1. Кровь

      Канра терпеть не может старшую школу Хёсан. По стенам там расползается гниль равнодушия и закрытых на проблемы глаз, а пересчитать неприязненные взгляды не хватит пальцев всех конечностей. Канра — новенькая и, честно сказать, охотнее держала бы в руках канистру бензина и зажигалку, чем документы о переводе.       Гадкий смех дробинами скачет от стены к стене, рассеивается эхом на грани слышимости; Канра держит руки в карманах юбки и смотрит исподлобья на низкорослого парня. Ему впору благодарить Господа — если бы взгляд умел сжигать, он бы развеялся пеплом среди бетона и стройматериалов. Ненависть пополам со страхом стучит в горле сумасшедшим пульсом. — Эй, новенькая.       Он обходит вокруг, как хищник, медленно, вальяжно — гиены же топчутся поодаль, ожидая своего часа. Дожрать остатки за главным, топча остатки чужого самообладания. — Откуда ты, а? — Оттуда, где придуркам вроде тебя выгрызают кишки и выкидывают труп на свалку. Каноа скалится. Лицо у неё — неживое, кукольное. Красивое, но будто восковое — его хочется разбить, чтобы избавиться от иррационального страха в грудной клетке.       Парень из стоящих поодаль делает шаг, в руке сверкает лезвие ножа. — Давай попробуем ещё раз. Эй, — он кивает шестёркам. — Сучке нужно объяснить более доступно.       Долговязый в синей олимпийке заходит за спину, второй — приближается почти вплотную. Канра видит каждую трещинку на изогнутых в ухмылке губах, каждую ресницу, обрамляющую насмешливые глаза, а в них — она сама, маленькая, какой себя и ощущает, глядя снизу вверх.       Прядь чёрных волос скользит меж чужих пальцев, и Канра в отвращении хочет немедленно её отрезать. Ярость загнанного в угол зверька смешит хулигана — прядь натягивается, вынуждая Канру опустить голову, чтобы ослабить боль, и глухо зашипеть. Он наклоняется вместе с ней, и дыхание обоих смешивается во взаимную ненависть. — А ты любишь много пиздеть, да? — С вами — не особо, — отчаявшийся зверёк обнажает зубы и перехватывает волосы повыше в попытке вытянуть из чужого кулака. — Да ну-у-у, — он тянет почти разочарованно. — Какая же ты необучаемая. Не заставляй меня пользоваться этим.       В руке шестёрки — тот самый нож, и он медленно водит им из стороны в сторону перед лицом жертвы. Ухмылки отзеркалены, но если его снисходительная, то её — полная нездорового веселья. — Не заставляй меня превращать твои яйца в кашу, — шипит в его лицо. В кармане её юбки — маленьких канцелярский нож, девчачье-розовый, но кроме самой Канры об этом никто не догадывается. Пальцем незаметно выдвигает лезвие и не может удержаться от хихиканья.       Молниеносный замах заставляет её неловко завалиться в сторону, но рука, так и не отпускающая прядь, толкает её обратно. В лезвии раскладного ножа Канра видит свои полубезумные глаза. Кожу в месте натянутых волос начинает жечь, внутренне она содрогается от отвращения — делить с ублюдком один воздух и одну злость становится просто невыносимо.       Никто не успевает отреагировать, когда рука зелёной змеёй рассекает воздух, а в чужом кулаке остаётся зажатой теперь уже висящая чёрная прядь. Счёт идёт на мгновения, но время вокруг будто вязнет: будто в замедленной съёмке Канра оглядывает поражённые лица шайки и улыбается — на этот раз абсолютно искренне и абсолютно ужасно. Получая извращённое удовольствие от разыгранной сцены, примеряется и отсекает такую же прядь с другой стороны лица.       Волосы сыплются под ноги, на белые кроссовки.       Пожар от рассеявшейся близости сходит на нет, с каждым вздохом растёт пульс, растёт помешательство, а от него — сумасшедшее желание впиться ногтями в лицо обидчика. Зрачки напротив опасно расширяются, когда воротник рубашки сминается в руках шестёрки. Ткань давит на горло, но Канра упрямо держит зрительный контакт.       Чуть ближе — и оба сгорят в пламени безумия, каждый утягивая противника как можно глубже в марево.       Чуть ближе — и лезвие раскладного ножа войдёт в белую щёку, пуская кипящую кровь.       Чуть ближе — и Господи, Канра готова до хруста перекусить горло мудака, растерявшего всё сардоническое веселье. Отстранённо она думает, что это — первый её настолько близкий контакт с парнем и неожиданно хочется смеяться, но злить противника больше уже просто опасно. — Конченная сука, — удивление проскальзывает в угрожающем голосе комплиментом.       Чуть ближе — и будет поцелуй.       Для него и сбившееся дыхание, и широкие зрачки, и исступлённая симфония зашкаливающего пульса, но всего одна переменная превращает страсть в ярость, и эта переменная холодит кожу сталью ножа.       Маленький девчачий ножик замирает лезвием напротив его глаза, а в раскалённом пространстве между ними начинает плавиться кожа. — Только попробуй, и он станет моим трофеем. — Хватит.       У подошедшего — зелёный свитер с алой нашивкой поверх школьного герба и сильная рука, которой он оттаскивает Канру в сторону.       Ли Сухёк.       Она послушно отходит, но взглядом всё ещё царапает перекошенное злобой лицо парня в расстёгнутой рубашке. На коже ноют фантомные ожоги. — Канри? — Канра, — она наконец переводит взгляд на Сухёка. Он называет имя с собственной нашивки. — Хван Канра.       В тот день она покидает бетонные стены невредимой. Рука Сухёка на плече постепенно успокаивает — проходя мимо хулиганов и ловя тяжёлые взгляды, Канра не чувствует страха, но взамен ему бесконечными днями стало тянуться раздражение.       Она узнаёт имя придурка с ножом, но вместо того, чтобы исчезнуть, Юн Гвинам словно расписывается на её спине — не проходит и грёбаного дня, чтобы он не пытался вывести на конфликт.       Если бы каждое прикосновение Гвинама оставалось густым отпечатком краски, то за пару дней почти всё её тело утонуло бы под слоем цвета. Ублюдок пихался плечом, порой совершенно не рассчитывая силу — Канра летела на пол под смешки, смахивал со стола канцелярию и книги — как в насмешку он оказался её одноклассником; ставил подножки длинными ногами и был в своём обыкновении той ещё свиньёй. — Можешь просто сказать, что влюбился, — в один из дней фыркает Канра в ответ на толчок плечом — сбоку оказывается стена и она не даёт позорно свалиться. — Умные взрослые мальчики перестают дёргать девочку за косички ещё в младших классах.       Гвинам молчит и в смятении прячет крепко сжатые кулаки в карман. Клокочет и растёт раздражение от таких беспечных насмешливых слов — хотел взрастить в ней страх и покорность, быть причиной каждой жалкой слезинки и истерик по ночам, но только глубже увязал в попытках вывести Канру хоть на какую-то реакцию. Но от равнодушия и насмешек не прокормиться, голод утоляет только боль — физическая и душевная.       Юн Гвинам ошибся, выбирая охотничьи угодья, и сейчас их хозяйка терзает зубами его брюхо.       Жар из её хищной пасти и горячая кровь на зубах проезжаются по ушам Гвинама резкими бесстрашными фразами. Короткие пряди чёрных волос у лица как первый ком земли, брошенный на его гроб, и сейчас она засыпает последние.       Чёртова Хван Канра. — Съеби, — бросает она и ускоряет шаг.       А у него от такой наглости судорогой сводит скулы.       В два широких шага оказывается у её спины и хватает плечо — больно, бесцеремонно. Задетое самолюбие хочется вернуть стократ беспощаднее. Канра изо всех сил рвётся назад, но терпит неудачу — Гвинам испытывает почти физическое наслаждение от вспыхнувшего в глазах пожара, и он, блять, готов подлить туда цистерну бензина.       Тащит в класс рядом — он пустой, и это приговор. — Убери свои мерзкие руки, — рычит она. Нет и капли страха — только жгучая ненависть, и она передаётся Гвинаму, как если бы их вены были переплетены. Попытки высвободиться всё запальчивее, ярость смертоноснее, а пространство вокруг них — теснее с каждой секундой, и воздуха совсем перестаёт хватать.       Канра тяжело дышит в миллиметрах от его лица. Языком пробегается по сухим губам, громко сглатывает и дрожащими ладонями держится за руку на своём плече.       Прикосновения ледяных пальцев он чувствует даже сквозь два рукава — кофты и рубашки — и этот контраст не подавляет огонь, только распаляет его всё жарче.       Гвинам уже готов потерять рассудок в ненормальной одержимости наглой девчонкой напротив, но всё, что он делает — смотрит в глаза, и то, чем они полны, ему неожиданно нравится. — Отойди от меня, — Голос срывается на сипение, когда вторая рука сгребает волосы на затылке в кулак. — Не смей меня трогать. — А если посмею?       Рука с затылка плавно опускается на шею, обхватывая её сзади.       И второй раз, замахиваясь ножом, Канра не церемонится. Взлетает где-то сбоку, метя в затылок, но Гвинам толкает её назад — лезвие только оцарапывает кожу под ухом.       Сбегает, не оборачиваясь, давясь собственным сердцем в горле. От раздирающих эмоций хочется блевать.       И если раньше Гвинам старался всегда быть в поле зрения — мелькать гадкой улыбочкой, касаться, толкаясь и ставя подножки, то теперь превращается в угрожающе молчаливую тень.       Вскрывает черепную коробку взглядом по затылку, ошивается на периферии и будто бы переключает внимание на что угодно, кроме неё. Но Канра чувствует чужой взгляд, натыкается на него, внимательный и тяжёлый — в такие моменты Гвинам медленно подносит руку к уху, касаясь пальцами пластыря на порезе.       Постепенно Канра заставляет себя забыть о сумасшедшем придурке. Сближается с Сухёком, замечая, что он проводит всё меньше времени с бандой, заводит щебечущих подружек. Выстроенные гранитные стены почти отрезают её от Гвинама. Почти, потому что воздвигнуть их в собственной голове она не может. И мысли о школьном хулигане жужжат громче всех остальных, лишая драгоценного покоя.       И Гвинам, будто бы зная это, остаётся неизменным фантомом, бельмом на сетчатке и раскалённой кровью в паутине артерий — ненависть, которой они заразили друг друга, засела внутри крепче любого паразита. Она — гораздо прожорливее и не может позволить неприятным воспоминаниям раствориться насовсем. Ей нужна подпитка, и осознание постоянной близости Гвинама кормит её щедрее всего.       Особенно остро она ощущает его на уроках — несносный ублюдок на следующий же после стычки день занимает место позади и высверливает в спине дыры одну за другой.       «Приходи на недострой после уроков», — слова на клочке бумаги отражаются в голове голосом Гвинама. Канра комкает его и смывает в кабинке женского туалета, едва вырывается из класса после звонка.       Она могла бы проигнорировать — но пожару внутри необходима подпитка: угасая, он сводит с ума. Закинув на плечо рюкзак и со смешком отмечая, что с последним звонком Гвинам испаряется быстрее всех, она решительно идёт к месту встречи.       Канра — сумасшедшая, и сумасшествие это слишком резонирует с ненавистной шестёркой Мёнхвана. — Вылезай, — зовёт она, входя в помещение, что стало местом их первого столкновения. Вздрагивает, когда кто-то несильно толкает меж лопаток.       Гвинам смотрит насмешливо, скрывая в глазах острую, как нож за спиной, ненависть. Всё в ней раздражает его до дрожи, до дёргающегося угла рта: эти чёрные волосы вдоль белого лица, презрительно сведённые брови, наглая ухмылка, разбивающая рот кровоточащим порезом. Будто кто-то наотмашь ударил топором, рассёк на две половины чертовски красивое лицо. Такое красивое, что хочется изуродовать — оно выворачивает всё его нутро, сталкивая в нём чистую ненависть и очевидное влечение. — Пришла? — хмыкает, отводя взгляд.       Расстояние сокращается так стремительно, что выдох Канра издаёт уже в лицо Гвинама. Он зол — это видно по чертам лица. — Ненавижу сам факт твоего существования, — шепчет он почти ласково. — Придушил бы. — И для этого ты меня позвал? Твой омерзительный труп сожрут свиньи.       Рывком замахивается, но будто нарочно метит в выставленную перед лицом ладонь, чтобы схватил, поймал. Усмешка на её лице всё шире — Гвинаму кажется, что он стремительно теряет рассудок между двумя диаметральными чувствами. — Давай, бей. Шес-тёр-ка, — она смакует слоги в ненавистном слове.       И он бьёт. Подаётся вперёд, сгребая свободной рукой неожиданно податливое тело, прижимая к себе, и кусает нижнюю губу, стукнувшись зубами о её. В руках Гвинама она бьётся, вырывается и шипит фурией, но он сильнее. Как и порыв рождённой от ненависти страсти — подминает под себя, накрывает волной до глухого шума воды в ушах и плавит сознание.       Канра отвечает со злостью, дурацким желанием доказать, что пламя её ярости — смертоноснее. Срывается на укусы, шепчет ему в рот что-то неразборчивое и блять, до безумия хочет его убить. Пировать кишками Гвинама, раскатывая по языку вкус его крови, зубами рвать плоть под симфонию воплей агонии, размозжить привлекательное лицо и окунуть чёрные волосы в кровь и кашу мозгов. Искренняя неприязнь в глазах Гвинама сводит её с ума, близость разгорячённого тела плавит мир вокруг, ноет сжимаемое им запястье.       Она отстраняется. Смотрит с вызовом, с пляшущими в глазах бесами. Эти чёрные глаза Гвинам хочет выдавить, ибо взгляд их — страшнее пожара.       Прядки, обрезанные в тот день, немного отросли. Канра с ними безумно привлекательна. — Я ненавижу тебя.       Он собирает в кулак волосы на её затылке, вынуждая откинуть назад голову. Опьянённая взаимной ненавистью, она капитулирует мгновенно. Горячие губы на шее говорят громче всяких слов. Разрываясь между желанием усыпать кожу фиолетовыми пятнами и прогрызть артерию, он мокро целует дёргающееся горло. — Ненавижу. — Я мог бы вскрыть тебе горло прямо сейчас, — вкрадчивый полушёпот, ладонь с длинными пальцами мягко обхватывает шею. — Или задушить. Только в этом случае назад дороги не будет, — он смотрит в расширенные зрачки напротив и злое веселье пробивается из него тихим смехом. — Да ты больная.       Пальцы на горле становятся ощутимее. Не помня себя в бездне помешательства, Канра хватает обеими ладонями его шею в ответ, давит большими пальцами на трахею.       Оба отразили усмешки друг друга. — Ты тоже, — шепчет она. — Но мне кажется, или ты этим доволен? — Очень, — признаётся сквозь полное угрозы хихиканье. — Безумная сука. — Поехавший извращенец. — Я уже жалею, что не прогрыз твоё ёбаное горло.       Канра откидывает назад голову, оголяя шею с мокрым следом его слюны. — Вперёд.       Гвинама не нужно просить дважды.       Канра с тех пор обрезает пряди у лица постоянно.