой жидкости волосы спадали поверх лица, тоже защищая глаза и спасая меня от жизни в вечной тьме — слепоту бы я не вынесла. Собственная рука показательно зажимала рваную рану на боку, а несколько мелких царапин оплетали плечи и ноги. Я осознанно оставила себе раны, рассудив, что человек, пришедший в одежде знакомого и покрытый чужой кровью, а так же человек, пришедший в одежде знакомого, но утопающий в крови от своих ран — разное, и реагировать на две эти ситуации будут иначе. Меня же эти ранения не стесняли, лишь вызывали оттенок ностальгии по годам, когда любой второй хищник леса был способен вырвать мне конечность. И они вырывали, разве что заживало всё на мне не по-людски быстро. Иногда меня даже посещали сомнения, что из-за этой грёбанной живучести мне суждено веками ползать среди чёрных ветвей и давиться бурой кровью. Потом внутренний голос, мой единственный собеседник, насмешливо сравнивал меня с монстрами, что могли регенерировать прямо во время драки, спокойно отращивая себе новые конечности и головы. Я же кривилась и скалилась в досаде, но своими способностями предпочитала пользоваться. Вот и теперь, идя туда, где воздух становится легче, а тонкого слуха касаются отголоски некого копошения, — это называется жизнью и чем-то напоминает шелест опарышей в глазницах трупов — я собиралась использовать свои умения и особенности. Стиснула зубы, срываясь на медленный бег, специально заваливаясь и, пересилив инстинкт молчать, вскрикнул, привлекая внимание. А после заставила своё тело расслабиться и упасть на землю, покрытую травой — не колючей и острой, как клыки волков', а мягкой, словно нежный пух у мелких монстров. На громкие выкрики — что для меня звучали оглушительно — не реагировала, лишь пару раз дёрнула вечно искусанными губами и окончательно обмякла, отдавая тело на растерзание люду, но сознания как такового не теряя. Я всё ещё думала, анализировала происходящее и внимательно прислушивалась. Вокруг кружили люди, такие громкие и поражающе заметные, пахнущие чем-то сладким и вкусным, совсем не схожим с кровью. Они без должного страха приближались к моему телу, игнорируя возможную опасность, и, кажется, веря моему маленькому спектаклю. Чужие сердца бились в унисон, такие маленькие, но совсем-совсем не тихие, а голоса, наполненные забытыми мне эмоциями, что-то попискивали на неизвестном языке. В какой-то момент, упущенный мной из-за охватившего ошеломления, мою «бессознательную» тушу подняли с уже промокшей от крови земли, будто специально не трогая горящие раны. Так аккуратно, словно не понимали, что держат так близко к сердцу и уязвимой шее — я могла в любой момент забрать их жизнь, те бы ничего и не поняли. И знание того, что кто-то столь слабый и беззащитный с такой аккуратностью цепляется за меня, желая причинить меньше боли, и, кажется, спасти, сбивало с толку и заставляло глаза ныть от позабытой боли. Лишь когда моё едва дышащее от иррационального испуга тело умастили на чём-то мягком и гладком, а сухонькие, морщинистые руки начали стягивать с меня чужие тряпки, я поняла, что глаза мои жжёт не столько из-за яркости, сколько из-за слёз. Почему-то именно в этот момент мне стало очень страшно — я боялась тех чувств, что здешние обитатели, так отличающиеся от жителей леса, пробудили во мне лишь спустя минуты встречи. Я даже не поговорила с ними, но уже сломалась под раскрытыми руками старушки, пахнущей травами и сладостью — так, кажется, пах хлеб. Но лежала неподвижно, всё ещё полностью расслабив тело, разве что готовая в любой момент кинуться на того, кто может представлять мне угрозу. Ведь лес был отличным учителем и главным его уроком являлась вечная настороженность. Всем обитателям тьмы было известно, что даже слабых нельзя недооценивать. Особенно, когда их много. Брови против воли дрогнули, едва уловимо, но я поспешила разгладить выражение лица. Ладонь неизвестной аккуратно отодвинула волосы со лба и принялась отдирать засохшую повязку с глаз. Всё это время старушка что-то поскрипывала ласковым голосом, а я поняла, что в месте, где меня положили, стоит полумрак, всё ещё неприятный глазам, но не выжигающий так, как это делало солнце, стоило мне только ступить из леса. Тихий вдох потонул в чужой бессвязной, непонятной мне болтовне. Я была потеряна, даже вечно напуганная и скептическая часть моего сознания игнорировалась не так сильно, как обычно — внутри всё сжималось от напряжения, потому что я не понимала причины, по которой ко мне столь милосердны. В конце концов, я никогда не могла верить тем, кто безосновательно добр. Даже если очень хотелось.

***