Тучи сгущаются

Музыкальная тема главы: Interpol - My Desire

***

— Так объясните же мне, как вы умудрились просрать то, к чему мы готовились столько недель? — Цунаде не смотрела на тех, кто стоял перед ее столом, а лишь устало массировала пальцами переносицу, сжав в другой руке карандаш до побеления костяшек. В ее голосе не было раздражения, а лишь сухая констатация факта. — Это заслуга Генмы, — едко отозвалась невысокая, худощавая куноичи с черными волосами до плеч, — Он пошел наперекор моему плану и подверг нас опасности из-за своей импульсивности. — Заткнись, Юдзуха. Если бы не твой дурацкий план, то мы бы не потеряли столько времени, отсиживаясь в кустах, как трусы, — рявкнул мужчина, перекатывая во рту сенбон. — Хочешь сказать, что это я виновата в провале задания? — девушка повернула голову на Генму, исподлобья посмотрев на него своими янтарными глазами. — А кто же еще? Кроме тебя и меня там никого не было, а я попытался сделать хоть что-нибудь! — прошипел джоунин, сведя брови на переносице. — Довольно! — грозно крикнула Цунаде, вскочив из-за стола. — Хватит собачиться! Уже не важно кто виноват, итог все равно один — вы не справились. Оба. Теперь все придется делать заново. Так что оставьте меня и дайте подумать, как разрешить эту ситуацию. Шиноби тут же склонили головы и одновременно ответили, — Есть, Цунаде-сама. Быстро покинув кабинет Хокаге, Юдзуха постаралась, как можно скорее убраться из резиденции, но у выхода Генма схватил ее за запястье, дернув на себя девушку так, что та чуть не потеряла равновесие, и прижал к стене. — Еще хоть раз ты упрекнешь меня перед Хокаге, мало не покажется, Юдзуха. — он смерил ее презренным взглядом. Его голос был полон яда и злобы, отчего девушка невольно сжалась. Куноичи попыталась высвободить руку из цепких пальцев мужчины, но он держал ее слишком крепко, до боли, — А то что, Генма? Убьешь меня? — холодный тон девушки уже был привычен для джоунина, поэтому он лишь оскалился. — С удовольствием бы сделал это прямо сейчас. — он нависал над ней и его сенбон чуть не упирался острым концом в ее скулу, — Но не хочу гнить в тюрьме из-за такой стервы, как ты. Генма небрежно отбросил её руку и, не оглядываясь, скрылся за двойной дверью. Тишина в коридоре оглушила. Юдзуха осталась стоять у прохладной стены, пытаясь перевести дыхание. Взгляд упал на запястье, где уже проступал свежий, багровый след его пальцев. И тут её охватило странное, двойственное чувство. Острая, жгучая волна стыда и ярости. Она была там — внутри, заставляя зубы сжиматься до хруста. Но под ней, глубже, пульсировало нечто иное. Тихое, тёмное — позорное удовлетворение. Девушка дольше, чем следовало, смотрела на этот синяк, прежде чем медленно, почти задумчиво, провела по нему подушечкой большого пальца. Боль была тупой и далекой. Странно, но она ее почти не чувствовала. Юдзуха вздохнула и, резко опустив руку, пошла прочь, отбрасывая странные мысли, вероломно залезающие в ее сознание.

***

Пустая квартира встретила куноичи знакомой тишиной и прохладой. Она аккуратно поставила свои сандалии параллельно друг другу в нише, грязные вещи тут же были отправлены в стирку. Достав из шкафа идеально выглаженную футболку, Юдзуха надела ее после контрастного душа, втягивая носом такой приятный запах стирального порошка. Кружки стояли на полке кухни по убыванию, взяв в руки самую большую, девушка заварила чай и села за стол, осматривая последние отчеты, ровной стопкой покоившиеся посередине деревянной поверхности. Девушка была вымотана, но обычный ритуал с заполнением документов успокаивал ее и давал чувство стабильности и порядка, которое ощущалось еще больше после провальной миссии с Генмой. Когда отчеты были закончены, а кружка вымыта и убрана, куноичи рухнула на кровать, перед этим, конечно же, сложив и убрав покрывало в шкаф. Юдзуха ожидала, что заснет сразу, все ритуалы были сделаны, порядок на месте, но сон не приходил. Вместо него в идеальную тишину комнаты вползли воспоминания. Нечеткие, обрывчатые, но навязчивые: оскал Генмы, хриплый шепот у самого уха, железная хватка на запястье. Её взгляд упал на тыльную сторону левой руки. Она медленно сжала кулак, наблюдая, как натягивается кожа. Девушка перевернулась на другой бок, стараясь дышать ровно, как учили в медитативных практиках. Но вместо пустоты перед внутренним взором встало его лицо — перекошенное злобой, с прищуренными темными глазами и выбивающимися из под банданы каштановыми прядями. И его голос — хриплый, угрожающий: «Мало не покажется...» В её идеально проветренной комнате вдруг стало нечем дышать. Юдзуха встала с кровати и прошла на кухню, освещенную холодным светом лампы. Ее рука сама потянулась к верхней полке, где стояла нетронутая бутылка сакэ — подарок от другого шиноби, который пылился там, как чужой ее стерильному миру артефакт. Налив прозрачную жидкость в чайную чашку, она сделала первый глоток, который обжег горло, теплом расплываясь по напряженному телу. Второй — притупил острые углы в ее сознании. Полчаса спустя, Юдзуха натянула на себя короткие лосины и черное платье до середины колена с эмблемой конохи на спине. Покинув квартиру, ноги сами понесли ее туда, где чужие голоса и выпивка могли заглушить эхо его слов. Ей хотелось не развлечься, а унять ворох мыслей в голове и найти хоть какое-то утешение в забытье. Питейное заведение встретило куноичи резким запахом алкоголя и шумом от голосов многочисленных посетителей. Многие шиноби отдыхали здесь после миссий и, конечно, девушка увидела довольно много знакомых лиц коллег-джоунинов. Она не хотела привлекать к себе лишнее внимание и заводить с кем-то беседу, поэтому выбрала укромный столик в самой глубине зала. Благо, в такой час уже многие были настолько подвыпившими, что прибытие Юдзухи заметила лишь усталая официантка, которая тут же принесла девушке бутылку сакэ и чоко. Залпом осушив чашку, девушка поняла, что уже перестала кривиться от вкуса и теперь этот напиток ощущался скорее как вода. Ей нравилось, как алкоголь на нее подействовал. Голова очистилась, а тело стало немного ватным, отзываясь на приятное помутнение в голове. После такого она точно заснет, как убитая. Внезапно откуда-то со стороны раздался громкий смех и настолько знакомый голос, что куноичи тут же скривилась, будто почувствовав забытую горечь своего напитка. Глаза сами начала искать источник раздражения и вскоре нашли — на другом конце бара сидел Генма с развязной ухмылкой, который активно беседовал с красивой незнакомой девушкой. Пальцы Юдзухи сами собой сжали чоко чуть крепче, и стекло жалобно звякнуло под давлением. Заметив это, она сделала быстрый, почти судорожный глоток и притаилась, в надежде, что он ее не заметит. Но именно в этот момент их взгляды столкнулись в запыленной поверхности зеркала за стойкой. Генма тут же округлил глаза, будто сначала не поверил, кого увидел с выпивкой в руке. Юдзуха же, чувствуя, как по спине пробежал противный холодок, смотрела на него тем самым ледяным, презрительным взглядом, который оттачивала годами. Джоунин усмехнулся, уголок его рта криво пополз вверх, и он повернулся к своей спутнице, нашептывая ей что-то на ухо, отчего та начинала заливаться фальшивым, стеклянным смехом. Бесит. Но взгляд Генмы, тяжёлый и навязчивый, постоянно возвращался к куноичи, которая продолжала делать маленькие глотки, всем видом пытаясь послать его куда подальше. Юдзуха увидела, как его пальцы, шершавые и уверенные, легонько коснулись бедра девушки, заползая под кромку платья. И её собственный взгляд, предательски дрогнув, сам опустился на дно чаши, будто не выдержав этого простого, такого естественного для него жеста. Этой секунды ему хватило. Генма тут же отстранился от своей спутницы с небрежным кивком, будто откладывая в сторону игрушку, которая ему наскучила. Его стул с громким скрежетом отъехал назад. Он пересек зал парой размашистых, неспешных шагов, и вот уже его тень накрыла её столик. Он не сел напротив и навис над Юдзухой, упираясь руками в столешницу, заключая её в клетку из своих рук. Его запах смешался с чужими духами и дешевым сакэ. — Ну что, любуешься? — раздался будто у самого её уха знакомый бархатистый голос. Генма стоял над ней, заслоняя собой свет, с той же развязной ухмылкой, что была на его лице минуту назад, по привычке перекатывал языком сенбон с одной стороны рта на другой. В его глазах плескалось не веселье, а знакомое раздражение, смешанное с любопытством. — Что ты вообще здесь забыла? Запиваешь горе от провала своего идеального плана? — Не твое собачье дело, Генма. Оставь меня в покое, — ледяным тоном произнесла куноичи, не сводя с чоко взгляда. — Как невежливо, Юдзуха. Мы ведь напарники, неужели нельзя быть более приветливой? Он ждал её ответной колкости, но её губы лишь плотнее сжались. Его взгляд, скользящий по ней с насмешкой, зацепился за её левое запястье. Там, на бледной коже, проступал желтовато-синий след. Отчетливый отпечаток его пальцев. На его лице мелькнуло неподдельное удивление, которое тут же сменилось медленной, понимающей ухмылкой. Он присвистнул. — Ого... — он сел на стул и протянул руку, чтобы коснуться синяка шершавым кончиком пальца, грубо и бесцеремонно. — Неужто это я так постарался? Какая нежная... Думал, у тебя кожа толще. Пожалуешься Хокаге, а? За несанкционированное нанесение телесных повреждений? Юдзуха резко одернула руку, по ее лицу прокатилась жаркая волна стыда и ярости. Видя её реакцию, Генма наклонился ещё ближе, хищно улыбаясь. Его голос упал до хриплого, интимного шёпота, полного цинизма. — Слушай, а давай прекратим это цирк. — В его глазах не было желания, лишь усталое, пренебрежительное раздражение. — Я тебя бешу. Ты меня бесишь. Мы оба знаем, к чему это всё идёт. Так давай просто переспим. Один раз. Выпустим пар. А утром разойдемся и сделаем вид, что ничего не было. Мужчина откинулся на спинку стула, наблюдая за эффектом на лице девушки от его слов. Он не улыбался, а скалился, довольный собой, будто сказал что-то запредельно остроумное. Юдзуха медленно подняла на него взгляд. В её янтарных глазах не было возмущения, не было шока, а плоское, абсолютное презрение, как если бы она рассматривала что-то неприятное и липкое на подошве своей обуви. — Жалко. — голос девушки тихий и ровный, будто в ней вообще нет эмоций. — Мне тебя жалко, Генма. Она сделала маленький глоток из своей чаши. — Ты действительно не способен ни на что, кроме как сводить всё к животным инстинктам, да? Как будто секс — это универсальный ключ ко всему. К обиде. К гневу. К одиночеству. — Она слегка наклоняет голову. — Это твоё единственное решение для любой проблемы? Как у примитивного животного? Слова Юдзухи повисли в воздухе, острые и неумолимые, как лезвия. Первая реакция Генмы — ступор. Его дежурная ухмылка застыла, а глаза на мгновение округлились от чистого, немого шока. «Жалко»? Он, возможно, ожидал чего угодно, но не этого. Не этой ледяной, уничижительной жалости. Девушка увидела это, ее глаза сузились в узкие щелочки и она продолжила: — Нет, спасибо. У меня нет ни малейшего желания быть очередным громоотводом для твоего выгорания. Если тебе не терпится трахнуть кого-то, кто терпеть не может твоё существование... — её взгляд скользит к его спутнице, — ...твоя игрушка ждёт. Не заставляй даму скучать. Этот контрольный выстрел по самолюбию Генмы попадает точно в цель: шок сменился таким бешеным гневом, что у него в висках застучало. Его пальцы сжались в кулаки, а взгляд стал плоским и по-звериному сосредоточенным. Он больше не слышал шума бара — только звон собственной крови в висках. И, наконец, это вылилось в холодное, ядовитое презрение. Усмешка вернулась на его лицо, но теперь это был оскал, обнажающий зубы. Сложилось ощущение, что сенбон просто треснет от того, насколько сильно Генма сжал челюсти. — Как скажешь, принцесса, — его голос прозвучал тихо, сквозь стиснутые зубы. Он окинул её с ног до головы взглядом, полным такого откровенного пренебрежения, что это могло обжечь. — Сиди тут со своей гордостью одна, стерва. Генма резко развернулся и направился назад к своей спутнице, каждый его шаг выдавал сдерживаемую ярость. Он не просто ушёл. Он отступил, чтобы нанести ответный удар — тем единственным способом, который ему был доступен в тот момент. Юдзуха не двигалась. Она сидела с каменным лицом, провожая его взглядом, в котором плескалась ледяная победа. И тут же, вслед за ней, хлынула обратная волна — горячая, удушающая и совершенно животная. Он выбрал другую. Снова. Он предпочёл ту, что проще, доступнее, которая не будет вонзать в него такие отточенные лезвия из слов. И её собственная, идеальная победа внезапно обернулась горьким, унизительным поражением. Её пальцы, всё ещё державшие чоко, сжались с такой силой, на какую она сама не считала себя способной. Раздался короткий, сухой хруст. Сначала Юдзуха не поняла что случилось, но потом увидела, как по стеклу её чаши побежала паутина трещин, и ощутила острую, колющую боль в ладони. Алый ручеёк крови смешался с остатками сакэ, заливая её пальцы и стол. Девушка не вскрикнула. Она просто смотрела на свою окровавленную руку с тихим, почти клиническим интересом. Физическая боль была проще. Она была честнее и привычнее. В ней не было этого клубка из ненависти, унижения, желания и той самой, проклятой мнимой жалости к Генме, которую она только что с такой силой в него швырнула. Это был её немой крик. Крик, который никто, кроме неё, не услышал.

***

Вернувшись домой, первое, что сделала Юдзуха, — залила спиртом рваную рану на ладони. Боль была острой, чистой, почти очищающей. Она туго замотала бинт, и эта белая ткань стала ещё одним напоминанием о нём. Но другим, новым. Она стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя этот вечер, но вода не смывала ощущения. Оно сидело глубоко внутри — горячий, неподвижный комок стыда и ярости. Девушка рухнула на кровать. В темноте её пальцы сами нашли на запястье тот самый синяк. Его синяк. Он стал еще ярче, превратившись в лилово-синий, но прикосновение к нему по-прежнему отзывалось эхом. И тогда её руки медленно поползли вниз, будто движимые чужой волей. Она зажмурилась, пытаясь думать о чём-то другом, о чём угодно, но в голове всплывал только он. Не тот Генма, что ушёл к другой. А тот, что прижимал её к стене. Его хриплый шёпот. Его железная хватка. Его запах. Боль, которую он причинил, стала наваждением. Она ласкала себя, снова и снова надавливая на синяк на запястье, соединяя реальную, тупую боль с нарастающей, тёплой волной удовольствия. В этом был ужасающий смысл: теперь он был и в её боли, и в её наслаждении. Он отравлял всё. В пиковую секунду её тело вздрогнуло, и в голове выжглось не имя, а ощущение. Призрак его жестокого прикосновения. Когда она пришла в себя, Юдзуху охватило такое чувство опустошённого стыда, что хотелось выть. Она повернулась на бок и прижала окровавленную ладонь к лицу, чувствуя, как слёзы, наконец, подступают к горлу. Генма не просто оставил на ней синяк. Он проник внутрь и осквернил её изнанку.