Арка 1. Глава 5

До выпускного бала оставался один день, а до отъезда третьего курса второй ступени на летнюю практику — два. Для младших студентов старшей программы учебный год продолжался и после церемонии: первый и второй курсы оставались в академии, переходя от обычных занятий к работе в школьных мастерских, лабораториях и лечебных павильонах. Третьекурсникам и выпускникам предстояло разъехаться по министерским отделам, исследовательским центрам, дипломатическим представительствам и другим местам, где ошибки уже не исправлялись замечанием преподавателя в конце занятия. Теодор и большинство его друзей должны были покинуть Шармбатон утром после бала и вернуться только к началу нового учебного года. В расписании сегодняшняя тренировка по-прежнему значилась обычным занятием по боевым практикам, однако в комнатах общежития уже стояли раскрытые дорожные сундуки, а на столах между учебниками лежали письма с маршрутами и временем отправления. Некоторые студенты весь последний час обсуждали, что успели забыть купить или оформить перед отъездом, другие старательно вели себя так, будто впереди их ждали ещё десятки таких же тренировок. Никто не называл эту встречу последней, потому что подобные слова придали бы обычному утру ненужную торжественность. И всё же каждый понимал, что до сентября они больше не соберутся здесь в прежнем составе. Тренировочная площадка располагалась за северным крылом, где белый камень академии постепенно уступал место кипарисам, соснам и начинавшимся выше по склону лесам. Утреннее солнце ещё не успело нагреть выложенную светлыми плитами арену, и от гор тянуло прохладой, пахнущей хвоей, влажной землёй и водой из расположенного неподалёку каскада фонтанов. Между каменными арками мерцала защитная сеть, принимавшая на себя случайные заклинания и рассыпавшая их бледными искрами прежде, чем те достигали зрителей. Студенты старших курсов домов Лазура и Руж расположились вдоль невысокого ограждения, оставив в центре достаточно места для очередной пары. Кто-то повторял движения палочкой, кто-то обсуждал предыдущий поединок, а несколько человек уже разложили прямо на камне письма о практике и спорили над маршрутами так увлечённо, будто от выбора пересадки зависел весь остаток их карьеры. Теодор сразу нашёл взглядом знакомые фигуры возле дальней арки: Александр стоял чуть в стороне от остальных, Реми сидел на ограждении, Лукас разговаривал с двумя выпускницами Ружа, а Маттео читал что-то на световой панели, не замечая происходящего вокруг. За последние годы эта картина повторялась столько раз, что обычно он воспринимал её как неизменную часть площадки. Сегодня взгляд задержался на друзьях дольше обычного, хотя Теодор почти сразу вернул внимание к центру арены. Через два дня каждый из них окажется в другом месте, а сейчас напротив уже занимал исходную позицию Этьен Морель. Судейский артефакт над площадкой вспыхнул голубым светом, и Этьен атаковал раньше, чем последний отблеск успел погаснуть. Он двигался быстро и свободно, позволяя корпусу следовать за палочкой, отчего даже простые связки в его исполнении выглядели чуть более эффектными, чем требовалось для результата. Его светло-каштановые волосы после разминки растрепались и падали на лоб, а на загорелом лице сохранялось выражение живого интереса, будто поединок был для него не проверкой, а задачей, решение которой он собирался найти непосредственно в процессе. Теодор принял первое заклинание на щит и сместился вправо, сразу сокращая расстояние между ними. Тёмные волосы липли у висков от пота, ворот тренировочной рубашки был расстёгнут, а ткань натягивалась на плечах при каждом резком движении руки. В отличие от Этьена, он редко тратил лишнюю силу на широкий жест и предпочитал заканчивать заклинание ровно там, где начиналось следующее. Первые обмены прошли в знакомом ритме: атака, защита, короткое смещение, попытка вынудить соперника открыть одну из сторон. Они слишком часто тренировались вместе, чтобы обычный финт мог застать кого-нибудь из них врасплох, но именно поэтому любое отклонение от привычной последовательности становилось опаснее незнакомого заклинания. Этьен направил в него серебристую дугу, заставляя поднять щит выше, и тут же перенёс вес на левую ногу. Теодор узнал начало связки, которую Морель использовал уже несколько месяцев: после верхней атаки обычно следовал быстрый удар к правому боку, рассчитанный на то, что соперник не успеет опустить защиту. Он повернул запястье заранее и сместил край щита вниз, закрывая ожидаемое направление. Этьен, однако, не закончил привычное движение: вместо бокового удара резко отступил, изменил угол палочки и послал заклинание почти вдоль самой границы защитного поля. Красный луч прошёл там, где секунду назад находился верхний край щита, и Теодору пришлось разворачивать корпус уже после того, как атака началась. Он успел отклониться, но потерял на узнавании знакомой связки ту долю времени, которой Этьену оказалось достаточно. Заклинание задело плечо, оставив на ткани короткую тёмную полосу и горячее покалывание под кожей. Над площадкой сразу раздался резкий свист судейского артефакта. По каменным ограждениям прокатилась волна аплодисментов, к которой почти сразу добавились одобрительные возгласы студентов Ружа. Теодор опустил палочку и несколько раз повёл плечом, проверяя, не ограничивает ли заклинание движение руки. Боль оставалась терпимой и уже начинала слабеть, поэтому обращаться к дежурному целителю не требовалось. Над центральной аркой проявилась надпись, подтвердившая победу Мореля, а защитная сеть принялась медленно собирать оставшиеся в воздухе искры. Этьен остановился в нескольких шагах от него и пока не позволял себе праздновать, ожидая, когда Теодор закончит проверку. Сам Теодор мысленно вернулся к последней связке, восстанавливая положение рук, угол атаки и собственное преждевременное движение щитом. Этьен выиграл чисто, но не за счёт случайности и не потому, что Теодор потерял концентрацию, а потому, что сумел правильно использовать его знание привычного приёма против него самого. Поражение раздражало только той особенной ясностью, с которой правильное решение становилось очевидным уже после завершения поединка. Теодор убрал палочку вдоль предплечья и первым направился к сопернику. — Если ты собираешься сказать, что поддался мне ради последней тренировки перед отъездом, придумай хотя бы более убедительную версию, — предупредил Этьен, вытирая запястьем выступивший на виске пот. Широкая улыбка уже вернулась на его лицо, но голос звучал осторожнее, чем позволяла формулировка. Он любил превращать собственные победы в небольшое представление, особенно когда вокруг оставалась аудитория, однако слишком хорошо знал Теодора, чтобы принять молчание за обиду или попытку сохранить достоинство. Под лёгкой тренировочной рубашкой всё ещё часто поднималась грудь, а пальцы неосознанно продолжали удерживать палочку в боевой позиции. Этьен редко выглядел неподвижным даже после окончания поединка: вес переходил с одной ноги на другую, взгляд успевал проверить реакцию зрителей и снова вернуться к сопернику. Сейчас его внимание всё же оставалось на Теодоре. Вероятно, он хотел услышать не похвалу, а подтверждение того, что новый приём действительно сработал. В таких вещах они оба предпочитали честность любезности. — Я собирался сказать, что ты наконец перестал повторять один и тот же заход по три раза за тренировку, — ответил Теодор, убирая палочку во внутренний карман тренировочного пиджака. Этьен вскинул голову и рассмеялся, уже не скрывая облегчения, после чего протянул руку. Теодор пожал её и коротко коснулся его предплечья, признавая победу без необходимости возвращаться к ней словами. За спиной Мореля тем временем показались остальные. Александр фон Арберг шёл первым — высокий, светловолосый, с прямой осанкой и тем спокойным выражением серых глаз, которое окружающие часто ошибочно принимали за безразличие. Рядом с ним Реми Лакруа неторопливо застёгивал манжету поверх тонкого запястья, а чуть позади Лукас де Монфор продолжал оглядываться на оставшихся у ограждения девушек, будто боялся упустить чьё-нибудь прощальное внимание. Маттео ван ден Берг замыкал компанию, придерживая под мышкой световую панель и машинально поправляя сползавшие на переносицу очки. По тому, как Александр посмотрел сначала на тёмный след на плече Теодора, затем на довольное лицо Этьена, стало ясно, что поражение без комментария не останется. Теодор освободил руку из рукопожатия и повернулся к друзьям, заранее принимая неизбежное. — Поздравляю, Морель, — произнёс Александр, остановившись возле друзей и спокойно осмотрев тёмный след на плече Теодора. — Наконец-то ты нашёл способ победить его, который не зависит от внезапного землетрясения, потери памяти у соперника или вмешательства третьего лица. Он говорил без улыбки, однако Этьен слишком давно знал друга, чтобы принять серьёзное выражение за настоящее сомнение в его способностях. Реми остался сидеть на ограждении, опираясь ладонями о прохладный камень и наблюдая за компанией из-под слегка опущенных век. Его короткие чёрные волосы после тренировки ещё влажно блестели у висков, а узкое смуглое лицо сохраняло то задумчивое выражение, с которым он обычно слушал чужие споры, заранее понимая, что вмешается только тогда, когда разговор окончательно зайдёт не туда. Лукас, напротив, приблизился шумнее остальных и успел по дороге попрощаться с девушками у дальней арки, хотя ни одна из них пока никуда не уходила. Он был почти одного роста с Теодором, но казался подвижнее из-за привычки разговаривать всем телом. Каштановые волосы падали на лоб, руки постоянно сопровождали речь, а открытая улыбка появлялась раньше, чем он успевал решить, насколько серьёзно относится к происходящему. Маттео подошёл последним и остановился чуть в стороне, дочитывая строку на световой панели, пока Александр не опустил устройство вниз двумя пальцами. Только после этого он поднял глаза и наконец посмотрел на победителя. — Я всё рассчитал ещё вчера, — сообщил Этьен, обращаясь сразу ко всем, хотя особенно внимательно следил за реакцией Теодора. — Он слишком хорошо знает мои обычные связки, поэтому мне требовалось не новое заклинание, а момент, в который его уверенность окажется полезнее мне, чем ему. Последнюю часть он произнёс с заметным удовлетворением и провёл ладонью по волосам, убирая со лба прилипшие пряди. Маттео перевёл внимание с него на Теодора, затем на положение, в котором оба стояли во время последней атаки, будто мысленно восстанавливал поединок по отдельным координатам. Он носил тонкие прямоугольные очки, постоянно сползавшие на переносицу, и каждый раз поправлял их средним пальцем, не отрываясь от предмета изучения. — Вероятность успеха всё равно была невысокой, — заметил Маттео после короткого расчёта. — Теодор мог не опустить щит или отступить на полшага раньше. Этьен повернулся к нему с выражением человека, которому только что попытались испортить заслуженную победу статистикой. — Но он этого не сделал, — напомнил Реми, не повышая голоса. — Иногда случившееся полезнее вероятности. Маттео поджал губы, но спорить с уже завершившимся фактом не стал. Теодор позволил им ещё немного обсудить последнюю атаку, пока сам расстёгивал верхние пуговицы тренировочного пиджака и проверял состояние ткани на плече. Заклинание не прожгло её насквозь, но оставило опалённую полосу. Лукас предложил сохранить повреждение как свидетельство исторического поражения, а Этьен немедленно поддержал эту мысль и заявил, что готов поставить на рукаве подпись. Теодор ответил, что сначала предложит ему объяснить стоимость нового форменного пиджака его матери, после чего интерес к памятному знаку заметно ослаб. В прежний день разговор на этом легко перешёл бы к следующей тренировке, новому поединку или спору о том, кто должен выйти против победителя. Сегодня же за привычными словами всё время чувствовалось расписание отъездов, которое каждый из них старательно не упоминал слишком прямо. Маттео должен был покинуть академию раньше остальных, поскольку его группа отправлялась к месту практики через два последовательных портала, а Лукас ещё накануне признался, что не начал собирать вещи и намерен решить эту проблему в последние три часа перед отправлением. Даже Этьен, обычно способный превратить любую предстоящую поездку в повод для рассказов, сегодня лишь сообщил, что его маршрут уже подтверждён, и сразу вернулся к обсуждению дуэли. До осени оставалось всего два месяца, но сейчас сентябрь казался значительно дальше обычного. Когда преподаватель объявил тренировку завершённой, студенты начали покидать площадку небольшими группами, забирая с ограждений пиджаки, сумки и учебные панели. Защитная сеть между арками постепенно гасла, освобождая воздух от остаточного покалывания магии, а над каменными плитами снова стали слышны цикады и вода в горных каналах. Теодор надел пиджак поверх влажной рубашки, хотя нагретая после поединка кожа сразу отозвалась неудобством, и направился к выходу вместе с друзьями. Дорога к главному корпусу шла вниз между кипарисами, позволяя увидеть почти всю северную часть академии. Обычно отсюда открывались светлые башни, сады и строгие линии внутренних дворов, но за последние сутки знакомое пространство изменилось настолько, что напоминало тщательно подготовленную декорацию. Над гостевыми корпусами уже развевались знамёна школ и министерств, вдоль дорожек появились временные указатели на нескольких языках, а между главным зданием и террасами непрерывно перемещались служащие с сундуками, музыкальными инструментами и зачарованными коробами для церемониального оформления. Голубые и серебряные ленты Шармбатона тянулись под арками, не провисая даже на ветру, живые цветы раскрывались вслед за проходящими людьми, а прозрачные водяные стены возле центрального двора теперь отражали гербы прибывших делегаций. Академия не выглядела встревоженной суетой, скорее казалось, что она спокойно расширила собственный ритм, принимая внутрь сотни новых голосов. Северный гостевой корпус уже заняла делегация Дурмстранга. Их тёмно-красные знамёна с металлической вышивкой резко выделялись среди светлого камня, а возле входа стояли дорожные сундуки, покрытые защитными рунами, которые проверяли сразу двое сотрудников международной службы безопасности. Несколько дурмстранговцев в плотной тёмной форме возвращались со стороны выделенной им тренировочной площадки, и даже в тёплом французском утре выглядели так, будто оделись для значительно более сурового климата. Павильоны возле южных садов подготовили для Колдовстворца: стеклянные стены там частично затемнили, внутренние дворы закрыли от прохладного горного ветра чарами, а над дорожками появились незнакомые Теодору знаки навигации, выводившие надписи на русском и белорусском. Представители министерств и международных организаций размещались в официальном корпусе ближе к главной площади, где проверка магических подписей занимала почти вдвое больше времени, чем обычно. Через дополнительные защитные арки проходили не только люди, но и каждый предмет багажа. При обнаружении незарегистрированного артефакта над камнем вспыхивал жёлтый знак, после чего владельцу приходилось отходить к отдельному столу. После новостей из Болгарии подобные меры не вызывали особого удивления, хотя администрация ни разу не связывала усиленную охрану с каким-либо конкретным событием. Лукас некоторое время наблюдал за проверкой большого серебряного сундука, принадлежавшего одному из министерских чиновников, но Реми напомнил ему, что чужой багаж вряд ли окажется интереснее финальной репетиции, на которую они уже рисковали опоздать. К тому моменту, когда компания вышла к центральному двору, возле восточного крыла остановились две длинные зачарованные кареты с гербом Хогвартса. Тёмное дерево и тяжёлые металлические детали выглядели почти нарочито основательными на фоне прозрачных галерей Шармбатона, а следом за каретами уже разгружали несколько старых сундуков с латунными уголками. Профессор Невилл Лонгботтом разговаривал с одним из помощников мадам Максим, сверяясь со списком гостей, тогда как Минерва Макгонагалл стояла неподалёку и одним присутствием заставляла студентов собираться вокруг багажа значительно организованнее. Молодые англичане, впрочем, всё равно нарушали строй быстрее, чем преподаватели успевали его восстановить. Среди них Теодор сразу выделил высокого темноволосого парня с растрёпанными волосами, который говорил сразу с двумя собеседниками и при этом успевал рассматривать фасады академии так открыто, будто не видел причины скрывать любопытство. Рядом стоял светловолосый юноша с тёплым золотистым оттенком волос, лёгкой щетиной и тонким шрамом возле правой брови; он улыбался, но время от времени его выражение становилось рассеянным, словно часть разговора происходила только в его голове. Чуть поодаль платиновый блондин в безупречно сидевшей форме молча наблюдал за разгрузкой, а рядом с ним тёмноволосая девушка коротко отвечала кому-то из преподавателей, не тратя слов на дополнительную любезность. Они выглядели менее одинаково, чем большинство школьных делегаций, и держались не официальной группой, а людьми, давно привыкшими находить друг друга в любой толпе. Теодор не знал их лично, однако фамилию Поттер услышал почти сразу. — Значит, это и есть знаменитая английская делегация, — произнёс Лукас, замедлив шаг ровно настолько, чтобы успеть рассмотреть прибывших и при этом не выглядеть человеком, остановившимся ради этого намеренно. — Я ожидал больше мантий, сов и общего ощущения приближающейся катастрофы. Реми посмотрел на него, затем на англичан, один из которых как раз успел поймать падавшую с тележки клетку прежде, чем та ударилась о землю. — Дай им хотя бы десять минут, — сказал он. — Они только приехали. Этьен уже собирался добавить собственное наблюдение, но Александр первым напомнил, что мадам Монтрёй не сочтёт международный интерес уважительной причиной опоздания. Он не повышал голоса и не ускорял шаг демонстративно, однако вся компания почти одновременно снова двинулась к западному крылу. Теодор задержался лишь на мгновение, когда высокий темноволосый англичанин повернул голову в их сторону, привлечённый, вероятно, знакомой фамилией или формой старших студентов Шармбатона. Их взгляды встретились через заполненный людьми двор и тут же разошлись, не оставив после себя ничего, кроме короткого взаимного внимания. Уже у лестницы Теодор увидел Клеманс де Валькур. Она стояла под одной из светлых арок с папкой церемониальных схем в руках и разговаривала с помощницей мадам Монтрёй. Клеманс подняла голову и, заметив его среди друзей, на секунду перестала перелистывать страницы. Затем её пальцы снова пришли в движение, а Теодор продолжил подниматься к залу, не позволив себе проверить, смотрит ли она вслед. До начала репетиции оставалось чуть больше двадцати минут, поэтому у дверей западного крыла компания свернула не к церемониальному залу, а в расположенные этажом ниже мужские раздевалки. После прохлады тренировочной площадки внутри было душно: воздух хранил запах нагретого камня, влажных полотенец и очищающих зелий, которыми студенты пытались заменить полноценный отдых между занятиями. Теодор снял пиджак и рубашку, осмотрел в зеркале плечо и обнаружил на коже вытянутый красноватый след, уже не причинявший боли при движении. Этьен, переодевавшийся у соседней скамьи, сообщил, что шрам добавил бы ему характера, но всё же протянул флакон с заживляющей мазью, прежде чем Теодор успел попросить. Александр раскладывал одежду в том порядке, в котором собирался её надевать, и параллельно проверял письмо о собственной практике, словно маршрут мог измениться за время тренировки. На противоположной стороне комнаты Лукас пытался найти вторую запонку среди содержимого сумки, куда без всякой системы были сложены рубашка, дорожные документы, перчатки и два нераспечатанных письма. Маттео уже успел переодеться и теперь стоял перед световой панелью, высчитывая, сколько времени им потребуется утром после бала, чтобы забрать вещи, добраться до портального зала и не пропустить первое перемещение. Реми молча завязал галстук, подошёл к Лукасу и извлёк пропавшую запонку из кармана пиджака, который тот держал в другой руке. К моменту, когда над дверью вспыхнуло напоминание о репетиции, все шестеро выглядели достаточно собранно, чтобы никто не догадался, что несколько минут назад они спорили, можно ли считать сундук упакованным, если его крышка пока не закрывается. Церемониальный зал за два дня изменился сильнее, чем Теодор ожидал. Во время предыдущего занятия в нём оставалось достаточно свободного пространства для ошибок, остановок и перестроений, теперь же каждое кресло, проход и украшение уже занимали предназначенное им место. Стулья для гостей поднимались мягкими полукругами вокруг центральной части пола, причём на спинках первых рядов светились гербы прибывших школ, министерств и международных организаций. Над сектором Хогвартса медленно двигался вышитый золотой лев, у Дурмстранга металлическая птица время от времени расправляла крылья, а возле мест Колдовстворца листья зачарованной лозы продолжали расти по тёмному дереву, но не выходили за пределы отведённого узора. Вдоль стен струились узкие водяные каналы, и теперь в их прозрачной глубине мерцали маленькие огни, которые завтра должны были зажигаться при появлении каждой делегации. Возле возвышения стояла кафедра из светлого дерева, украшенная только серебряной эмблемой академии и живыми ветвями голубых роз. Музыкальный ансамбль репетировал отдельные переходы в дальней части зала, поэтому под стеклянным куполом то возникали, то обрывались короткие фрагменты будущего вальса. Теодор машинально отметил ширину центрального прохода, расстояние между первыми рядами и четыре дополнительные защитные арки, вписанные в колонны так искусно, что большинство гостей завтра их не увидит. Шармбатон уже не готовился к церемонии — он ждал её. Студенты второй ступени собирались возле зеркальной стены, а выпускники первой занимали места у противоположных окон. Часть преподавателей проверяла схемы, несколько помощников мадам Монтрёй раскладывали на креслах таблички с именами, а Габриэль Арден стоял у возвышения и перечитывал собственную речь, помечая что-то на полях тонким серебряным пером. Клеманс находилась у длинного стола с окончательным планом церемонии и сверяла списки вместе со студенткой дипломатического направления. Светлые волосы она собрала в низкий гладкий узел, открывавший длинную шею и тонкие золотые серьги, которые Теодор подарил ей на прошлое Рождество. В строгой форме второй ступени Клеманс выглядела так же безупречно, как во время официальных приёмов: высокая, прямая, с холодноватой светлой кожей и серо-зелёными глазами, выражение которых редко удавалось прочесть человеку, не знавшему её близко. Раньше Теодор автоматически замечал, насколько удачно оттенок жилета подчёркивает её волосы или как собранная причёска меняет линию лица. Сейчас его взгляд зафиксировал знакомые детали без прежней задержки, словно он просматривал давно изученную страницу и заранее знал расположение каждой строки. Клеманс подняла голову прежде, чем он успел отвернуться, и на короткое мгновение между ними восстановилась привычная точность взаимного внимания. Затем она передала список помощнице и направилась к нему через зал. — У тебя снова повреждено плечо, — сказала Клеманс вместо приветствия, остановившись достаточно близко, чтобы заметить красноватую полосу под воротником рубашки. Её рука чуть поднялась, словно она собиралась поправить ткань или проверить кожу, однако движение закончилось раньше прикосновения. — Морель? Теодор кивнул и застегнул верхнюю пуговицу пиджака, закрывая след от заклинания. Клеманс знала его тело слишком хорошо, чтобы он мог убедительно назвать подобные вещи незаметными, и два месяца назад наверняка сама нанесла бы мазь, не спрашивая разрешения. Сейчас между её пальцами и его плечом оставалось меньше ладони, но это расстояние ощущалось значительно отчётливее прикосновения. — Он изменил связку, — объяснил Теодор. — Я слишком рано решил, что знаю, куда последует вторая атака. Клеманс перевела взгляд в сторону Этьена, который уже рассказывал Лукасу собственную версию победы с помощью настолько широких жестов, что едва не задел проходившую мимо помощницу преподавательницы. — Значит, сегодняшний день уже принёс кому-то осуществление давней мечты, — произнесла она, и в её голосе на мгновение появилась прежняя лёгкость. Потом Клеманс снова посмотрела на Теодора, будто ожидала продолжения разговора. Мадам Монтрёй ещё не начала занятие, а ни одной нейтральной темы между ними уже не осталось. Распахнувшиеся двери избавили Теодора от необходимости первым завершать возникшую паузу. В зал вошли выпускники, задержавшиеся у дополнительной проверки палочек и документов, и среди светло-голубой формы он сразу увидел Катаржину. Она шла между Ноэми и Ламией, держа у груди папку с речью, края которой были выровнены настолько тщательно, что все листы казались одним плотным полотном. Длинные светло-русые волосы сегодня собрали в низкую косу, но несколько тонких прядей уже выбились у висков и двигались от воздуха, поступавшего через открытые окна. На фоне высокой Ламии и постоянно жестикулирующей Ноэми Катаржина выглядела ещё меньше, хотя привычка слегка опускать плечи почти исчезла после прошлого занятия. Она слушала подругу и время от времени отвечала, но пальцы продолжали проверять положение страниц, будто от ровности бумаги зависела устойчивость будущего выступления. По тому, как Катаржина держала папку и время от времени проверяла порядок страниц, Теодор почти не сомневался, что последние два дня она переписывала текст и спала меньше необходимого, хотя сама ничего подобного ему не говорила. Катаржина подняла глаза, нашла его среди старших студентов и на секунду улыбнулась, не меняя направления шага. Ответная реакция возникла раньше, чем Теодор успел решить, уместна ли она рядом с Клеманс. Клеманс проследила за его взглядом, и появившаяся на её лице вежливая неподвижность оказалась Теодору знакомее прямого недовольства. Она посмотрела на Катаржину ровно столько, сколько требовалось, чтобы отметить её прибытие, затем поправила папку, зажатую под рукой. — Ты уже слышал её речь? — спросила она, понизив голос, хотя рядом с ними никто не прислушивался. — Нет. Клеманс перевела взгляд на аккуратно сложенные страницы в руках Катаржины. — Я думала, она покажет тебе. — Я не просил, — ответил Теодор, не позволяя короткой реплике прозвучать как оправдание. Несколько секунд Клеманс изучала его лицо, словно пыталась понять, действительно ли это объяснение исчерпывает вопрос. Катаржина тем временем остановилась рядом с Ноэми и Ламией, открыла папку и сразу поправила верхний лист, съехавший всего на несколько миллиметров. Свет из южных окон лёг на её лицо, делая серо-голубые глаза почти прозрачными и подчёркивая бледные веснушки возле переносицы. — До начала осталось меньше трёх минут, — произнесла Клеманс уже обычным ровным тоном и первой направилась к своему ряду. Теодор проводил её взглядом лишь до ближайшей отметки, после чего снова повернулся к центру зала. Мадам Монтрёй вышла вперёд ровно в тот момент, когда последний студент занял предназначенное ему место. Сегодня вместо привычной трости она держала длинную световую панель, над которой двигались уменьшенные фигуры участников, повторяя последовательность будущей церемонии. Одного взгляда преподавательницы оказалось достаточно, чтобы Этьен оборвал рассказ на середине предложения, Лукас перестал рассматривать выпускниц у окон, а Маттео убрал собственное расписание во внутренний карман. — Завтра вечером в этом зале будет находиться более пятисот гостей, — произнесла мадам Монтрёй, и её голос без усилия достиг дальней стены. — Некоторые из них способны счесть опоздание на несколько секунд, неверный порядок приветствий или ошибку в названии должности международным оскорблением. Я очень надеюсь, что никто из вас не решит предоставить им такой повод исключительно ради проверки моего самообладания. По рядам прошёл сдержанный смех. Этьен наклонился к Лукасу и тихо заметил: — Значит, обычные ошибки разрешены. Главное — не международные. — Месье Морель, — продолжила преподавательница, даже не повернув головы, — если вам необходим отдельный перечень допустимых ошибок, то я подготовлю его для вас после занятия. Этьен выпрямился и сообщил, что полностью доверяет её профессиональному суждению. Монтрёй задержала на нём взгляд на одну секунду дольше необходимого, затем коснулась пальцем схемы, и световые фигуры начали занимать исходные позиции. — Сегодня мы впервые пройдём всю официальную часть без остановки: прибытие делегаций, выход выпускников, вручение дипломов, обе речи и открывающий танец. Если кто-либо ошибётся, то он продолжит движение. Никто не замирает посреди зала, не возвращается назад и не смотрит на меня так, будто я обязана немедленно исправить последствия его решений. По её знаку студенты начали расходиться к исходным позициям. Представителей второй ступени разместили вдоль правого ряда, откуда им предстояло выйти к центру после вручения дипломов, а выпускники первой ступени скрылись за боковыми дверями, имитируя начало церемонии. Клеманс заняла место рядом с Габриэлем Арденом и сразу проверила расстояние до ближайшей отметки. Александр остановился справа от Теодора, Этьен оказался через одного человека от них, а Маттео дважды пересчитал позиции, прежде чем обеспокоенно посмотрел на линию под ногами. — Нас должно быть девять до центрального прохода, — произнёс он, обращаясь к Александру. — Здесь только восемь. — Ты считаешь себя дважды, — ответил тот, не поворачивая головы. Маттео замолчал, снова посмотрел на ряд и осторожно передвинулся на половину шага назад. Из-за закрытых дверей донёсся приглушённый голос Ноэми: — Я просто говорю, что они открываются слишком медленно. За это время половина гостей успеет состариться. — Ноэми, — жёстко прошептала Ламия, — перестань спорить с дверью. Музыканты взяли вступительный аккорд, водяные каналы вдоль стен вспыхнули голубым светом, и створки начали медленно расходиться. Выпускники вошли в зал двумя ровными линиями, двигаясь между пустыми креслами так, словно на них уже смотрели сотни гостей. Катаржина шла ближе к концу первой линии и не опускала глаз к разметке, хотя пальцы продолжали перебирать край папки с речью. Через несколько минут ей предстояло подняться на возвышение и впервые произнести перед другими текст, который до сих пор не слышал даже Теодор. Выпускники пересекли зал в установленном порядке, остановились перед условным рядом преподавателей и по одному поднялись на возвышение за пустыми футлярами, заменявшими дипломы. Мадам Монтрёй сдержала обещание и не прервала их даже тогда, когда один из юношей слишком рано повернул к лестнице, а девушка следом вынуждена была сократить шаг, чтобы не столкнуться с ним возле кафедры. Она лишь сделала пометку на световой панели, и этого движения оказалось достаточно, чтобы виновник заметно выпрямился, хотя исправлять ошибку уже не пытался. Возле правого ряда Этьен проводил его взглядом и чуть наклонился к Теодору, сохраняя на лице выражение, предназначенное для воображаемых гостей. — Теперь я понимаю, зачем нас предупредили не останавливаться. Если человек достаточно уверенно идёт не туда, то половина зала наверняка решит, что так и было задумано. — В твоём случае эта теория проверялась слишком часто, чтобы считать её новой, — негромко ответил Александр, стоявший между ними. Этьен повернул к нему голову, но вступительная музыка уже сменилась коротким торжественным аккордом, и разговор пришлось закончить. Теодор следил за движением первой линии, отмечая расстояние между выпускниками скорее по привычке, чем из необходимости, однако каждый раз находил Катаржину раньше, чем успевал посмотреть на следующую позицию. Она не ошиблась ни в одном повороте и не опустила взгляд к разметке. После условного вручения дипломов выпускники заняли места по обе стороны возвышения, а Габриэль Арден поднялся к кафедре. Он оставил текст на деревянной поверхности, но почти не смотрел в него, обращаясь к пустым креслам с той спокойной уверенностью, которая появлялась у людей после нескольких лет докладов, конференций и публичных защит. Его речь начиналась с истории второй ступени Шармбатона и постепенно переходила к ответственности молодых специалистов перед магическим обществом, необходимости международного сотрудничества и изменению представлений о границах академического знания. Габриэль говорил хорошо: он точно расставлял паузы, не терял дыхание на длинных фразах и умел произнести название любой организации так, будто оно действительно заслуживало отдельного внимания. Теодор слушал первые минуты с интересом, но к третьей ссылке на труды магических реформаторов прошлого века поймал себя на том, что следит уже не за смыслом, а за тем, как Катаржина перелистывает собственные страницы. — «Наша задача заключается не только в применении полученных знаний, но и в формировании новых этических принципов профессиональной ответственности», — произнёс Габриэль, слегка опираясь ладонью на кафедру. Лукас осторожно повернулся к Реми и одними губами повторил словосочетание «этические принципы», словно пытался запомнить его для будущего употребления. Реми посмотрел на него без выражения и перевёл внимание обратно к сцене. Габриэль завершил выступление рассуждением о поколении, которому предстоит соединить уважение к традициям с готовностью изменять устаревшие системы, после чего спокойно собрал листы и уступил место Катаржине. Она поднялась по ступеням медленнее Габриэля, хотя ни разу не остановилась и не посмотрела под ноги. Рядом с высокой кафедрой Катаржина казалась ещё меньше, чем среди подруг, но выпрямилась прежде, чем положить папку перед собой, и тщательно совместила её нижний край с линией деревянной поверхности. Свет из окон падал сбоку, оставляя одну половину лица ярче другой и выделяя несколько светлых прядей, выбившихся из косы возле шеи. Теодор видел, как она сделала неглубокий вдох и задержала пальцы на верхнем листе, пока зал окончательно не стих. — Уважаемая мадам Максим, преподаватели, выпускники и гости академии, — начала Катаржина ровным голосом. — Сегодня для всех нас завершается важный этап, наполненный знаниями, трудом, открытиями и людьми, благодаря которым Шармбатон стал не только местом обучения, но и вторым домом. Следующие фразы были составлены безупречно. Она благодарила преподавателей за терпение и требовательность, говорила о дружбе, общей истории курса и дорогах, которые откроются перед ними после выпуска, не допуская ни одной лишней паузы и ни разу не сбиваясь с заранее выбранного темпа. Теодор узнавал её точность, привычку заранее предусматривать каждое возможное затруднение и стремление не оставить в тексте ни одного места, способного подвести её перед аудиторией. Только самой Катаржины в этих словах почти не было. Когда она закончила, никто не нарушил установленных правил репетиции. Мадам Монтрёй сделала очередную пометку, музыканты сразу перешли к вступлению открывающего танца, а Катаржина спустилась с возвышения и заняла место среди выпускников. Её лицо оставалось спокойным, однако страницы она прижала к себе плотнее, чем до выступления, и больше не пыталась выровнять их края. Теодор пересёк зал, когда назвали их пару, и остановился перед ней с коротким поклоном, предусмотренным церемонией. — Ты не ошиблась ни разу, — сказал он, протягивая руку. — Это должно звучать как поддержка? — спросила Катаржина, вложив пальцы в его ладонь и позволив отвести себя к исходной отметке. — Пока это лишь моё наблюдение. Мнение мадам Монтрёй мы услышим позже. Катаржина посмотрела на преподавательницу, которая уже проверяла положение соседней пары, и слегка поморщилась. — Вот этого я и опасаюсь. Музыка не оставила времени на продолжение. Теодор положил ладонь ей на спину, Катаржина коснулась его плеча, и они начали первый круг заметно сдержаннее, чем на предыдущем занятии, словно приглашение на бал изменило не сами движения, а количество вещей, о которых теперь приходилось помнить одновременно. Полный прогон занял почти час. Мадам Монтрёй позволила им завершить танец, пройти финальный поклон и вернуться на исходные места, после чего погасила разметку одним движением световой панели. Зал сразу наполнился тихим шумом: кто-то расслабил плечи, несколько выпускников начали обсуждать ошибки, а Лукас признался, что успел забыть середину речи Габриэля ещё до её окончания. Преподавательница подняла ладонь, и разговоры постепенно прекратились. — Общая последовательность выдержана, — сообщила она, просматривая сделанные пометки. — Завтра вам придётся учитывать гостей, платья, аплодисменты, опоздавших родителей и людей, которые обязательно решат пересечь центральный проход в самый неподходящий момент. Поэтому сегодняшний результат я назову приемлемым и попрошу никого не воспринимать это слово как похвалу. Этьен тихо сказал, что и не собирался, но на этот раз мадам Монтрёй не отреагировала. Она перечислила несколько ошибок в движении, напомнила Ноэми о безопасном расстоянии между рукой и лицом партнёра, а Маттео посоветовала перестать считать людей вслух перед началом церемонии. Затем преподавательница закрыла общую схему и повернулась к Габриэлю. — Месье Арден, я вижу, моё предупреждение не превращать речь в научную конференцию вы восприняли скорее как вызов. Ваш текст демонстрирует широкий кругозор и прекрасное знакомство с профессиональной литературой. Если завтра в зале внезапно соберётся комиссия по реформированию европейского магического образования, вы, несомненно, произведёте на неё прекрасное впечатление. Габриэль принял замечание без обиды, хотя провёл пальцем по верхнему краю своих страниц, словно уже прикидывал, какую часть текста придётся убрать. — Насколько значительным должно быть сокращение? — До того момента, когда родители выпускников перестанут чувствовать, что случайно попали на научную конференцию, — ответила мадам Монтрёй. — Вы говорите о будущем так, будто собираетесь представить его проект на утверждение, а люди в этом зале скорее будут думать о детях, друзьях, выборе, расставании и собственной молодости. Дайте им хотя бы одну мысль, которую можно почувствовать, а не только одобрить. Габриэль посмотрел на записи, нашёл помеченный абзац и сложил его пополам, отделяя от остальных. — Значит, раздел о развитии межведомственного сотрудничества придётся принести в жертву. — Он переживёт это значительно легче слушателей, — сухо заверила преподавательница. По рядам прошёл тихий смех, и Габриэль тоже улыбнулся, принимая правку. Мадам Монтрёй дождалась, пока он отойдёт от возвышения, после чего перевела взгляд на Катаржину. — Мадемуазель Домбровска, ваш текст можно оставить без изменений, — начала она, и Теодор увидел, как Катаржина на мгновение ослабила хватку на папке. — Он грамотен, уместен и полностью соответствует торжественному случаю. Преподаватели останутся довольны, родители растрогаются в положенных местах, а после завершения вам будут долго аплодировать. Катаржина не улыбнулась, хотя первые слова явно прозвучали лучше того, что она ожидала услышать. — Тогда в чём проблема, мадам? Монтрёй спустилась с возвышения и остановилась перед ней, не забирая текст из рук. — Проблемы нет. Через час после церемонии никто не вспомнит ни одной фразы, но это не является нарушением протокола. Подобные речи произносили до вас и будут произносить после, потому что они никого не тревожат, ничего не требуют от говорящего и оставляют именно то академическое послевкусие, которого обычно ожидают от выпускных церемоний. Если ваша цель состоит в том, чтобы порадовать преподавателей и достойно завершить официальную часть, то вы с ней справились. Катаржина опустила глаза на верхнюю страницу, где ровными строками было записано начало выступления. — А если я хочу, чтобы речь запомнили? — Тогда сначала решите, что вы готовы сказать от себя, — ответила мадам Монтрёй. — Не от имени идеальной выпускницы Шармбатона, а от своего имени. Остальное — вопрос редактуры. Катаржина ещё некоторое время смотрела на страницы, будто нужная ей мысль могла проступить между уже написанными строками. Мадам Монтрёй не торопила её и не пыталась смягчить сказанное дополнительной похвалой. В зале сохранялась редкая для конца занятия тишина, даже Этьен перестал переглядываться с Лукасом, а Ноэми стояла неподвижно, прижав руки к бокам, словно любое движение сейчас могло нарушить что-то важное. Теодор видел только профиль Катаржины и то, как её большой палец медленно прошёл по краю верхнего листа, на этот раз не выравнивая его, а будто проверяя плотность бумаги. — Я поняла, — сказала она наконец. Голос прозвучал спокойно, но значительно тише, чем во время выступления. — Надеюсь, что нет, — ответила мадам Монтрёй и впервые за весь разговор позволила себе едва заметно изменить интонацию. — Если вы уже всё поняли, значит, снова нашли правильный ответ раньше, чем успели задать себе вопрос. Перечитайте текст вечером и не исправляйте его сразу. Сначала решите, где именно в нём заканчиваетесь вы и начинается речь, которую от вас ожидают. Катаржина подняла на неё взгляд, но спорить не стала. Она закрыла папку, и лёгкий хлопок бумаги прозвучал в тишине отчётливее, чем должен был. Мадам Монтрёй отпустила остальных, оставив Катаржину и Габриэля для короткой индивидуальной работы. Зал почти сразу наполнился движением: студенты заговорили, потянулись к нишам с палочками, начали собирать пиджаки и возвращать кресла на прежние места. Ноэми успела подойти к Катаржине и что-то быстро прошептать ей на ухо, однако Ламия взяла подругу за локоть и увела к выходу прежде, чем та начала обсуждать замечание преподавательницы вслух. Теодор задержался у своего ряда, застёгивая манжет, хотя тот и без того сидел ровно. Катаржина уже стояла возле кафедры вместе с Габриэлем и слушала, как мадам Монтрёй разбирает первые абзацы их речей. Она не выглядела обиженной, но перестала прижимать папку к груди и держала её свободно вдоль бедра, словно страницы внезапно утратили прежний вес. — Ты собираешься ждать, пока она закончит? — спросил Александр, появившись рядом и подхватывая со спинки кресла свой пиджак. — Нет, — ответил Теодор слишком быстро. Александр посмотрел сначала на него, потом на возвышение, но ограничился коротким: — Хорошо. Этого оказалось достаточно, чтобы Теодор раздражённо поправил манжет ещё раз и первым направился к дверям. В галерее друзья почти сразу разделились. Маттео вспомнил о встрече с куратором практики и ушёл к лестнице, продолжая на ходу проверять расписание. Лукас отправился вместе с Этьеном в сторону жилого крыла, потому что тот пообещал лично убедиться, что его сундук хотя бы существует в собранном виде. Реми задержался у окна, рассматривая прибывающие кареты, но через несколько минут тоже попрощался и свернул к библиотеке. Александр остался с Теодором дольше остальных, хотя не задавал вопросов и не пытался возвращаться к произошедшему в зале. За прозрачной стеной галереи центральный двор продолжал заполняться гостями. Служащие переносили багаж, над защитными арками вспыхивали магические подписи, а иностранные студенты останавливались возле фонтанов, прежде чем следовать дальше за проводниками. Шармбатон принимал новых людей без видимого усилия, превращая их голоса в ещё один слой привычного шума воды, музыки и шагов по светлому камню. — Встретимся за ужином, — сказал Александр у поворота к северной лестнице. Он уже собирался уйти, но всё же задержал ладонь на перилах. — И, Теодор… — Не начинай. — Я ничего не собирался начинать, — спокойно ответил Александр. — Просто хотел напомнить, что утром после бала нам придётся встать раньше семи. Теодор выдержал его взгляд и понял, что друг действительно оставляет ему возможность самому решить, о чём была эта реплика. Александр слегка наклонил голову и ушёл, не добавив больше ни слова. Он остался в галерее один, но ненадолго. Клеманс вышла из церемониального зала через несколько минут, держа под рукой ту же папку со схемами и перекинув пиджак через сгиб локтя. Без него строгая светлая рубашка подчёркивала тонкую линию плеч, а гладко собранные волосы оставляли открытой шею, по которой скользила узкая золотая цепочка. Теодор помнил, как сам застёгивал её однажды перед зимним приёмом, когда Клеманс не могла справиться с маленьким замком, и как потом задержал губы возле кожи дольше, чем требовалось. Воспоминание возникло точно и спокойно, не вызвав ни желания повторить тот жест, ни привычной нежности. Она подошла ближе и остановилась возле окна, оставив между ними расстояние, которое полтора месяца назад сочла бы излишним. — Ты свободен сегодня после ужина? — спросила Клеманс, и её голос звучал так, будто речь шла о совершенно обычном вечере. Теодор не ответил сразу. За её спиной вода в высоком фонтане поднималась тонкими дугами и рассыпалась почти бесшумно, отражая разноцветные знамёна гостевых корпусов. — Для чего? Клеманс опустила взгляд на папку и затем медленно провела пальцем вдоль её корешка. — Ещё два месяца назад ты бы не стал спрашивать зачем. Она произнесла это без упрёка, и именно поэтому фраза прозвучала тяжелее. Теодор прислонился плечом к холодной раме окна, сохраняя взгляд на её лице. Клеманс всегда умела выглядеть собранной даже в моменты, когда внутри неё явно происходило что-то другое. Сейчас лишь слишком точное положение пальцев на папке выдавало, что предложение было подготовлено заранее. — Два месяца назад всё было иначе, — сказал он. — Я знаю, что ты так считаешь. — Это не вопрос мнения. Клеманс чуть подняла подбородок, и в отражённом стеклом солнечном свете её серо-зелёные глаза казались светлее. — Я хотела предложить встретиться в зимней оранжерее. Просто выпить чаю. Нам не обязательно снова говорить о том, что произошло, и не обязательно принимать новые решения. Завтра бал, потом ты уезжаешь, а после этого мы не увидимся аж до сентября. Я подумала, что один обычный вечер ничего не разрушит. Теодор почувствовал, как внутри поднимается знакомое сопротивление, не раздражение на неё, а усталость от необходимости снова объяснять то, что он слишком долго оставлял недосказанным. — Он разрушит то немногое, что я наконец сказал тебе честно. Клеманс отвернулась к окну. Внизу по двору проходила группа студентов Колдовстворца, и несколько разноцветных мантий вспыхнули между белыми колоннами, прежде чем исчезнуть под аркой. Она смотрела им вслед, хотя вряд ли различала лица. — Значит, ты действительно не оставил нам ничего, кроме этой точки. — Да. Слово вышло коротким, и Теодор не стал добавлять к нему объяснений, способных снова превратить ясность в надежду. Клеманс закрыла глаза всего на секунду, затем повернулась к нему обратно. В её лице ничего не сломалось, но прежняя попытка сохранить обычность разговора исчезла. — Ты пригласил её потому, что мы расстались? — спросила она. Пауза между вопросами оказалась длиннее, чем расстояние между ними. — Или потому, что всё это время хотел её? Теодор не отвёл взгляда. Через стекло на лицо Клеманс падал ровный свет, подчёркивая знакомый изгиб скул и бледную линию губ, которые он когда-то целовал без необходимости задумываться, что именно должен чувствовать. — Я не расстался с тобой ради неё. Клеманс почти незаметно качнула головой. — Я спросила тебя не об этом. Теодор разжал пальцы, до этого лежавшие на краю подоконника, и опустил руку вдоль тела. Он мог бы снова уйти в точные формулировки, отделить решение от желания, объяснить хронологию и доказать, что ни одного обещания Катаржине не существовало. Всё это было бы правдой и одновременно способом избежать единственного ответа, который Клеманс действительно хотела получить. — Знаю, — сказал он. Она ждала, не помогая ему и не предлагая удобного продолжения. В галерее стало слышно, как из церемониального зала выносят кресла и как мадам Монтрёй отдаёт кому-то последние распоряжения. — Я хотел её задолго до того, как признал, что именно чувствую, — продолжил Теодор. — Пока мы были вместе, я ничего не сделал и не собирался делать. Но это не значит, что этого чувства не было. Клеманс несколько секунд смотрела на него совершенно неподвижно, затем прижала папку к боку, будто только сейчас ощутила её вес. — Ты говоришь это так, словно отсутствие поступка должно что-то исправить. — Нет. Оно ничего не исправляет. — Хорошо, — ответила она. — По крайней мере, теперь ты не пытаешься назвать всё это паузой. Клеманс отвела взгляд первой и подошла к открытой части галереи, где между тонкими колоннами тянулась прозрачная водяная завеса. За ней центральный двор распадался на дрожащие полосы света, белого камня и движущихся фигур, а голоса прибывших гостей звучали приглушённо, словно доносились из другого пространства. Несколько секунд она смотрела сквозь воду, затем сняла с плеча невидимую пылинку и аккуратно разгладила ткань рубашки. — Последние месяцы я всё пыталась понять, чего тебе не хватает во мне, — произнесла Клеманс, не поворачиваясь. — Сначала думала, что стала слишком требовательной. Потом решила, что слишком часто говорю о будущем, задаю вопросы и жду ответов, которых ты пока не готов дать. Я старалась оставлять тебе больше пространства, реже предлагала встретиться и даже перестала спрашивать, почему ты снова уходишь раньше. Теодор помнил каждое из этих изменений. Помнил вечера, когда Клеманс намеренно задерживалась в библиотеке, чтобы не спрашивать, почему он не пришёл, её спокойные сообщения вместо привычных длинных писем, паузы в разговорах, которые она заполняла нейтральными новостями. Тогда он принимал её осторожность как возможность ещё немного отложить решение. Сейчас стало ясно, сколько усилий ей потребовалось, чтобы превратить собственную тревогу в удобное для него молчание. Клеманс наконец повернулась и прислонилась спиной к колонне, удерживая папку обеими руками. — Я думала, что, если найду правильную дистанцию, то ты перестанешь от меня отдаляться, — продолжила она. — Что тебе нужно меньше разговоров, меньше прикосновений, меньше меня рядом. На прошлой репетиции я ещё пыталась убедить себя, что мне показалось. А сегодня, когда снова увидела вас вместе, окончательно поняла, что дело было совсем не в том, сколько я просила. Её взгляд скользнул к дверям церемониального зала, откуда всё ещё доносились голоса мадам Монтрёй и Габриэля. Катаржина оставалась внутри, но одного направления взгляда оказалось достаточно, чтобы Теодор понял продолжение раньше слов. — Рядом с ней тебе вообще ничего не приходится просить, — сказала Клеманс. — Ни тишины, ни пространства, ни права не объяснять каждое своё настроение. Ты просто… ведёшь себя иначе. Ещё до того, как сам это замечаешь. — Катаржина ничего мне не обещала, — ответил Теодор. — И вполне возможно, что она вообще не воспринимает меня так, как я воспринимаю её. Клеманс чуть нахмурилась, словно он снова выбрал ответ на более удобный вопрос. — Я говорю не о том, что она тебе даёт. Я говорю о тебе. Вода за её спиной на мгновение усилила течение, когда по внутренним каналам прошла новая волна магии, и солнечные блики рассыпались по светлой ткани её рубашки. Клеманс дождалась, пока шум снова станет ровным, и продолжила уже тише: — Со мной ты всё время будто решал, как будет правильно. Когда остаться, когда уйти, когда взять меня за руку… сколько времени провести рядом, чтобы я не подумала, что ты охладел. В последние месяцы даже нежность стала чем-то, что ты себе разрешал, потому что так было нужно. Я это чувствовала, но всё равно убеждала себя в том, что ты просто устал или слишком занят. Теодор не попытался возразить. Он слишком хорошо помнил, как однажды остался у неё до утра только потому, что Клеманс спросила, почему он в третий раз за неделю собирается уйти сразу после полуночи. Тогда он лёг рядом, позволил ей прижаться к себе и почти не спал, считая собственное присутствие доказательством того, что ещё способен сохранить отношения. — Я должен был закончить всё раньше, — произнёс он после паузы. — И не предлагать тебе паузу, когда уже понимал, что не вернусь. Клеманс отвела глаза, и пальцы на краю папки слегка изменили положение. — Да, должен был. Он ожидал продолжения, обвинения или хотя бы вопроса, почему тогда потребовалось ещё полтора месяца, однако она молчала. Через галерею прошла группа служащих с зачарованными коробами, наполненными белыми цветами, и им пришлось на несколько шагов отойти от прохода. Один из коробов тихо звякнул о колонну, лепестки внутри вспыхнули голубым светом и снова погасли. — Я не хотел бросать тебя из-за другой девушки, — сказал Теодор, когда они вновь остались одни. — Мне казалось, что это превратит всё, что между нами было, в ошибку и сделает тебя человеком, которого я просто заменил. Клеманс посмотрела на него устало, без прежней надежды. — Вместо этого ты остался рядом и постепенно сделал меня человеком, которого терпят из чувства долга. Не уверена, что этот вариант оказался благороднее. Она замолчала, но после небольшой паузы добавила: — А с ней этого нет. Ты уже смотришь в её сторону, пока остальные только замечают, что она вошла. Если она задерживается, то ты остаёшься. Без объяснений и без каких-либо расчётов, которые были со мной последние месяцы. Последняя фраза прозвучала без злости, но Теодор вспомнил, как несколько минут назад поправлял манжет возле выхода и уверял Александра, что не собирается ждать Катаржину. Он не стал спорить. Между ними действительно была нежность, привычка искать друг друга среди людей и уверенность, что отношения продолжатся после академии. Конец не превращал всё это в ложь, но он растянул его настолько, что Клеманс получила право помнить последние месяцы именно так. — Прости, — сказал Теодор. Клеманс слабо покачала головой. — Я не знаю, что мне делать с твоим извинением сейчас. Возможно, через несколько месяцев оно будет значить больше. Она оттолкнулась от колонны и поправила пиджак на сгибе локтя. — Но я не стану портить ей выпускной и не собираюсь выяснять отношения посреди бала. Можешь за это не переживать. — Я и не думал, что ты станешь. — Хорошо. Только не проси меня делать вид, будто мне всё равно. — Не попрошу, — ответил Теодор. Клеманс задержалась перед ним ещё на несколько секунд, словно проверяла, осталось ли что-нибудь, что необходимо сказать именно сегодня. Затем кивнула, уже не как девушка, предлагавшая встретиться после ужина, а как человек, принявший ответ, которого долго избегал. Она направилась к восточной лестнице, и её шаги ещё некоторое время отчётливо звучали по каменному полу, пока не растворились среди шума центрального двора. Теодор остался возле водяной завесы, не чувствуя ни облегчения, ни желания вернуть разговор и произнести его иначе. В отражении между струями мелькало его собственное лицо, разделённое движущейся водой на неровные части. Он поправил манжет, заметил этот автоматический жест и опустил руку, не закончив движение. Из церемониального зала в этот момент донёсся голос мадам Монтрёй, затем короткий ответ Катаржины, слов разобрать не удалось. Теодор посмотрел на закрытые двери и впервые за последние минуты позволил себе не искать уважительную причину, чтобы остаться поблизости. Он толкнул дверь церемониального зала и вошёл внутрь без попытки сделать своё возвращение случайным. Мадам Монтрёй стояла у кафедры рядом с Габриэлем и просматривала сокращённый вариант его речи, зачёркивая целые строки быстрыми движениями серебряного пера. Катаржина расположилась за длинным столом у сцены: перед ней лежали раскрытая папка, три исписанных листа и ещё один, почти пустой, на котором она успела вывести только несколько слов. Большая часть магических огней уже погасла, и зал освещало заходящее солнце, проходившее сквозь стеклянный купол широкими тёплыми полосами. Работники у дальней стены снимали временные таблички с кресел, музыканты убирали инструменты, а вода в каналах текла тише, словно Шармбатон тоже переходил от дневной суеты к вечеру. Мадам Монтрёй подняла голову, заметила Теодора у дверей и не спросила, зачем он вернулся. Она лишь закрыла световую панель и протянула Габриэлю испещрённые правками страницы. — На сегодня достаточно, месье Арден. Оставьте слушателям хотя бы возможность вспомнить, что они пришли на выпускной собственных детей, а не на защиту вашей диссертации. Габриэль принял текст с короткой улыбкой, попрощался с Катаржиной и направился к выходу. Проходя мимо Теодора, он бросил быстрый взгляд на пустой зал, оставшиеся на столе листы и только потом на него самого, но благоразумно ничего не сказал. Мадам Монтрёй задержалась возле Катаржины ещё на минуту. — Не пытайтесь закончить сегодня идеальную речь, мадемуазель Домбровска. Напишите ту, которую сможете произнести, не прячась за кафедрой, и завтра утром решите, что в ней следует исправить. Это разные задачи, хотя лучшие выпускники обычно упорно стараются выполнить их одновременно. Катаржина опустила перо и посмотрела на пустую строку, не скрывая, что замечание попало слишком точно. — А если утром окажется, что исправлять нужно всё? — Тогда у вас будет речь, в которой хотя бы есть вы, — спокойно ответила преподавательница. — Это уже больше, чем я могу сказать о нынешнем варианте. Она собрала свои вещи, кивнула Теодору и вышла вслед за Габриэлем, оставив дверь приоткрытой. Шаги мадам Монтрёй постепенно стихли в галерее, и вместе с ними из зала исчезло последнее ощущение продолжающегося занятия. Катаржина подождала, пока звук окончательно растворится, затем повернулась к Теодору и несколько секунд разглядывала его так, будто ещё не решила, радует её его присутствие или усложняет положение. — Я думала, ты ушёл вместе с остальными, — сказала она, складывая исписанные листы один поверх другого. Верхняя страница легла неровно, но Катаржина не стала её поправлять. — Ушёл, но потом вернулся. — Это я уже поняла, — она отложила перо и откинулась на спинку стула, впервые за весь день позволив себе сидеть не с идеально прямой спиной. На её лице сохранялась усталость после репетиции, а выбившаяся из косы прядь прилипла к щеке. Катаржина несколько раз пыталась убрать её, но волосы снова возвращались на прежнее место. — Александр ничего не сказал? — спросила она. — Сказал, что утром после бала нам придётся встать раньше семи. Катаржина перевела взгляд на лежавшие перед ней листы. — Значит, он всё-таки решил напомнить тебе о практике. — Александр считает своевременные напоминания своей сильной стороной. На этот раз она улыбнулась, но почти сразу посмотрела на пустой лист, и улыбка исчезла прежде, чем успела изменить выражение всего лица. — У меня ничего не получается, — призналась Катаржина после паузы. — Я убрала благодарность преподавателям из первого абзаца, потом вернула её, потому что не поблагодарить их было бы невежливо. Зачеркнула часть о нашей общей дороге, потому что она звучит так, будто все выпускники завтра отправятся в одном направлении, хотя половина курса, как и я, ещё не знает, куда будет поступать. Потом попыталась написать что-то личное и поняла, что не представляю, какая часть моей жизни вообще подходит для речи перед пятьюстами людьми. Она взяла верхнюю страницу и прочитала две строки молча, после чего перевернула её текстом вниз. Теодор подошёл к столу, но не стал заглядывать в записи без разрешения. — Что ты хотела сказать, когда впервые села писать? — Ничего, — ответила Катаржина и сразу поморщилась от собственной формулировки. — То есть я хотела сказать всё, что должна. Поблагодарить академию, преподавателей, пожелать остальным удачи. Чтобы никто не решил, что выбор пал на меня по ошибке. — Поэтому сейчас речь и звучит так, будто её мог произнести любой человек, который знает порядок церемонии. Она подняла глаза. В серо-голубом взгляде появилось раздражение, но направлено оно было не столько на него, сколько на лежавшие перед ней страницы. — Ты удивительно плохо умеешь утешать. — Ты не просила утешения. Катаржина провела ладонью по лицу и некоторое время молчала, глядя на сцену. — Я не знаю, что будет дальше, — произнесла она наконец. — И это, пожалуй, единственная мысль, которую я всё время стараюсь не допустить в текст. Потому что лучшие выпускники не должны выходить к людям и сообщать, что у них нет готового плана. Мы должны говорить о возможностях, новых дорогах и уверенности в будущем. По крайней мере, именно этого от нас ждут. Теодор опёрся ладонью о край стола. — Тогда с этого и начни. Катаржина посмотрела на него так, словно он предложил ей выйти на сцену без одежды. — С признания, что я понятия не имею, что буду делать дальше? — Необязательно формулировать именно так. Хотя это точно все запомнили бы. Она почти рассмеялась, но вместо этого подхватила перо и несколько секунд держала его над чистой страницей. — Это слишком личное. — Поэтому и звучит как твоя мысль, а не как речь, написанная академией. Катаржина медленно вывела первые слова, остановилась, перечитала их и зачеркнула. Вторая попытка продержалась немного дольше, но тоже закончилась линией через всю строку. Теодор не подсказывал и не пытался заполнить тишину. Он видел, как она меняет положение пера, возвращается к началу фразы и каждый раз отбрасывает формулировку, едва та начинает звучать слишком правильной. За окнами солнце опустилось к горным вершинам, и белый камень зала постепенно приобрёл тёплый розоватый оттенок. Работники закончили убирать кресла и вышли через боковую дверь, оставив их вдвоём среди пустых рядов и приглушённого журчания воды. Наконец Катаржина положила перо, забрала лист и поднялась из-за стола. — Сядь куда-нибудь, — попросила она. — Мне нужен хотя бы один настоящий слушатель, иначе я опять начну представлять комиссию, преподавателей и половину международного магического сообщества. Теодор выбрал первое кресло напротив кафедры. — Почему так близко? — Ты просила настоящего слушателя. На балу люди тоже будут сидеть в первом ряду. Она поднялась на сцену без папки и остановилась за кафедрой, но почти сразу вышла из-за неё, оставив между собой и пустым залом только несколько ступеней. Руки поначалу мешали ей: она то соединяла пальцы перед собой, то опускала их вдоль юбки, пока наконец не перестала искать для них правильное положение. — Когда я готовила эту речь, мне казалось, что я должна сказать что-то очень правильное, — начала она и после первой фразы посмотрела на Теодора, проверяя его реакцию. — Что-то такое, что люди запомнят и будут вспоминать спустя много лет. Но чем ближе становился выпускной вечер, тем сильнее я понимала, что не хочу говорить правильные вещи только потому, что от меня их ожидают. Голос ещё звучал осторожно, а паузы появлялись не там, где она запланировала бы их заранее, однако впервые за всю репетицию Теодор слышал не подготовленную выпускницу, а саму Катаржину. Она продолжила, говоря о будущем, которое невозможно рассчитать полностью, о страхе сделать шаг без готовой карты и о том, как странно прощаться не только с академией, но и с собой прежней. Некоторые фразы распадались на середине, в других она повторяла одно слово дважды, потому что не успевала подобрать лучшее, но ни одна из этих неровностей не делала речь слабее. — Дальше я пока не знаю, — сказала Катаржина, остановившись у края сцены. На щеках появился лёгкий румянец, хотя в зале уже становилось прохладнее. — Наверное, нужно вернуться к выпускникам, иначе получится, что я рассказываю всем исключительно о собственном кризисе. — Вернуться нужно, — согласился Теодор. — Но не потому, что ты сказала слишком много о себе. Люди поверят остальной части только после этого. Она опустила взгляд на пустой лист у кафедры, затем снова посмотрела на Теодора. — Ты уверен? — Нет. Я не выступаю завтра перед пятьюстами людьми. Катаржина покачала головой, но на этот раз её улыбка продержалась дольше. — Иногда ты бываешь невыносим. — Ты уже говорила это и раньше. — И всё равно продолжаю считать тебя хорошим другом. Теодор выдержал её взгляд, даже мысленно не исправляя выбранное ею слово. Послезавтра утром он уезжал, Катаржина всё ещё не знала, чего хочет от него, а сегодняшний вечер был не тем местом, где следовало требовать определённости. Она вернулась к кафедре и взяла перо. — Тебе ведь нужно собираться перед практикой? — До отъезда ещё полтора дня. Несколько минут я могу себе позволить. — Это займёт дольше нескольких минут. — Тогда начни ещё раз. Катаржина посмотрела на него, словно собиралась возразить, но вместо этого отложила исписанные листы в сторону и снова вышла к краю сцены. За стеклянным куполом погасла последняя полоса заката, а в водяных каналах один за другим зажглись вечерние огни. Теодор остался в первом ряду, не придумывая причины, по которой ему необходимо быть именно здесь. Катаржина поправила выбившуюся прядь, выпрямилась и начала сначала.