Арка 1. Глава 6

К вечеру двадцать девятого июня Шармбатон изменился настолько, что даже из окон женского крыла знакомые сады казались частью другого места. Вдоль центральных аллей уже горели первые фонари, хотя солнце ещё не скрылось за горным хребтом, над водой поднимались небольшие золотистые огни, а между белыми арками двигались гости, прибывавшие к началу церемонии. Их голоса долетали до верхних этажей отдельными обрывками и смешивались с музыкой, которую ансамбль нимф в третий раз начинал с одного и того же такта. В коридоре то и дело хлопали двери, кто-то звал подругу из соседней комнаты, младшие студентки бегали к лестницам и обратно, забывая, зачем отправились туда первоначально. Комната Катаржины, Ноэми и Ламии тоже утратила привычный порядок: на кроватях лежали раскрытые коробки, крышки шкатулок, перчатки, ленты и заколдованные шпильки, а на письменном столе среди косметики оставалась папка с речью, которую Катаржина закончила переделывать только после трёх часов ночи. Теперь исправленные страницы были убраны под тяжёлую книгу, чтобы Ноэми не добралась до них раньше времени, однако Катаржина всё равно время от времени смотрела в сторону стола, будто текст мог самостоятельно изменить хотя бы одну строку, пока она была занята платьем. — Я всё ещё считаю это несправедливым, — объявила Ноэми, рассматривая себя в высоком зеркале и осторожно поворачивая запястье, чтобы проверить, как зачарованный верхний слой ткани реагирует на движение. Её серебристо-голубое платье уже выглядело совершенно иначе, чем в день, когда родители прислали его из дома. Ноэми переделала рукава, немного изменила линию выреза и всю неделю добивалась, чтобы тончайшие нити света проявлялись не постоянно, а только при повороте корпуса или движении рук. Теперь ткань вспыхивала мягким блеском и тут же снова становилась спокойной, словно платье улавливало каждую перемену в настроении хозяйки. Рыжие волосы Ноэми были собраны выше обычного, открывая шею и небольшие серьги с голубыми камнями, но две тонкие пряди она намеренно оставила свободными и уже дважды передвигала их с одной стороны лица на другую. Катаржина наблюдала за этим через узкую щель между створками ширмы, пока пыталась застегнуть последний крючок на спине собственного платья. Происходящее больше напоминало не проверку причёски, а последовательный поиск единственного положения, которое Ноэми заранее представляла правильным. — Что именно ты считаешь несправедливым? — спросила Катаржина, хотя ответ был очевиден ещё до того, как подруга повернулась к ширме. — Мы столько лет живём вместе, — сказала Ноэми, забыв о собственном отражении. — Я видела тебя с температурой, после падения с лошади, перед экзаменами, после экзаменов и однажды с раненым сипухом под рубашкой, потому что ты решила, что корзина привлечёт слишком много внимания. Но платье ты всё равно скрывала от нас до последней минуты. Это уже не желание устроить сюрприз, а тщательно подготовленное наказание за наше любопытство. Катаржина улыбнулась и провела пальцами по застёжке, проверяя, не натягивает ли она кружево. Внутри зачарованного чехла платье казалось просто вещью, которую следовало бережно достать, надеть и не испортить до окончания вечера, но на ней оно ощущалось иначе. Открытая спина непривычно холодила кожу, ткань мягко облегала талию, а светлое кружево возле груди и плеч делало образ значительно менее сдержанным, чем всё, что Катаржина выбирала прежде. Она не сомневалась в самом платье — сомнения закончились ещё во время примерки, когда Регина отказалась слушать очередное объяснение о неразумной цене и добавила недостающую сумму. Гораздо труднее оказалось принять, что через несколько минут платье перестанет принадлежать только ей и станет частью того, как её будут видеть остальные. За последние дни Катаржина не раз представляла этот момент и каждый раз убеждала себя, что чужое внимание не имеет значения. Теперь же собственное отражение доказывало, что это было не совсем правдой. У окна Ламия в очередной раз повернулась боком к тёмному стеклу и потянула ткань на бедре, проверяя то один угол, то другой. За последние двадцать минут она успела предложить собрать волосы, заменить пояс и найти несуществующую накидку, причём каждую новую идею излагала с такой уверенностью, будто исправляла чужую ошибку, а не пыталась справиться с собственным волнением.       — Скажите честно: это платье подчёркивает фигуру или собирается весь вечер знакомить гостей со всеми её подробностями? — спросила она наконец. — Я понимаю, что поздно задавать этот вопрос, особенно после того, как бабушка три месяца запрещала мне менять фасон, но, возможно, она всё-таки немного переоценила мою способность выглядеть в нём достойно. Ноэми перестала следить за светом на рукавах и повернулась к ней всем корпусом. На этот раз она не закатила глаза и не пригрозила заклинанием, хотя по короткому выдоху было ясно, что обе возможности уже рассматривались. — Твоя бабушка ничего не переоценила, — сказала она, подходя к креслу и осторожно убирая руку Ламии от ткани. — Платье сидит именно так, как должно. И ты выглядишь в нём не меньше, не больше и не иначе, чем должна выглядеть ты. Поэтому перестань пытаться исправить то, что никто, кроме тебя, не считает ошибкой. — Хорошо. Но если через час я обнаружу, что бабушка превратила меня в главное светское происшествие вечера, вы обе будете давать показания в мою пользу, — предупредила Ламия, всё ещё не слишком убеждённая, и перевела взгляд на ширму в ожидании второго заключения. — А теперь выходи, — потребовала Ноэми. — Я проявила достаточно терпения, поддержала Ламию, трижды не открыла твой чехол заклинанием и даже не пыталась прочесть новую речь, хотя она лежит в двух шагах от меня. На сегодня мой запас нравственных усилий исчерпан. — Ты пыталась прочесть её утром, — напомнила Катаржина. — Это не имеет отношения к платью. — Ты положила на папку проявляющий кристалл. — И он не сработал, поэтому технически я ничего не прочла. Катаржина тихо рассмеялась, но не вышла из-за ширмы. Она ещё раз посмотрела на своё отражение, задержав взгляд сначала на жемчужных серьгах, затем на светлом кружеве и собственном лице, которое после бессонной ночи должно было выглядеть усталым, но почему-то казалось только непривычно серьёзным. На столе за спиной лежала переписанная речь, за окнами собирались гости, а несколькими этажами ниже её уже ждал человек, приглашение которого она приняла значительно легче, чем теперь собиралась признать хотя бы самой себе. Всё это относилось к одному вечеру, но пока не складывалось в единое событие. Катаржина медленно выдохнула, взялась за край ширмы и поняла, что Ноэми впервые за последние несколько минут действительно молчит. Даже Ламия больше не поправляла платье. Обе ждали. Катаржина отодвинула ширму и вышла в комнату прежде, чем успела придумать ещё одну причину задержаться. Первые шаги она сделала осторожнее обычного, хотя платье не стесняло движений и длинный подол послушно скользил следом, не цепляясь за пол. Молочно-бежевый шёлк мягко облегал фигуру до середины бёдер, после чего расходился свободными складками, менявшими оттенок вместе со светом. Тонкое кружево поднималось от лифа к плечам, но почти вся спина оставалась открытой до самой талии, и прохладный воздух комнаты ощущался на коже непривычно отчётливо. Длинные светло-русые волосы Катаржина убрала на одно плечо, поэтому они не скрывали ни шею, ни изгиб позвоночника, ни тонкую кружевную отделку вдоль края ткани. На правой руке поблёскивало кольцо с небольшой жемчужиной, а серьги из того же комплекта едва заметно покачивались при каждом движении головы. Когда Катаржина остановилась возле зеркала, высокий разрез на юбке немного раскрылся и обнажил ногу почти до верхней части бедра, после чего ткань снова сомкнулась, будто ничего не произошло. Она не посмотрела на подруг сразу, но по наступившей тишине поняла, что обе всё заметили. Ноэми застыла возле кресла с заколкой в поднятой руке и, кажется, впервые за весь день забыла, что собиралась сделать. Ламия медленно поднялась с места, не отрывая взгляда от Катаржины, а затем перевела его на Ноэми, словно нуждалась в подтверждении, что та видит то же самое. Обе действительно растерялись, и от осознания этого Катаржине захотелось немедленно вернуть волосы на спину, закрыть разрез ладонью или хотя бы объяснить, что платье выглядит значительно смелее из-за освещения. Она не сделала ничего из перечисленного, только коснулась пальцами жемчужины на кольце и заставила себя остаться на месте. Ноэми наконец опустила руку с заколкой, медленно обошла её сбоку и остановилась за спиной. Катаржина видела в зеркале, как взгляд подруги прошёл от открытых плеч к талии, затем снова поднялся выше, проверяя, не скрывают ли волосы какую-нибудь деталь, которую она не заметила сразу. После этого Ноэми посмотрела на её отражение и очень серьёзно произнесла: — Нет. — Что значит «нет»? — спросила Катаржина, уже чувствуя, как тепло поднимается от шеи к щекам. — Нет, ты не можешь одиннадцать лет изображать самого благоразумного человека в этой комнате, а затем выйти к нам вот в этом и ожидать нормальной реакции, — ответила Ноэми. Она снова посмотрела на открытую спину, словно та лично нарушала какое-то соглашение между ними. — Ты сказала, что платье будет немного другим. «Немного другим» — это новый цвет, необычные рукава или отсутствие трёх слоёв нижней юбки. А не спина, которую ты, судя по всему, решила оставить в комнате вместе со всей своей прежней скромностью. Ламия тихо рассмеялась, но взгляд её неожиданно опустился ниже как раз в тот момент, когда Катаржина повернулась к Ноэми. Разрез снова раскрылся при движении, на этот раз заметнее, и Ламия оборвала смех на середине. Она несколько секунд смотрела на ткань, затем медленно подняла глаза к лицу подруги, причём выражение её стало почти оскорблённым. — Он действительно заканчивается там? — спросила она. — Где именно? — попыталась уклониться Катаржина. — Ты прекрасно понимаешь где. Катаржина не выдержала её взгляда и отвернулась к зеркалу, однако этим только снова открыла спину, чем окончательно лишила себя возможности сделать вид, будто платье не настолько смелое. Ноэми провела ладонью по лицу и негромко рассмеялась, уже не скрывая удовольствия от происходящего. — Теодору сегодня придётся продемонстрировать всё то самообладание, за которое его так ценят преподаватели, — сказала Ламия, всё ещё рассматривая разрез с выражением человека, столкнувшегося с особенно убедительным доказательством. — Теодору? — переспросила Ноэми. — Боюсь, к тому моменту, когда она дойдёт до него, половина мужского населения академии уже забудет, зачем вообще пришла на бал. — Ты не учитываешь гостей из других школ. — Верно. Тогда половина магической Европы. Катаржина закрыла глаза на секунду, надеясь, что это хотя бы немного охладит горящие щёки. Она знала, что подруги намеренно преувеличивают, но не могла отрицать, что их реакция доставила ей не только смущение. Под ним появилось другое чувство — тёплое, опасное и неожиданно довольное, от которого ей стало ещё более неловко. Платье не оказалось в её руках случайно. Во время примерки ей предлагали десятки более закрытых вариантов: с длинными рукавами, высокой спиной, плотной юбкой и силуэтами, в которых она выглядела красиво, правильно и совершенно предсказуемо. Катаржина честно рассматривала каждый из них, пыталась убедить себя, что именно такой выбор будет разумнее, а затем неизменно возвращалась к этому платью. Ей нравилась открытая спина, нравилось, как высокий разрез появлялся только при движении и сразу исчезал под складками, нравилось даже то, что собственное отражение заставляло её задерживать дыхание, хотя признать это оказалось сложнее, чем сослаться на цену и непрактичность покупки. Регина поняла причину её колебаний раньше неё самой и отказалась позволить внучке снова выбрать не то, чего ей хотелось, а то, за что ей не придётся оправдываться. До сегодняшнего вечера Катаржина предпочитала думать, что в итоге согласилась из-за бабушкиных слов. Теперь, стоя перед ошеломлёнными подругами, она впервые позволила себе признать более простую и гораздо менее удобную правду: она сама хотела именно это платье. Хотела хотя бы однажды не прятать тело под формой, тренировочными рубашками и вещами, выбранными прежде всего за способность не привлекать лишнего внимания. Хотела увидеть, какой становится, когда не старается выглядеть меньше, тише и безопаснее, чем была на самом деле. В этом желании не было стремления понравиться каждому человеку в зале или превратиться в кого-то совершенно другого. Скорее в нём жила та часть её самой, которой прежде почти никогда не разрешали участвовать в выборе: любопытная, смелая и способная получать удовольствие от того, что нарушила чужие ожидания. Именно она заставила Катаржину вернуться к этому платью после первой примерки, а затем испугаться собственного решения настолько, что она не показывала его даже ближайшим подругам. Теперь скрывать его было поздно, и вместе со страхом внутри постепенно возвращалось давно забытое предвкушение. Ламия подошла ближе, но на этот раз смотрела не на разрез и не на открытую спину, а прямо в лицо Катаржины. Удивление всё ещё оставалось в её глазах, однако за ним уже появилось другое выражение — внимательное и тёплое, словно она наконец поняла, почему платье так сильно их ошеломило. — Я просто никогда не думала, что ты выберешь именно такое, — призналась она. — Не потому, что оно тебе не подходит. Наоборот, оно подходит тебе настолько, что теперь мне кажется странным, почему мы раньше не замечали эту часть тебя. — Потому что я сама старалась её не замечать, — ответила Катаржина раньше, чем успела решить, хочет ли произносить это вслух. Ноэми перестала улыбаться и встретилась с ней взглядом в зеркале. Пауза затянулась, и Катаржина уже собиралась отступить от собственной откровенности и перевести разговор обратно на фасон. Ноэми не позволила. — Тогда сегодня не старайся, — сказала она просто. — Пусть остальные немного привыкнут к мысли, что ты не обязана всю жизнь выглядеть так, чтобы никому не стало слишком интересно. Она произнесла это почти спокойно, но уже через секунду снова посмотрела на высокий разрез и не удержалась: — Хотя Теодору я всё-таки немного сочувствую. Совсем немного. Катаржина покачала головой, стараясь не улыбнуться, однако имя Теодора вызвало внутри слишком быструю и слишком живую реакцию. Она представила его внизу среди друзей, собранного и внешне спокойного, и впервые задумалась не о том, заметит ли он платье, а о том, как именно посмотрит на неё. Эта мысль оказалась ещё опаснее реакции подруг, поэтому Катаржина поспешно отвернулась к столу. Там, среди украшений и косметики, лежала папка с новой речью, придавленная книгой, чтобы листы не подняло сквозняком. Ещё утром речь тревожила Катаржину сильнее платья, но сейчас обе вещи неожиданно показались связанными. В прежнем тексте не было ни одной фразы, за которую ей могло стать стыдно, потому что в нём почти не было её самой. Новый текст оказался таким же непривычно открытым, как спина под кружевом: мадам Монтрёй его не слышала, преподаватели не утверждали каждую строку, а подруги знали только о том, что Катаржина переписывала речь почти всю ночь. Впервые она собиралась выйти перед людьми не с тем, что от неё ожидали, а с тем, что действительно хотела сказать. Ноэми проследила за её взглядом и медленно перевела внимание на папку. — Ты ведь всё-таки полностью её переписала? — спросила она. — Почти полностью. — И мадам Монтрёй не слышала новый вариант? — Никто не слышал. Ламия снова посмотрела на платье, затем на папку и тихо выдохнула. — То есть платьем ты решила не ограничиваться. Ноэми подошла к столу, положила ладонь поверх тяжёлой книги, но открывать папку не стала. — Хорошо, — произнесла она. — Платье мы пережили. Теперь осталось выяснить, переживёт ли Шармбатон твою речь. Катаржина подошла к столу и сняла книгу с папки, но открывать её не стала. Сквозь плотную обложку невозможно было увидеть ни одной строки, однако она и без того хорошо помнила текст: места, где собиралась сделать паузу, слова, которые не раз пыталась заменить более безопасными, и последний абзац, оставленный без изменений только потому, что после четвёртой попытки смягчить его речь снова начала превращаться в ту, которую мадам Монтрёй уже слышала на репетиции. Ещё утром Катаржине казалось безрассудным выходить перед сотнями людей с текстом, которого не одобрил ни один преподаватель. Теперь это решение по-прежнему пугало, но уже не выглядело ошибкой. Она застегнула папку и взяла её в руки, чувствуя под пальцами твёрдый край. Платье нельзя было сделать менее открытым, не превратив в другое, а речь — менее личной, не потеряв причину, по которой она переписала её. Обе вещи она выбрала сама. Этого пока должно было быть достаточно. — Только не начинай сейчас репетировать, — предупредила Ноэми, заметив, как Катаржина машинально приоткрыла застёжку. — Ты либо снова изменишь половину текста, либо расплачешься на том месте, которое считаешь недостаточно трогательным, а потом испортишь макияж и обвинишь в этом меня. — Почему тебя? — Потому что я окажусь ближе всех и буду выглядеть наиболее виноватой. Ламия рассмеялась и поднялась с кресла уже без прежней осторожности, будто за время разговора перестала ожидать, что платье изменит форму от любого неудачного движения. Она подошла к зеркалу, поправила только застёжку браслета и на этот раз не стала разглаживать ткань на талии или проверять, не прибавляет ли ей объёма свет. Ноэми тоже вернулась к собственному отражению, быстро поправила одну из свободных прядей и провела ладонью над рукавом, заставляя серебристые нити на секунду вспыхнуть ярче. Вскоре привычный беспорядок комнаты снова начал приобретать хотя бы относительную систему: открытые шкатулки закрылись, лишние шпильки вернулись в коробки, флаконы с духами освободили край стола. Только зачарованные чехлы от платьев по-прежнему лежали на кроватях, напоминая о том, что ещё утром всё происходящее можно было отложить хотя бы на несколько часов. Над женским крылом разлился мягкий трёхчастный звон, предупреждавший выпускников о начале сбора перед официальной церемонией. Из соседних комнат почти сразу донеслись голоса, хлопки дверей и торопливые шаги, будто половина девушек только сейчас вспомнила, что вечер действительно начнётся без их дополнительного разрешения. Ноэми замерла возле зеркала, Ламия перестала застёгивать маленькую сумочку, а Катаржина сильнее прижала папку к груди. За одиннадцать лет они сотни раз выходили из этой комнаты вместе: на занятия, тренировки, экзамены, завтраки и ночные прогулки, после которых приходилось красться обратно мимо дежурных преподавателей. Сегодня ничего в двери, коридоре или знакомом звоне не изменилось, но каждая из них уже знала, что такого выхода из комнаты больше не будет. Ноэми первой отвела взгляд от комнаты и взялась за ручку. — Хорошо, — сказала она, оглянувшись на подруг. — Ламия сегодня не ищет в зеркале поводы испортить себе вечер. Катаржина не прячется вообще. А я прослежу, чтобы вы обе не передумали. — Мы ничего не согласовывали, — напомнила Ламия. — Теперь уже поздно спорить. Катаржина улыбнулась и подошла к ним. Прежде чем дверь закрылась, она в последний раз посмотрела на три кровати, раскрытые сундуки и полосу солнечного света на полу, где ещё недавно стояла ширма. Затем Ноэми потянула её в коридор, Ламия вышла следом, и комната осталась позади — всё ещё их, но уже понемногу превращавшаяся в место, которое вскоре придётся вспоминать.

***

К тому времени, когда семеро студентов Хогвартса вышли из гостевого крыла, Шармбатон уже мало напоминал академию, которую они увидели накануне. Днём белые галереи, сады и бесконечные водные дорожки казались Джеймсу слишком спокойными, словно всё пространство было рассчитано на людей, никогда и никуда не опаздывающих и заранее знающих, по какой стороне лестницы следует подниматься. Теперь между деревьями двигались гости, у фонтанов останавливались студенты из других школ, по аллеям скользили огни, а привычно прямые проходы раз за разом перерезали чужие группы, заставляя менять направление. Джеймс шёл первым ровно до ближайшей развилки, где Амелия Нотт, даже не замедлив шага, свернула к нижней террасе и тем самым увела за собой остальных. Западная дорожка выглядела короче, но возле неё уже собирались преподаватели и сотрудники Шармбатона, поэтому поток двигался медленно и почти не оставлял пространства для обхода. Нижний маршрут проходил вдоль воды, затем поднимался к центральному саду двумя широкими дугами и позволял добраться до дворца быстрее, если не останавливаться у каждого фонтана. Джеймс понял это сразу после того, как Амелия выбрала дорогу, и лишь потому не спросил, откуда она знала схему лучше человека, который весь день изучал территорию с балкона гостевой комнаты. Профессор Лонгботтом отпустил их меньше десяти минут назад, велев к первому звонку оказаться возле центральной галереи и хотя бы до начала церемонии не создавать французской стороне новых организационных задач. Сам он почти сразу исчез вместе с одним из сотрудников академии, державшим в руках три списка, ни один из которых, судя по выражению его лица, не совпадал с остальными. Макгонагалл Джеймс видел ещё из окна: она стояла на верхней террасе рядом с мадам Максим, директорами Дурмстранга и Колдовстворца и несколькими людьми в официальных мантиях, чьи должности наверняка состояли из такого количества слов, что их следовало записывать прежде, чем пытаться произнести. Министров среди них не было, хотя в первоначальной программе значились несколько имён, включая Гермиону. После событий в Болгарии список почётных гостей изменился за одну ночь, и теперь вместо глав министерств в Шармбатон прибыли руководители международных отделов, аврорских управлений и советники, достаточно высокопоставленные, чтобы принимать решения, но не настолько незаменимые, чтобы их отсутствие остановило работу целого ведомства. Гарри тоже находился где-то среди них, однако с того места, где шла делегация Хогвартса, Джеймс пока видел только отдельные тёмные фигуры между светлыми колоннами. Это не особенно его беспокоило, потому что отец и так обещал найти их до официальной части, а Джеймс привык считать обещания Гарри надёжнее расписаний, даже если сам Гарри при этом опаздывал. Группа растянулась ещё у выхода, хотя никто не договаривался идти отдельно. Альбус и Роза оказались рядом ещё у выхода из гостевого крыла и теперь разговаривали вполголоса, время от времени замедляясь так одновременно, словно всю дорогу продолжали одну мысль, начатую задолго до сегодняшнего вечера. Скорпиус держался с ними, но на полшага в стороне, слушая больше, чем говорил, и лишь изредка вставляя короткие замечания, после которых Роза хмурилась, а Альбус ненадолго замолкал. Амелия шла впереди этой троицы и почти не оборачивалась, однако дважды ответила на французские приветствия прежде, чем остальные успели понять, что обращались именно к ним. Мэйв двигалась ближе к краю дорожки, где между камнем и водой оставалась узкая полоса травы, и несколько раз ступала туда, пропуская навстречу семьи выпускников, хотя места вокруг было достаточно. Финн шёл возле Джеймса, но уже не подстраивался под его скорость автоматически. Когда Джеймс ускорялся, обходя очередную медленную группу, Финн оставался на прежней линии и нагонял его только у следующего поворота. Со стороны это едва ли можно было заметить, но Джеймс слишком долго играл с ним в одной команде, чтобы не чувствовать даже небольшого нарушения привычного ритма. Праздничный Шармбатон собирал взгляды не хуже сцены, однако по мере приближения к центральному саду Джеймс всё чаще замечал, что все смотрят уже не только на дворец. Две студентки в тёмно-синих платьях сначала узнали его, затем перевели внимание на Альбуса и зашептались, уверенные, вероятно, что английский язык заканчивается там же, где начинаются французские сады. Чуть дальше высокий парень с эмблемой Дурмстранга задержал взгляд на Финне, словно пытался вспомнить, на каком турнире видел его прежде. Несколько девушек из другой делегации проводили Скорпиуса долгим внимательным взглядом, и одна из них обернулась второй раз уже после того, как прошла мимо. Скорпиус, разумеется, всё заметил, но лишь поправил серебряную запонку и продолжил слушать Альбуса. Джеймс усмехнулся, но ничего не сказал. Ему самому чужие взгляды давно перестали мешать: люди узнавали его фамилию раньше, чем лицо, а затем либо пытались подойти ближе, либо наблюдали издалека, ожидая от него чего-нибудь достаточно громкого, чтобы потом было о чём рассказать. Иногда это раздражало, но сегодня внимание окружающих растворялось в общем движении и даже помогало: там, где студенты узнавали Поттера, они чаще сами освобождали ему дорогу. На подходе к нижней террасе путь им преградила девушка в парадной форме Шармбатона. Она быстро объяснила что-то по-французски, указала на западную галерею и, не дождавшись ответа, уже потянулась к списку, закреплённому на планшете. Амелия остановилась перед ней и ответила тем же ровным тоном, без паузы и заметного акцента. Джеймс понял только несколько слов — «британская делегация», «изменённый маршрут» и «наблюдатели», — после чего сотрудница нахмурилась, перелистнула два листа, нашла нужную пометку и почти сразу извинилась. Через минуту дорога снова была свободна. Роза посмотрела на Амелию внимательнее, чем требовал такой незначительный эпизод, а Скорпиус лишь слегка приподнял бровь, словно услышал подтверждение чему-то давно известному. Альбус ничего не сказал, но Джеймс заметил, как его взгляд на мгновение задержался на Амелии, прежде чем вернуться к террасе. — Она отправляла нас через западную галерею, — пояснила Амелия, будто никто не ждал от неё объяснений. — Вчера этот путь действительно был указан в программе, но сегодня его закрыли после изменений в составе международных наблюдателей. — Откуда ты знаешь, что изменилось сегодня? — спросила Роза. Амелия повернула к ней голову и едва заметно улыбнулась. — Потому что вчера западная галерея ещё не была закрыта. Ответ был настолько формально безупречным и настолько очевидно неполным, что Джеймс невольно посмотрел на Скорпиуса. Тот встретил его взгляд и чуть качнул головой, предупреждая не продолжать, хотя сам выглядел скорее заинтересованным, чем встревоженным. Джеймс не стал спорить. В семье Ноттов информация всегда появлялась немного раньше, чем становилась общедоступной, и Амелия не считала нужным объяснять, откуда её получила. Она не называла отца и не требовала особого обращения — просто сообщала точную деталь, после которой люди сами пересматривали решения. Альбус и Скорпиус относились к этой способности с осторожностью, но Джеймс пока не видел в ней ничего опаснее удобного маршрута. На нижней террасе пространство стало шире, и группа снова изменила строй. Роза догнала Амелию, явно не закончив разговор, Альбус с Скорпиусом задержались у каменной балюстрады, а Финн неожиданно остановился, услышав своё имя. Его окликнул тот самый дурмстранговец, которого Джеймс заметил несколькими минутами раньше, — высокий темноволосый парень с нашивкой квиддичной сборной на лацкане. Он подошёл именно к Финну, назвал прошлогодний матч в Праге и напомнил комбинацию у правых колец, после которой британская команда получила преимущество в двадцать очков. Джеймс по привычке замедлился рядом, ожидая, что разговор почти сразу расширится, однако парень лишь коротко поздоровался с ним и снова повернулся к Финну. Тот сначала выглядел удивлённым, затем улыбнулся — не той быстрой улыбкой, которой обычно прикрывал неловкость, а настоящей, появившейся прежде, чем он успел её остановить. Они обменялись несколькими словами о новом составе сборной и возможной встрече на международных соревнованиях в августе, после чего дурмстранговец ушёл к своим. Финн проводил его взглядом и лишь затем заметил, что Джеймс всё ещё стоит рядом. — Не знал, что у тебя появилась международная слава, — сказал Джеймс. — Она была и раньше. Просто обычно рядом находился ты и занимал всё доступное внимание. Финн произнёс это прежним лёгким тоном, но не продолжил шутку и первым двинулся дальше. Джеймс пошёл следом, глядя на расстояние между ними, которое теперь составляло всего один шаг, но почему-то ощущалось значительно больше. Мэйв догнала их у следующего поворота, легко обойдя двух студентов Колдовстворца, которые остановились посреди дорожки, чтобы рассмотреть зачарованные кувшинки в канале. До этого она шла рядом с Розой, но теперь почему-то оказалась между Джеймсом и Финном, и на миг привычная линия движения восстановилась сама собой.с Платье на ней было тёмным, с холодным серебристым отливом, который проявлялся лишь там, где ткань ловила свет парящих над аллеей сфер. Оно открывало плечи и подчёркивало прямую линию спины, хотя в её походке по-прежнему оставалось больше спортивной собранности, чем светской осторожности. Тёмные волосы Мэйв были убраны вверх не полностью, и возле левого виска уже выбилась тонкая прядь, которую ветер время от времени прижимал к щеке. Джеймс заметил её раньше, чем успел решить, что вообще смотрит, и по привычке едва не поднял руку, но остановил движение ещё до того, как пальцы оторвались от кармана. Мэйв проследила за его взглядом, затем за едва начавшимся жестом и чуть приподняла брови. — Только не говори, что уже нашёл, что во мне нужно исправить, — сказала она. Джеймс задержался с ответом ровно настолько, чтобы Финн сбоку едва заметно повернул голову в их сторону. — Вообще-то я собирался сказать, что ты очень красивая. Мэйв посмотрела на него внимательнее, словно проверяя, не последует ли за комплиментом привычное уточнение о причёске, осанке или чём-нибудь ещё, что Джеймс сочтёт необходимым улучшить. Ничего не последовало. Он просто продолжал идти рядом, оставив руки в карманах и не пытаясь приблизиться. Тогда уголок её губ медленно поднялся. — Сегодня тебе повезло с выбором слов. — Я учусь. — Медленно, Поттер. — Но всё-таки учусь же. — Направление пока верное, — признала она и, прежде чем уйти вперёд к Розе, добавила уже тише. — Ты тоже неплохо выглядишь. Даже несмотря на то, что успел расстегнуть рубашку раньше начала церемонии. Джеймс проводил её взглядом и только потом заметил, что Финн смотрит на него с выражением человека, которому пришлось стать свидетелем редкого природного явления. — Ни одного совета, — произнёс тот. — Я почти горжусь тобой. — Не преувеличивай.       — Я стараюсь поддерживать любое проявление самоконтроля. Особенно когда вижу его впервые. Джеймс толкнул его плечом, и на этот раз Финн ответил тем же движением почти автоматически. Между ними на мгновение вернулось что-то привычное, но исчезло сразу, как только впереди дорожка сузилась у арки из голубых роз и группа снова вынужденно вытянулась в цепочку. Джеймс пропустил Мэйв и Розу вперёд, затем шагнул под арку и почувствовал лёгкое давление на кожу, похожее на то, что возникало при пересечении защитного контура квиддичного поля. Воздух стал плотнее всего на секунду, по поверхности ближайшего канала прошла тонкая серебристая волна, а один из лепестков, сорванных ветром, остановился в нескольких дюймах от невидимой границы и только потом медленно опустился на дорожку. Большинство гостей ничего не заметило. Джеймс тоже мог бы решить, что ему показалось, если бы не два аврора в светло-серых мантиях, стоявшие не у центрального входа, а по обе стороны узкого служебного прохода за живой изгородью. Они не проверяли приглашения и почти не смотрели на людей, зато синхронно поворачивали головы всякий раз, когда кто-нибудь пересекал арку. — Здесь защита была такой вчера? — спросил Джеймс, поравнявшись с Альбусом. Тот не ответил сразу. Его взгляд скользнул по каналу, затем по едва заметной линии света, пробежавшей вдоль основания мраморной стены. — Нет, — сказала вместо него Роза. — По крайней мере, не в таком виде. Вчера контур не реагировал на каждого входящего. — Значит, французы решили не полагаться исключительно на нашу хорошую репутацию, — заметил Скорпиус. — Какое оскорбление, — отозвался Джеймс. Скорпиус оглядел его расстёгнутый воротник, руки в карманах и выражение невинности, которое Джеймс обычно принимал перед особенно сомнительными решениями. — Полагаю, они просто располагают достаточным объёмом исторических данных. Роза усмехнулась, Альбус даже не повернул головы, а Джеймс хотел ответить, но в этот момент рядом прошли три девушки из Колдовстворца. Одна из них посмотрела на Скорпиуса, затем что-то негромко сказала подругам. Две остальные оглянулись почти одновременно. Скорпиус выдержал ещё несколько шагов, после чего спокойно поправил манжету, будто серебряная пуговица внезапно потребовала его полного внимания. — Малфой, кажется, у тебя появились поклонницы, — не удержался Джеймс. — Удивительно, Поттер, но некоторые люди способны проявлять интерес, не объявляя об этом всему саду. — То есть ты всё-таки заметил. Скорпиус повернул к нему голову и слегка приподнял бровь. — Я не слепой. Просто не считаю каждое чужое внимание общественным событием. — Очень удобная позиция для человека, который поправляет манжеты всякий раз, когда на него кто-то смотрит. — Я поправляю их потому, что они сбиваются. — Разумеется. — А ты расстёгиваешь рубашку исключительно из-за особенностей французского климата? Финн тихо рассмеялся, и даже Альбус на секунду отвлёкся от защитного контура. Джеймс признал поражение коротким кивком и перевёл взгляд вперёд, где дорожка уже выводила их к центральному саду. Отсюда верхняя терраса просматривалась значительно лучше. Мадам Максим возвышалась над собравшимися так заметно, что рядом с ней даже несколько высоких дурмстранговцев казались младшими студентами. Макгонагалл стояла слева, безошибочно прямая среди движения окружающих, и время от времени обращалась то к директору Колдовстворца, то к седовласому волшебнику в тёмно-бордовой мантии с гербом французского Министерства. Чуть в стороне расположились руководители международных отделов, представители аврорских служб и несколько сотрудников, которых Джеймс прежде видел только на газетных колдографиях рядом с подписями о переговорах, кризисах и решениях, обычно не имевших никакого отношения к школьным балам. Министров действительно не было. Ещё неделю назад в программе значились по меньшей мере четверо, включая Гермиону, но после происшествия в Болгарии их имена исчезли из окончательного списка. Роза заметила отсутствие матери раньше остальных, но ничего не сказала. Она лишь один раз посмотрела на группу взрослых и сразу отвела взгляд, будто заранее устала от вопросов, которые ей непременно зададут до конца вечера. Джеймс уже собирался искать среди взрослых Гарри, когда почувствовал, что Альбус рядом замедлил шаг. Но он не просто отстал, как делал во время разговора с Розой, а остановился почти полностью. Его внимание было направлено не на Макгонагалл и не на представителей министерств, а на двух людей, стоявших у дальней колонны чуть в стороне от основной группы. Мужчина лет шестидесяти с узким лицом и совершенно седыми волосами держал руки за спиной. Рядом с ним находилась высокая женщина в тёмном платье без единого украшения, кроме серебряной застёжки у горла. Ни на одном из них не было герба страны или министерства. Только одинаковый знак: две тонкие серебряные дуги, обращённые друг к другу, но не смыкающиеся, между ними — чёрная вертикальная черта, а вдоль внутреннего края — пять крошечных точек. У мужчины эмблема была выгравирована на перстне, а у женщины — на застёжке. Издали знак напоминал то ли незавершённый глаз, то ли ворота, которые кто-то намеренно оставил открытыми. — Конклав, — негромко произнёс Альбус. Джеймс проследил за его взглядом и пожал плечами. — Те самые люди, которые приезжают, когда два министерства не могут договориться, чья это проблема? — Когда происшествие выходит за пределы одной юрисдикции, — поправила Роза. — Иногда это одно и то же, — заметил Скорпиус. Амелия тоже посмотрела на двух представителей, но её выражение не изменилось. Конклав был известен любому, кто хотя бы иногда открывал международный раздел газет. Эту старую коллегию приглашали, когда происшествие затрагивало несколько стран, опасные артефакты, запрещённые ритуальные практики или защитные контуры международного значения. Формально его наблюдатели не управляли государствами и не вмешивались во внутренние законы. Они лишь проводили независимые проверки, удостоверяли соглашения и выпускали заключения, которые почему-то всегда оказывались достаточно весомыми, чтобы министры меняли решения ещё до их официальной публикации. Джеймс никогда не задумывался, кто именно входил в Конклав и почему лица его представителей почти не появлялись в газетах. Сейчас его больше занимало другое: мужчина у колонны смотрел не на директоров и не на сотрудников министерств, а на входы в сад, лестницы и линии защитных чар, словно бал был для него лишь удобной точкой наблюдения. Альбус задержал взгляд на серебряном знаке ещё на несколько секунд. Джеймс это заметил, но не придал значения. Альбус мог остановиться из-за символа на дверной ручке, если подозревал, что тот означает нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Именно тогда между взрослыми мелькнуло знакомое лицо. Гарри стоял чуть ниже террасы рядом с французским аврором и невысоким мужчиной в тёмно-зелёной мантии, на груди которого поблёскивал значок международного отдела. Он слушал собеседника, слегка склонив голову, и выглядел не так, как дома или на семейных ужинах, где мог забыть кружку на подоконнике и спорить с Джинни из-за того, кто последним кормил сов. Здесь каждое его движение казалось собраннее, взгляд — внимательнее, а паузы между ответами — длиннее. Джеймс несколько секунд наблюдал за ним из общего потока, затем повернулся к остальным. — Я догоню. Альбус поднял глаза от представителей Конклава. — Спроси про время первого сигнала. — Я помню. — И про сотрудников архива, — добавила Роза. — Я всё помню. — Тогда не возвращайся с ответом «дело рассматривается», — сказал Скорпиус. Джеймс посмотрел на него. — Очень вдохновляющая вера в мои дипломатические способности, Малфой. — Я верю в твои способности. И именно поэтому уточняю пределы твоей задачи. Финн усмехнулся, Мэйв бросила на Джеймса короткий взгляд, а Амелия спокойно отошла с линии движения, освобождая ему путь к террасе. Джеймс свернул между двумя группами гостей и направился к отцу, оставляя остальных у фонтана под голубыми розами. Гарри заметил его ещё до того, как Джеймс успел приблизиться достаточно близко, чтобы услышать разговор. Его взгляд коротко скользнул по сыну, задержался на расстёгнутых верхних пуговицах рубашки и вернулся к французскому аврору, который как раз заканчивал объяснение. Джеймс остановился в нескольких шагах, не вмешиваясь, хотя в обычной ситуации наверняка уже нашёл бы повод присоединиться. Мужчина в зелёной мантии передал Гарри тонкую папку с печатью международного отдела, француз произнёс что-то вполголоса, после чего оба кивнули Джеймсу и отошли к лестнице. Только тогда Гарри позволил себе выдохнуть и снова посмотрел на сына, теперь уже внимательнее. — Ты продержался в парадном виде дольше, чем я ожидал, — сказал он. Джеймс опустил взгляд на рубашку. Две верхние пуговицы действительно были расстёгнуты, воротник лежал свободнее, чем предусматривала парадная форма, но до неряшливости было ещё далеко. По крайней мере, так считал он сам. — Почти два часа, — сообщил Джеймс. — Передай маме, что её воспитание всё-таки принесло результат. — Она ставила на сорок минут. — Тогда я требую часть выигрыша. — Обсудишь с ней сам, когда вернёмся. Если она к тому времени не будет занята спасением дома от того, что Лили привезёт из Бразилии. Джеймс усмехнулся. Последнее письмо сестры пришло в семейный чат ночью и состояло из трёх фотографий какого-то ярко-зелёного растения, одного ожога на ладони и уверения, что всё находится под контролем. На второй фотографии растение выглядело так, словно контроль был взаимным и совершенно не в пользу Лили. — Она всё-таки возвращается завтра? — К вечеру, — ответил Гарри. — Группа из Кастелобрушу уже закончила полевой модуль. Если Лили не решит, что ещё один лечебный образец стоит пропущенного портключа, то к выпускному успеет. — Она написала, что образец маленький. — Она также написала, что ему требуется немного живой пищи. — Может быть, оно питается насекомыми, — предположил Джеймс. — Мы все очень надеемся, что только насекомыми. Уголки губ Гарри дрогнули, и на несколько мгновений он снова стал похож на отца, которого Джеймс знал дома: немного уставшего, готового одновременно ругаться и смеяться над очередным поступком младшей дочери. Лили собиралась поступать на вторую ступень и уже выбрала направление, связанное с лечебной травологией и зельями, хотя формулировала это значительно шире — как желание изучать всё живое, что могло спасти человека или отравить его настолько необычно, что существующего противоядия уже не хватало. По мнению Джинни, второе случалось с ней подозрительно чаще первого. Гарри же неизменно повторял, что Лили действительно талантлива в зельеварении и когда-нибудь научится сначала определять свойства растения, а уже потом проверять, кусается ли оно. Джеймс подозревал, что надежда эта с каждым годом становилась всё менее реалистичной. — Мама Розы тоже не приехала? — спросил он, кивнув в сторону верхней террасы. — Ни один министр не приехал, — ответил Гарри. — После Болгарии им разумнее находиться в своих министерствах. Гермиона сейчас на закрытом совещании с несколькими европейскими коллегами. Здесь достаточно руководителей профильных служб, чтобы решить всё, что касается школ и безопасности делегаций. Он произнёс это спокойно, но выражение его лица изменилось ещё до того, как Джеймс задал следующий вопрос. Исчезла улыбка, плечи будто едва заметно собрались, а взгляд стал тем самым, который появлялся у Гарри, когда разговор переставал быть семейным. Джеймс раньше видел этот переход сотни раз, однако каждый раз удивлялся его скорости, потому что только что отец обсуждал прожорливое растение Лили, а теперь перед ним уже стоял глава Управления авроров, привыкший отделять то, что можно сказать, от того, что должно остаться за закрытыми дверями. — В Хогвартсе статья изменилась прямо во время чтения, — сказал Джеймс. — В первой версии говорилось о повреждённом северном контуре, пропавших сотрудниках архива и первом сигнале раньше официально указанного времени. Потом почти всё это исчезло. Это действительно оказалось ошибкой? Гарри несколько секунд молчал, разглядывая его так, будто оценивал не сам вопрос, а то, откуда он взялся. — Это Альбус заметил? — Альбус и Роза сохранили обе версии. — Разумеется. В голосе не было ни раздражения, ни удивления. Скорее усталое признание закономерности, с которой Альбус находил именно ту часть информации, которую взрослые предпочли бы оставить незамеченной. Гарри перевёл взгляд через плечо Джеймса. У фонтана Альбус стоял рядом со Скорпиусом и смотрел в их сторону, не пытаясь скрыть, что ждёт ответа. На секунду взгляды отца и сына встретились, но Альбус не двинулся с места, Гарри тоже не сделал жеста, приглашавшего его подойти. Джеймс заметил эту короткую неподвижность между ними, но не успел понять, что именно она означала, потому что отец уже снова смотрел на него. — Первая версия не была журналистской ошибкой, — сказал Гарри тише. — Нарушение защитного контура действительно произошло. Несколько сотрудников архива до сих пор не вышли на связь. Болгарское Министерство запросило международную помощь, и мы работаем вместе с их аврорами. — Тогда зачем менять время первого сигнала? Гарри задержал ответ. — Не здесь. Это прозвучало без резкости, но достаточно окончательно. Джеймс оглянулся на гостей, проходивших по террасе, на французских авроров у лестницы и на двух представителей Конклава, которые по-прежнему стояли у дальней колонны. Женщина с серебряной застёжкой теперь разговаривала с директором Дурмстранга, однако её взгляд время от времени скользил поверх плеча собеседника к линиям защитного контура. Джеймс снова повернулся к отцу. — А остальные сведения убрали ради расследования? — В том числе. Первая публикация содержала данные, которые не должны были попасть в открытый выпуск. Кто-то отправил текст до согласования, а затем его заменили. Но изменение последовательности событий к обычной редактуре не относится. — То есть Альбус был прав. — Он правильно заметил несоответствие, — уточнил Гарри. — Это не одно и то же, что понимать причину. Джеймс уже представлял, как брат отреагирует на эту формулировку. Не как на предостережение — как на задачу, в которой ему только что подтвердили наличие скрытого условия. — Он спросит, кто имел доступ к первой версии. — Поэтому передай ему, что закрытые архивы международного отдела называются закрытыми не из уважения к традициям. — Ты действительно думаешь, что это его остановит? Гарри посмотрел на Альбуса ещё раз. — Нет, — признал он. — Но я обязан хотя бы попытаться. Вдалеке над садами прошёл первый низкий перелив колокола, пока ещё не сборный сигнал, а предупреждение о приближении церемонии. Поток гостей вокруг стал плотнее, сотрудники Шармбатона начали направлять людей к лестницам, и французский аврор, с которым Гарри разговаривал раньше, снова появился возле террасы. Гарри коротко взглянул в его сторону, затем положил ладонь Джеймсу на плечо. — Все семеро на месте? — Были, когда я отходил. — Удивительно обнадёживающая формулировка. — Лонгботтом доверил нам десять минут самостоятельности. Мы стараемся оправдать риск. — Тогда возвращайся, пока он не решил, что доверился зря. И, Джеймс… — Что? Гарри ещё раз посмотрел на расстёгнутый воротник. — Хотя бы до общей фотографии больше ничего не расстёгивай. — Ничего не обещаю, папа. Джеймс усмехнулся и шагнул назад, освобождая путь подошедшему аврору. Гарри уже повернулся к нему, снова возвращаясь к папкам, защитным контурам и разговорам, в которых нельзя было произносить ответы посреди сада. Джеймс направился обратно к фонтану, на ходу перебирая услышанное. Он пришёл за подтверждением и получил его, но вместо ясности вопросов стало только больше. Впрочем, для него самого этого пока было достаточно. Нарушение действительно произошло, люди пропали, первая статья не была выдумкой, а остальное можно было оставить взрослым хотя бы до окончания бала. Но он подозревал, что Альбус с такой расстановкой приоритетов не согласится. У фонтана его действительно ждали все шестеро, хотя за время отсутствия Джеймса группа успела перестроиться ещё раз. Финн сидел на широком каменном бортике и следил за музыкантами, которых было видно между деревьями на соседней террасе, Мэйв стояла рядом, опираясь бедром о мрамор, и что-то доказывала ему с той сосредоточенностью, которая обычно появлялась у неё перед особенно принципиальным спором. Роза и Скорпиус находились по другую сторону фонтана, а Амелия чуть поодаль отвечала на вопрос молодой женщины из французского Министерства, причём обе говорили так спокойно, будто познакомились не несколько минут назад, а продолжали давно начатую беседу. Один Альбус оставался там же, где Джеймс видел его в последний раз. Он стоял под аркой из голубых роз, сложив руки на груди, и смотрел не на дорожку, по которой возвращался брат, а поверх его плеча — туда, где Гарри уже снова разговаривал с французским аврором. Только когда Джеймс подошёл ближе, Альбус перевёл взгляд на него. — Ну? — спросил он. Джеймс пересказал разговор почти дословно, опустив лишь замечание отца о закрытых архивах до самого конца. Пока он говорил, Роза подошла ближе и перестала следить за женщиной из Министерства, Финн поднялся с бортика, а Мэйв повернулась к ним всем корпусом. Альбус не перебивал ни разу, но Джеймс видел, как меняется его внимание. Подтверждение нарушения контура он принял почти без реакции, на пропавших сотрудниках едва заметно напрягся, а после слов Гарри о том, что изменение последовательности событий не относилось к обычной редактуре, посмотрел в сторону административной террасы. Там между колоннами по-прежнему находились представители Конклава, хотя мужчина с перстнем теперь стоял один, а женщины с серебряной застёжкой уже не было видно. Джеймс закончил предупреждением о закрытых архивах и, выдержав короткую паузу, добавил: — Он сказал, что ты правильно заметил несоответствие. Но заметить его — ещё не значит понимать причину. — Удобная формулировка, — произнёс Альбус. — Точная, — возразила Роза прежде, чем он успел продолжить. — У нас действительно нет причины. Но зато теперь есть подтверждение, что первая версия была подлинной и что время изменили отдельно от оперативных сведений. Если бы убирали только информацию, способную помешать расследованию, последовательность сигналов можно было оставить прежней. — Если только именно последовательность и не мешала расследованию сильнее всего, — заметил Скорпиус. Он говорил спокойно, но взгляд его оставался на Альбусе, словно реплика предназначалась прежде всего ему. — Или тому, кто хотел, чтобы расследование шло в определённом направлении. Роза нахмурилась. — Это уже предположение. — Разумеется. В отличие от некоторых людей, я не выдаю предположения за выводы только потому, что они звучат достаточно мрачно. Альбус бросил на него короткий взгляд, но не ответил. Скорпиус выдержал его совершенно невозмутимо и лишь затем поправил манжету, хотя на этот раз ни одна девушка поблизости на него не смотрела. Джеймс не был уверен, пытался ли он остановить брата или, наоборот, подталкивал к более осторожной формулировке. С ними обоими это происходило достаточно часто: Скорпиус говорил что-то неприятное, Альбус молчал, а спустя несколько минут выяснялось, что разговор всё же продолжился, просто уже без участия остальных. Амелия закончила беседу с сотрудницей Министерства и подошла к группе как раз тогда, когда Роза повторила вопрос о времени первого сигнала. Она выслушала краткое объяснение, не задавая уточнений, и только после этого посмотрела на административную террасу. — Министерства редко заменяют правду прямой ложью, если могут заменить её формулировкой, которую способны защитить публично, — сказала она. — Первая статья утверждала, что сигнал поступил до повреждения контура? — Да, — ответила Роза. — В изменённой версии сначала произошло нарушение, потом сработала система. — Тогда официальная последовательность позволяет ведомству не объяснять, почему система зафиксировала опасность раньше, чем возникла причина для тревоги. Несколько секунд никто не говорил. Альбус посмотрел на Амелию уже без прежней рассеянности, и Джеймс заметил, как Скорпиус чуть повернул голову в её сторону, но не удивлённо — скорее внимательнее, чем прежде. — Ты это знаешь или предполагаешь? — спросила Роза. — Предполагаю, — ответила Амелия. — Но именно поэтому официальные формулировки иногда полезнее скрытых документов. Они показывают не только то, что ведомство решило сообщить, но и вопрос, на который оно не хочет отвечать. Она сказала это без нажима и почти сразу отвела взгляд к фонтану, будто не заметила возникшего вокруг молчания. Джеймс снова вспомнил предупреждающий жест Скорпиуса у нижней террасы. Амелия редко утверждала что-то прямо, если могла оставить собеседника самостоятельно прийти к нужной мысли, и именно это, вероятно, заставляло Альбуса и Скорпиуса относиться к ней осторожнее. Впрочем, сейчас сказанное казалось Джеймсу вполне разумным. Во всяком случае, значительно разумнее, чем попытка найти закрытые архивы посреди выпускного бала, хотя по выражению лица брата было видно, что этот вариант уже занял своё место среди его возможных дальнейших действий. — Значит, ответ тебя не удовлетворил, — сказала Мэйв, обращаясь к Альбусу. — Он не был ответом. — Для Джеймса был, — заметил Финн. Все посмотрели на него, и он пожал плечами. — Он выяснил, что событие произошло, люди действительно пропали, а взрослые занимаются расследованием. Для него задача закончена. Джеймс уже открыл было рот, чтобы возразить, но понял, что Финн почти точно описал его мысли по дороге от террасы. — Не закончена, — сказал он. — Просто может подождать до завтра. — Это и есть твоя версия окончания задачи, — отозвался Альбус. — А твоя версия — не спать, пока вопрос не начнёт сожалеть о собственном существовании. — Это до сих пор работало, — заметил Альбус. — У вопросов нет чувств, — вмешалась Роза. Скорпиус посмотрел на неё с лёгкой усталостью. — Спасибо, Уизли. Без этого уточнения разговор наверняка мог окончательно потерять академическую строгость. Роза прищурилась, но Финн рассмеялся раньше, чем она успела ответить. Напряжение немного отступило, и почти сразу из-за деревьев донеслась музыка — несколько чистых аккордов, заметно отличавшихся от церемониальных мелодий ансамбля нимф. Финн резко повернул голову в сторону боковой сцены, и на его лице появилось то же оживление, которое Джеймс заметил ещё днём, когда они впервые услышали настройку инструментов. Мэйв назвала группу, но ошиблась в одном слове, после чего Финн с такой серьёзностью начал объяснять разницу между двумя почти одинаковыми названиями, словно от этого зависело соблюдение международного статута о музыкальной точности. Она не согласилась с ним исключительно из принципа. Через минуту они уже спорили о том, какой альбом был сильнее, а болгарский архив, пропавшие сотрудники и закрытые сведения временно отступили перед вопросом, который оба, судя по интонациям, считали значительно более срочным. Трёхчастный звон разлился над садами прежде, чем спор получил победителя. Первый удар прошёл над водой низкой волной, второй отразился от белых стен дворца, а после третьего всё пространство вокруг словно одновременно изменило направление. Гости, ещё несколько мгновений назад стоявшие у фонтанов и цветочных арок, потянулись к центральным лестницам. Сотрудники Шармбатона открыли боковые проходы, защитный контур снова прошёл серебряной рябью по каналам, и отдельные группы начали соединяться в один широкий поток. На верхней террасе Макгонагалл оторвалась от разговора, нашла взглядом британскую делегацию и медленно пересчитала всех семерых. Даже с расстояния Джеймс понял, что она действительно считала, а не просто проверяла их присутствие. Убедившись, что никто не исчез и не был задержан французскими аврорами, директриса едва заметно кивнула стоявшему ниже Лонгботтому. Невилл появился у нижней лестницы почти сразу, всё ещё держа в руках один из списков. Два других, по всей видимости, не пережили административного совещания. — Хорошая новость: вас всё ещё семеро, — сказал он, когда они подошли. — Плохая новость: я начинаю считать это личным достижением. — Мы вели себя безупречно, профессор, — заявил Джеймс. Лонгботтом посмотрел сначала на его расстёгнутый воротник, затем на Альбуса, который всё ещё время от времени поглядывал в сторону представителей Конклава, и наконец на Амелию, рядом с которой сотрудница французского Министерства как раз что-то исправляла в своём списке. — Я предпочту не выяснять, насколько широко ты сейчас понимаешь слово «безупречно», Джеймс. Он развернулся и жестом велел им следовать за собой. Семеро снова двинулись вместе, хотя внутри общего потока их строй постоянно менялся. Роза оказалась возле Невилла и сразу начала спрашивать о рассадке, Амелия отвечала на приветствия проходивших мимо французских студентов, Финн с Мэйв продолжали спорить уже вполголоса, а Скорпиус и Альбус задержались на несколько шагов позади. Джеймс шёл между ними и входом, привычно находя свободные промежутки среди чужих плеч, платьев и парадных мантий. Перед широкой лестницей поток замедлился, затем разделился у мраморных колонн и снова сошёлся перед высокими дверями академии. Когда створки открылись, наружу хлынули золотой свет, прохлада воды и музыка, ставшая внутри значительно громче. Джеймс шагнул за профессором Лонгботтомом через невидимую границу защитных чар, и праздничный Шармбатон окончательно сомкнулся вокруг них.