2. Плоть

      Юн Гвинам ревнует с присущей ему резкостью. Она во всём: в словах, в прикосновениях, в каждом взгляде и хищном движении, кажется, будто весь он такой, угловатый, нескладный, неправильный, как из другого мира. В нём много злости, глубоко закопанной обиды под слоем пыли, и школьный хулиган — лучшая роль для такого, как он, чтобы избавиться от переполняющего яда.       Гвинам — не змея, и переизбыток собственной отравы убивает и его самого.       Его высокую фигуру Канра теперь высматривает намеренно, тянет шею из толпы учеников, чтобы зацепиться взглядом за бритые виски и широко заулыбаться. Отпустить ненависть тяжело, и до конца она не исчезнет никогда; что она, что Гвинам — полны смертоносной и разрушительной энергии, и минус на минус в их случае не даст плюса.       Он превращает свою колючую влюблённость в хитрые ухмылки с другого конца коридора, пальцы за спиной на уроках, перебирающие кончики чёрных волос — иногда очерчивает горячими касаниями торчащие из худой спины лопатки, запуская по всему телу электрический разряд (Канра в такие моменты прикрывает глаза в борьбе с пожаром в голове и сердце); неуловимые подмигивания, когда она наблюдает за неизменным — кулаками в молниеносных соприкосновениях с чужим телом и прочем, прочем дерьме, ставшим частью Гвинама. Как бумажка, приклеенная к спине, когда ты не понимаешь, почему все хихикают, а в его случае все расступаются, выдерживая мёртвую зону, потому что слова на его спине самые страшные.       Канра знает, что ревность с Гвинамом рука об руку: третья в их тайных взаимоотношениях, невидимая наблюдательница.       В моменты уединения, когда он прячет их в пустых классах и безлюдных коридорах, когда сорванное дыхание двоих вперемешку с исступлёнными поцелуями и расширенные до невозможности зрачки, когда Канра тянет его за воротник рубашки и шипит, если он слишком сильно тянет волосы на затылке.       Гвинам — это неуловимый запах цитрусовых, чуть горький и терпкий, он окутывает голову дурманом и заменяет кислород, когда между телами не остаётся даже миллиметра. Канра вдыхает полные лёгкие, сознательно выбирая смерть от удушья.       Гвинам — это желание выпотрошить, выломать рёбра, чтобы добраться до сердца и устроить им пир. Ему мало той близости, что дарят сумасшедшие касания губ — он хочет погрузить руки в месиво кишок и наслаждаться теплом крови и истинным единением, пересчитать белёсые рёбра губами, снизу вверх, чтобы под конец выгрызть из груди то, что принадлежит ему.       Гвинам — это абсолютное неумение выразить привязанность. Он незнаком с нежностью и заботой о ближнем, но несмело берёт Канру за руку, провожая до угла дома (дальше нельзя — мама встречает приветливым помахиванием руки из окна). Оглаживает редким влюблённым взглядом, от бесконечной одержимости в котором внутри что-то с хрустом ломается.       Гвинам — это ураганная ревность. Убеждённый, что Канра его вплоть до воздуха, которым она дышит, он очень болезненно переносит внимание, адресованное не ему. Это так по-детски: Канра ясно даёт об этом понять, но вместе с тем внутри растёт сочувствие — в голове у него, должно быть, та ещё каша. — Хочешь пообедать как-нибудь на неделе?       Одноклассник робко улыбается, почёсывая затылок. Канра ему нравится, и её странная компания скорее интригует, чем отталкивает. Он протягивает телефон. — Запишешь свой номер? — Не запишет, — за её спиной угрожающей тенью вырастает Юн Гвинам.       Телефон паренька оказывается в его руке, он с нехорошей усмешкой бегает пальцем по экрану.       «парень канры» — гласит подпись его номера. — Что ты творишь?       Они остаются вдвоём — одноклассник, пробурчав извинения, спешит исчезнуть из поля зрения школьного хулигана. Гвинам не хмурится, но лицо у него застывшее, нехорошо спокойное — Канра уже знает, что он так злится. — А что я творю? — На кой хер ты распугиваешь всех вокруг меня?       Канра в бешенстве, кулаки сжаты до полумесяцев от ногтей на ладонях. Она пихает его в плечо — несильно, для встряски, но этого хватает, чтобы глаза напротив опасно сузились. Внутри будто разрастается чёрная дыра, засасывает все внутренности, оставляя его полым, использованным. Гвинам хочет, что эта дыра поглотила и Канру тоже, но вместо этого только пинает ручку, выпавшую с чьего-то рюкзака, и уходит, не произнеся больше ни слова.       Следующие несколько дней Гвинам видит её только на уроках. На его попытку в очередной раз поиграть с волосами Канра порывисто перебрасывает их все на плечо и двигается ближе к своей парте. Гвинам злится, сталкиваясь с таким показательным презрением.       Гладкая прядка всё равно оказывается в его руке, а сам он наклоняется как можно ближе к её уху.       «Что, снова отрежешь?»       Соседка Канры хихикает, думая, что наблюдает травлю. Одного взгляда Гвинама хватает, чтобы она отвернулась.       Желание проломить кому-то голову раздувается до огромных размеров, когда он видит Сухёка, смеющегося рядом с ней на крыльце школы. Канра придерживает лямку рюкзака с дурацкими значками, в другой руке у неё пакетик с молоком с воткнутой в него трубочкой. Она слишком сильно сжимает руку, и немного молока каплями остаётся на пальцах — Сухёк с улыбкой поспешно выхватывает у неё коробку, пока она лезет в сумку за салфетками. — Канра.       Гвинам в ярости — язык его тела она считывает быстро. Смотрит прямо в глаза, зрачок в которых крохотный при взгляде в сторону Сухёка и расширяется, когда он переводит взгляд.       Канра пихает в его руки свой рюкзак, кивает на прощание приятелю и спускается с крыльца.       Стена между ними холодит могильным камнем, от неуютного молчания кровь в висках стучит особенно громко. Гвинам не знает, с чего начать разговор и злится, безумно злится — внутри кипящей кровью разливается желание отгрызть пальцы, которыми Сухёк её касался. Канра, не глядя в глаза, берёт его за руку, переплетая свои изящные девичьи пальцы с его, длинными и грубыми. Проходит мгновение, всего один длинный стук сердца — Гвинам повторяет её движение, и с замком, в который они сцепили ладони, на такой же замок закрывается растущее бешенство. Заталкивает его почти насильно, грубо и бесцеремонно, чувствует, как тяжёлые чувства превращаются в невысказанные слова, их вес тянет к земле, и Гвинам с удовольствием бы лёг в неё, навсегда смыкая веки. Привыкший всё делать на своих условиях, он тушуется, когда это даёт осечку. — Пойдёшь ко мне? — предлагает. Она отводит взгляд, и Гвинам понимает — смущена.       Комната Канры полна тёплых бежевых и коричневых цветов, и даже в воздухе Гвинам явственно ощущает сладкий запах. Его источник торчит двумя арома-палочками из-за стопки книг: в основном учебники, но между ними проглядываются западные фамилии — он таких знать не знает; сидя на кровати с плюшевым покрывалом в ожидании хозяйки, он думает, будто сидит в объятиях огромного плюшевого медведя — из тех дурацких, к лапам у них пришито сердце, а если ткнуть в живот, услышишь «я тебя люблю».       Если бы Гвинам стал таким медведем, то непременно с оторванным ухом и с «ненавижу» из некачественного динамика под слоем набивки.       Он бросает рубашку на спинку компьютерного стула, оставаясь в одной лишь кофте. В дверном проёме показывается Канра, по странному молчаливая, с собранными в низкий хвост волосами. Суёт ему кружку с кофе и пачку печенья и плюхается на кровать рядом.       Гвинаму на кофе откровенно насрать, и он говорит это немедленно — пересохшими горячими губами где-то под ухом и настойчивой хваткой на чужих предплечиях. Канра оказывается в капкане, одна зубастая сторона которого — стена, а вторая — Юн Гвинам, нависающий над ней. Нет боли, когда стороны смыкаются — зубы Гвинама кусают на грани яростного и страстного.       Она сквозь зубы втягивает воздух — это «да».       Да — ты придурок.       Да — меня тошнит от твоей ревности.       Да — я чертовски влюблена.       Да — я тоже хочу тебя.       Он касается большим пальцем губ, давит на зубы, заставляя раскрыть рот. Скользит по горячей влажности и ждёт в туманном взгляде последнее да.       Пальцы, скользнувшие под юбку, оставляют следы пальцев на бедре и ожоги на спутанном сознании. Гвинам держится, чтобы не сорваться — и неизвестно на что, убить или трахнуть.       Да — больше никакого Сухёка… нет. Больше никого, кроме тебя.       Гвинам жаден и бескомпромиссен — он готов принять только полное согласие или категоричный отказ. Нет полумер; либо она его до каждой капли крови и дрожащего выдоха в шею, либо должна исчезнуть. Между ними — зависимость пополам с мучением. Оба давятся этим, жадно глотая воздух и отчаянно цепляясь друг за друга в рваной и резкой прелюдии.       На коже чужое дыхание, красноречивее любых слов. Под ладонями женская грудь, и Гвинаму совсем не нравится барьер одежды. Он садится на кровати, тянет к себе — Канра садится на его колени, пряча пылающее лицо за ширмой волос.       Он хочет видеть всё, поэтому откидывает гладкую черноту ей за спину.       Он путается пальцами в пуговицах в попытках сорвать блузку, в застёжке лифчика; раздражение идиотским устройством женской одежды он оставляет неосторожными укусами на её губе. Она лезет целоваться, обвивает руками шею, стараясь скрыть обнажённую грудь, оттянуть момент, но Гвинам не дурак. Он перестаёт поддаваться.       Первые протяжные стоны Канра пытается заглушить в перекате его плеча. Прикосновения легки, но настойчивы, кожа под ними плавится воском и стекает по телу раскалёнными каплями. Раздаётся тихий писк, когда Гвинам роняет её на смятое плюшевое покрывало.       Ненависть вытесняет страсть.       В переплетениях двух судеб рождается узел, тугой и крепкий, и его только резать, но Гвинам спрячет все ножи. Единственным останется его взгляд.       «Я боюсь», — сбивчивый шёпот в ключицу.       «Не хочешь?»       «Хочу».       Её хочу спускает зверя с цепи.       Синяки на бёдрах скроются под тканью юбки, фиолетовые пятна на шее — горловиной кофты. Влечение, плещущееся в глазах смертоносным цунами, не скрыть ничем; даже с закрытыми глазами оно пляшет по телу длинными пальцами, оседает выпущенных из лёгких воздухом на мокром следе слюны.       Рёбра выломаны и разворочена грудь — чёрно-багровым зияет, и где-то в её глубине отчаянно стучащая мышца. Ладонь на шее и последний сорванный поцелуй.       Гвинам разводит скованные смущением ноги.       Канре не нужно много — жар мокрого языка и движения пальцев, черноволосая макушка в ногах — как признание капитуляции. Дрожат и немеют ноги; она не давит бесстыдных звуков, не контролирует силу, сжимая в пальцах плюшевый плед. Это — совсем иначе, чем самой давить в подушку тихие стоны глубокой ночью, чтобы никого не разбудить. Это — Юн Гвинам.       Он смотрит в глаза напротив и совсем не видит в них радужки.       Тяжёлое дыхание он прерывает тихим смешком — он наконец разбил последние оковы её смущения. Розовым тронуты щёки, темнеют от бесконечных поцелуев губы. Зреет в груди жестокое ликование, ведь Гвинам почти слышит, как трескаются кости Сухёка под его ногой.       Рвётся фольга, пока Канра пытается справиться со сбившимся дыханием. От первого в жизни настоящего оргазма в ушах шумит море, а голова затуманена.       В глазах Гвинама плещется настоящая, звериная жадность — только ему одному позволено терзать клыками бездыханное тело и пачкать морду в крови. Пальцами проезжается по чужому языку, толчками выбивает букву за буквой своё имя из её уст.       Жар женского тела оказывается самым смертоносным из всех пожаров, что разгорался между ними. Гвинам жаждет её любви так же, как ненависти.       Это — зависимость, но ему плевать, как это называется, пока в руках его Канра.       «Я схожу с ума», — остаётся на груди мокрыми следами губ.       «Ты мне нужна».       «Я убью любого, кто попытается тебя забрать», — Гвинам судорожно выдыхает в девичье плечо.       «Я, блять, убью тебя, если ты решишь уйти. Я сдохну сам».       «Прекрати избегать меня», — толчки становятся быстрее.       «Блять, я правда сдохну, если ты уйдёшь».       От тяжёлого тела Гвинама сверху затрудняется дыхание. Чувствуя это, он поднимается на руках, кусает кончик её носа. Из груди рвётся довольный смешок, но он похож на хриплый стон, ведь он пытается отдышаться.       Канру ужасно злит бесконечная ревность. Выбирая из двух одинаково больших зол, она останавливается на том, в котором есть насмешливый парень из школьной банды хулиганов. На том, в котором она курит после уроков, наблюдая, как руками Гвинама рождается насилие. На том, где есть сумасшедший роман с шестёркой Мёнхвана, чьего снисхождения он ждёт ровно так же, как и её. — Сотри свой номер из его телефона, — в реальность его возвращает голос Канры. — Не стану. — Блять, Гвинам. Ты сделаешь это, — в голосе зреет злость, но усталость после секса мешает ей разгореться. — Я не хочу, чтобы о нас пошли слухи. — Ты стыдишься меня?       Гвинам успевает натянуть бельё и кофту.       Взгляд поруганной псины заставляет её тихо засмеяться. Жестокость её реакции становится скрипом его зубов. Это совсем неважно. Канра помнит лезвие ножа, поднесённое к своей щеке, помнит полные презрения стычки.       Воспоминания о первом поцелуе бьются в груди вторым сердцем. — Нет. Мне плевать.       Пальцы переплетаются; надежда во взгляде тёмных глаз ранит сильнее раскладного ножа у лица и канцелярского — аккурат напротив зрачка.       Всё, что требуется — бросится с головой в пропасть.       Слиться воедино с человеком, что смотрит из-под чёлки и сжимает руку с силой утопающего, отдать «я» на съедение опасному хищнику, на поверку оказавшимся её ручным щенком.       Не гасить свет, едва забрезживший в непроглядной глубине темноты.       Гвинам труслив — он сжимает ладонь в своих пальцах сильно, ожидая, что Канра будет вырываться. Каждое слово — чавкающий удар топора по шее, а плаха — его одержимость, и не жалко расстаться с головой, если это сулит её присутствие в его жалкой жизни.       Он ожидает ухода, но не позволит ему случиться.       Он готов сломать её ноги, чтобы она не ушла. — Нахер слухи, — она заставляет Гвинама держать зрительный контакт. — Лучше пусть все увидят своими глазами.       Канра не сорвалась с обрыва — добровольно шагнула.