6

***

Я не помнила лиц родных или их имён, лишь временами выхватывала из памяти отпечатки тёплых эмоций, увы, уже не способных согреть — руки оставались бледны и холодны, а губы наверняка давно уже приобрели голубой оттенок. Я не могла точно определить сколько нахожусь в этом лесу, снедаемая унынием и безнадёгой, вынужденная поедать сырое склизкое мясо и глотать чёрную воду. Лишь временами нервно, с неким надрывом цеплялась за некого читателя, как в лихорадке повторяя себе про красный цвет и следующую за ним безопасность. А также, как иногда казалось, медленно умирала, оставляя на месте себя лишь бездумное, бессмертное и желающее сражений тело. И не важно, что борьбу я никогда не любила. Потому что теперь это имело не больше значения, чем мой бывалый альтруизм, сгнивший давным-давно. Тряхнула головой, выгоняя лишние мысли, рассеивающие и так надломленное внимание к окружающему миру. В горле першило, чесалось и болело. Выдохи дрожали, а вдохи с трудом пробивались в грудь. Я чувствовала себя так, словно лёгкие забили пеплом. И чёрт пойми что могло сгореть — чёрное дерево с такой же тёмной листвой или остатки надежды на спокойную жизнь. Надежды выбраться из леса. И чего-то ещё, вроде желания встретить кого-то и узнать, что же такое «красный», судорожно мелькающий в воспалённом сознании. Память трескалась и рассыпалась пеплом, который, возможно, и являлся причиной затруднённого дыхания. Бессильно открыла рот, пытаясь ухватить капли необходимого кислорода. И с трудом сдержала болезненный стон, привычно проглотив все звуки. Мутным взглядом окинула округу, продолжая зажимать рану на руке — уродливую и глубокую, доходящую до кости и разрывающую мышцы. Капли тёмно-бурой крови беспрерывно скатывались из-под пальцев, постепенно немеющих от натуги. Но вокруг теперь было тихо и привычно, почти безопасно. Разве что кровью пахло до того сильно, что даже мне, научившейся дышать железом, становилось плохо. Чуть прикрыла беспорядочно бегающие по окружению глаза, слепо уставившись на бывшего противника. Мёртвого недо-ящера, исполосованного теперь поломанной железкой, ранее служившей мне мечом. Тихого, теперь такого же, как и всё в этом проклятом лесу. Зажмурилась, с отчаянием понимая, что невольно обратилась к слуху, почти что бесполезному в этих краях, давно забывших о перезвоне жизни. Я терпеть не могла эту вынужденную глухоту и необходимость всегда смотреть вокруг, пытаться заприметить в абсолютной тьме противника или жертву. Не переносила чёрную листву и тёмные оттенки иных красок, словно выцветающих и подстраивающихся под местные палитры. И буквально ненавидела то, что уже давно привыкла к этому и стала считать нормой. Медленно поднялась, безразлично окинув взглядом огромную тушу и лежащий рядом с ней осколок меча, тихо треснувшего во время сражения. Руку с раны так и не убрала, опасаясь того, что конечность просто отвалится, отказавшись держаться на оставшихся огрызках плоти. Поэтому медленно двинулась дальше в темень даже менее подготовленной, чем раньше — одна рука и никакого оружия. Тихо выдохнула, давясь несуществующим пеплом и сдерживая желание завалиться в жёсткую траву, мешая грязь со своей и чужой кровью. И продолжила бесконечный путь по давно знакомому лесу. Лишь позволив себе малую слабость — вернуться и схватить осколок верно прослужившего меча. Такого же тёмного от бесконечной крови, как и всё вокруг.

___

Во всех жизнях моя кожа была до безумия чувствительной и нежной, хранила на себе отпечатки складок одежды и краснела от малейшего трения. Это мешало всегда и везде, раздражало и вызывало уныние. Лишь руки были часто ранены, ибо служили любимой игрушкой моего домашнего животного, кличку которого я не могла вспомнить, сколько бы не напрягала мозг. Теперь же шрамы множились, слоились и глядели выразительными рубцами, покрывая ранее нетронутую — и всегда-всегда чувствительную — кожу. Раньше я бы посмотрела на них и тихо фыркнула, позабавленная подобными узорами. Теперь меня это не трогало, совсем не тревожило и не цепляло. Я просто хотела выбраться из леса да забыть его как страшный сон. Даже если понимала, что эти десятилетия никогда не покинут меня, будут мерещиться тенями и образами, посещать сны и явь. А годы всё шли, текли беспрерывной рекой и путали следы, перемалывая разум и склоняя здравомыслие ко дну. Но я не менялась, застыв одним образом на подобии детского рисунка, когда-то спрятанного и забытого, вынужденного пылиться за шкафом до тех пор, пока бумага не начнёт самостоятельно крошиться. А потом — в один из дней, наполненных бесконечными сражениями и тошнотой, вросшей в кости — старый, серьёзно затупившийся осколок расцвёл тьмой. Кончик старого меча, когда-то поломанного мной по неосторожности при борьбе с противником, — я не могла вспомнить с каким именно —покрылся чернью тихо, послушный местный устоям. Тьма не была жидкой или слишком рассеянной, а её восхождение по лезвию напоминало распространение молока в чаше чая — завораживающе и туманно. А ещё полезно. В дальнейшем практика показала, что сия дымка рождалась в моменты моей ментальной уязвимости, когда отчаяние подкрадывалось слишком близко к всё ещё бьющемуся сердцу, стоя в шаге от возможности пожрать меня целиком. Но, возможно, во мне жила нотка мазохизма или слабоумия, ведь подобное открытие меня не напугало, а раззадорило. Ведь, как оказалось, моё отчаяние, покрывшее затупившийся с годами огрызок оружия, для местных было сродни яду. Прочные шкуры резались легко, так же просто, как собственная кожа расходилась под когтями крупных хищников. Полностью затуманенный меч был прочнее стальных листьев некоторых растений, ранее служивших мне разделочными ножами. А мой поломанный смех — хоть всё ещё чуть более громкий, чем дыхание — становился для местных всё более привычным явлением. Временами я позволяла себе говорить даже не во время дождя, чувствуя невозможный трепет от осознания того, что теперь имею право издавать звуки, словно сама являюсь самой опасной тварью этого леса. И пользовалась этим, хоть и не наглела — лишь перед сном тихо молила читателя не закрывать историю и простить мне эту слабость. Извинить мне мой же восторг от чего-то столь простого, как возможность шептать вслух. И позволить дальше цепляться за расплывчатый образ, возможно даже выдуманный лихорадочным сознанием, но не позволивший окончательно лишиться рассудка. Рассудка хрупкого настолько, что ещё десяток лет тьмы мог окончательно его — и меня следом — разрушить. Ведь то, что родится на месте поломанной Чхве Хан, будет таким же, как и все твари здесь, как и сам воздух, пропитанный страхом и молчанием. Потому что на месте мёртвой девушки останется лишь бессмертное кровожадное тело и осколок меча, покрытый кровью всех и вся. И я лишь надеялась, что такой исход никому не нужен. Потому что сама уже не была уверена в своих желаниях.

___

Трава под ногами не хрустела, иногда даже не гнулась, но я в воображении всё же рисовала тихий шелест и мягкое нажатие на землю. Но эта забава меня не сильно занимала, ведь внимание цеплялись за иное — воздух неуловимо менялся, может незаметно для кого-то другого, но явно для меня и иных ветеранов погружённого в тень леса. Застывший во времени воздух разбавлялся иным ароматом, отличным от зловония мёртвых и гниющих тел или стоячей воды. И я не могла точно определить причины, пока не услышала кое-что. Хотя сам факт, что я слышу, уже неплохо насторожил, — почти напугал — но когда удалось разобраться в том, что это самое звучание мне напоминает… Никогда я ещё так быстро не бледнела. Сердце, казалось, и вовсе на пару мгновений замерло. Воздух, разбавленный сладостью, внезапно померещился невозможно густым. В чувствительные уши лилась приглушённая птичья трель. Всё естество, наученное страданию, молило рвануть куда подальше от странных звуков, залезть под мощные корни чёрных деревьев и слиться с тенями. Я молча моргнула, тут же на пальцах разъясняя испуганной части своего сознания об необходимости проверить, ибо второго шанса может не возникнуть, а вечно прятаться не выйдет. Возмущение и истеричные звоночки обиженно смолкли и я на ватных ногах поползла в сторону звучной трели. Чувствуя, как уголки губ дрожат в намёке на истеричную усмешку.

***