Воссоединение

      — Тётенька, а зачем вы каждый вечер играете одну и ту же песню? — не раз спрашивали её деревенские детишки.       — Для души, — неизменно отвечала Жизель и вновь возвращалась к арфе, перебирала струны, настраиваясь, собирая по кусочкам воспоминания, сплетая мелодию.       Она не лукавила, говоря, что играла для души. Просто у души этой конкретное звучание, манящая тональность голоса, звучный ритм шага и минорное биенье сердца, лишь иногда игравшее в мажоре, подходившем ему куда сильнее. Жизель не знала имя человека, когда-то давно похитившего её музыку, слепые глаза никогда не увидели бы его лицо, но она не сомневалась, что узнала бы его из тысячи. Потому что его мелодия была иной, особой, полной противоречий, хаоса, словно сотканной из двух разных кусков, и Жизель все те недолгие, редкие встречи с ним пыталась понять, какая часть была поистине его, а какая — лишь болезненным, кровавым следом войны.       Жизель коснулась струн, первые ноты взвились в пахнущий вечером воздух. Она прикрыла и так бесполезные глаза, которые выколи — ничего не потеряешь, сливаясь с пеньем арфы, с переливами заученной, но всё ещё терзающей сознание композиции. А ведь столько времени прошло… Жизель не знала точно, сколько минуло с той последней встречи, не хотела отвечать на этот вопрос, чтобы не дай Аурум не ужаснуться силе своей сердечной привязанности, своей беспричинной верности кому-то малознакомому, почти что миражу. Жизель не хотела знать, но, если бы задумалась, лишь на мгновение, не считая точно, могла бы сказать, что прошли годы, сменился не один сезон, а петухи встречали рассветы сотни, если и не тысячи раз.       Музыка давно заменила ей зрение. Так давно, что она уже не представляла жизнь без переливов нот. Весь мир для неё стал гигантской композицией, гениальным творением богов, и каждый человек — особая мелодия, незаменимая часть полотна. Жизель с детства усвоила, что стоит избегать тех, чьё звучание ей кажется фальшивым, противным, опасным. Такие люди таили угрозу, тьму. Их музыка — предостережение, звучание зла, Жизель избегала его всеми силами. И всей душой тянулась к тем, чей звук был ей приятен — такие не причинят ей вреда. И он был одним из них. Даже несмотря на то, как фальшиво иногда звучали его ноты, как отчётливо от него временами пахло кровью. Потому что Жизель слышала — это не он, это лишь чьи-то пятнавшие его руки, чья-то тёмная воля.       Арфа под пальцами кричала от тоски. Сегодня, кажется, даже сильнее, чем обычно. Ах, Жизель, наверное, слишком сильно погрузилась в мысли, слишком открыла струнам чувства. Но, Аурум, она ждала, ждала, ждала… так долго, что может давно уже бесполезно? Что если огни войны всё же поглотили его? Или он отпустил Жизель, перевернул страницу, чтобы позволить себе играть дальше, без неё. Ведь если так подумать, кому нужна слепая, способная лишь играть? Кому нужна та, встречам с которой неизменно предшествовала боль?       Очередной перебор, очередной виток мелодии… Быть может, пора остановиться? И вдруг, словно вторя её мыслям, едва слышная трель флейты. Почти иллюзия, Жизель на миг решила, что ей лишь почудилось, что просто разум творил сладкий обман, не позволяя опустить руки, бросить всё. Но вот флейта всё ближе, всё громче, подхватила пение её арфы, сплелась с ним, дополняя, раскрывая. Сердце Жизель забилось громче, чаще, едва не стремилось вырваться из груди.       Она глубоко вдохнула, перебрала струны, завершая одну мелодию, и сходу начала следующую. Сложнее, насыщеннее, живее. Если это он… И снова флейта зазвучала в унисон, словно тот, кто на ней играл, всю жизнь ждал лишь этого момента, возможности сыграть в дуэте с ней всё, что она пожелает.       Арфа уже не кричала от чувств, лишь шептала их, делилась сокровенным, предназначенным лишь для одного, того, чьи шаги Жизель слышала за спиной. Теперь лёгкие и свободные, настоящие. Флейта также стихала, уступала место сердцам, словам, тому, что так необходимо, и что так сложно озвучить. Жизель вдруг стало страшно, словно она оказалась на канате через пропасть. Как понять куда сделать шаг? Как не разбиться насмерть, столкнувшись со всем тем, что столько времени копилось в груди, в песнях? Пальцы напряглись, словно сведённые судорогой, жалобно пискнули фальшивые ноты, оглушая, возвращая в реальность.       Жизель свесила руки, опустила голову, не находя в себе силы сказать хоть что-то. Просто обернуться к тому, кого так ждала. Ещё один его шаг. Совсем близко — теперь она слышала его дыхание и, едва-едва, сердцебиение. Всё такое же завораживающее, манящее.       — Нашёл, — полный облегчения шёпот. — Наконец-то.       Всё же искал!       В груди защемило. Всё ещё не находя слов, Жизель обернулась и потянула к нему дрожащую руку. Где-то здесь… Нужно только прикоснуться, ощутить его кожу и понять — всё реально.       Его пальцы осторожно коснулись её, и Жизель, не удержавшись, громко вдохнула. Подавшись вперёд, она полностью прижала ладонь к его. Чтобы ощутить прикосновение чётче, правдивее. На мгновение они, казалось, оба прекратили дышать, осознавая, наконец, всё.       — Я рада, что ты пришёл, — голос трепетал, вибрировал, как ненастроенный инструмент. Слепые глаза жгло подступающими слезами. Ох, Аурум, незачем плакать. Всё ведь хорошо. Он теперь здесь. Переплёл их пальцы, и… Жизель вспыхнула, от обуявшего кожу тёплого дыхания и замерших на ней губ. Аурум, она никогда не ощущала подобного.       — Я тоже рад, что пришёл, — признался он, вновь целуя её руку. — Спасибо, за всё, что было тогда. И за то, что будет, если позволишь.       Жизель не сразу поверила своим ушам, а после, осмыслив, осторожно потянула его на себя и обняла.       — Конечно позволю. Не сомневайся, — шепнула она ему в ухо. — Только, думаю, неправильно будет до сих пор не знать имён друг друга, — нервно улыбнулась она. — Я Жизель.       Он крепко прижал её к себе и тихо ответил:       — Асмодей.       Аурум, даже имя его звучало восхитительно.