Холодный дождь

Музыкальная тема главы: The Cure - Cold

***

Следующие несколько дней Юдзуха провела в состоянии безупречного, почти механического функционирования. Рана на ладони была обработана и туго перевязана. Синяк на запястье все еще не сошел. Каждое утро она проводила пальцами по этому месту, напоминая себе о той боли, прежде чем надеть удлиненные перчатки в составе формы шиноби. Её квартира вновь сияла стерильной чистотой. Ни пылинки, ни намёка на эмоции. Но теперь этот порядок был другим — не естественным состоянием, а тираническим ритуалом, отчаянной попыткой выстроить баррикаду против внутреннего хаоса. Она мыла полы, перебирала свитки, заваривала чай — каждое движение было выверено и лишено смысла, кроме одного: не думать, не чувствовать, не вспоминать. Вызов к Хокаге пришел неожиданно утром почти через неделю. «Явиться к Цунаде-сама для получения срочного задания. Немедленно.» Сердце Юдзухи ёкнуло, предвосхищая неизбежное. Она медленно поднялась, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Бледное лицо, тени под глазами, сжатые в тонкую ниточку розоватые губы. Идеально уложенные черные волосы с протектором на голове. Идеальная маска для того, чтобы скрыть бурю. Пришло время снова его увидеть. Цунаде сидела за своим массивным столом, заваленным бумагами и недопитой бутылкой саке. Рядом стояла притихшая Шизуне со свитком в руках. Хокаге устало потерла переносицу, её взгляд попеременно останавливался то на Юдзухе, стоящей по стойке «смирно», то на Генме, который с показным безразличием разглядывал потолок с сенбоном во рту. — Обстановку на границе со Страной Звука вы и сами знаете, — её голос был низким и властным, не терпящим возражений. — Нужно устранить шиноби, который мешает нашим шпионам следить за границами. Его техника — лишает на время зрения, слуха и голоса, так что нужно быть осторожными. Ваши навыки дополняют друг друга, хотите вы этого или нет. Шизуне уже подготовила для вас маршрут. Генма издал короткий, язвительный смешок. — Значит, опять быть нянькой для... — Заткнись, Генма, — Цунаде не повысила голос, но в нём зазвенела сталь. — На кону безопасность деревни, а не твое самолюбие. На этом задании вы — партнёры. И если хоть один из вас подведёт другого из-за личных разборок, отвечать будете мне лично. Тем более вы должны искупить вину за провал прошлой миссии. Вам понятно? ​​Её взгляд, тяжелый и пронзительный, заставил Генму невольно выпрямиться. Юдзуха, не меняя позы, тихо ответила: — Поняла, госпожа Хокаге. — Так точно, — бросил Генма, сжимая челюсть. — Отлично, можете отправляться завтра утром. — механически улыбнулась Цунаде и вернулась к обсуждению с Шизуне иных проблем.

***

Куноичи стояла у ворот Конохи, оперевшись спиной о столб. Её форма джоунина сидела безупречно, а рюкзак был туго набит всем, что могло пригодиться на вылазке. Взять с собой как можно больше — её давнее правило. Лишний вес за спиной был платой за иллюзию контроля над непредсказуемым миром. Так она чувствовала себя более уверенно. Она стояла недвижно, лишь стопой отбивая нервный ритм по пыльной земле. Генма опаздывал. Естественно. Он, чьё существование было воплощением хаоса, не мог не вносить его даже в простой приказ о явке. Джоунин соизволил появиться лишь через десять минут, его походка была нарочито медленной, ленивой. Он шёл, будто вышел на прогулку, и его ухмылка, брошенная в её сторону, была таким же вызовом, как и его несвоевременное появление. Юдзуха молчала, впившись в него взглядом. Сдвинутые к переносице брови и идеально прямая, напряженная, как струна, поза были единственными признаками бушующего внутри раздражения. Она не даст ему удовольствия увидеть, как он выводит её из себя. Не сегодня. Не в самом начале. — Уже вся извелась, я смотрю? — голос Генмы прозвучал низко и будто бы даже сонно. — Мы могли бы уже пройти пять километров, — парировала девушка, разворачиваясь к выходу из деревни. — Но, видимо, твой сон был важнее. Юдзуха не стала ждать его ответа. Сделав резкий вздох, куноичи рванула с места, превратив своё раздражение в скорость. Через секунду её силуэт уже растворялся в листве деревьев, окаймляющих тропу. Генма фыркнул, но его глаза сузились. Вызов принят. Он рванулся за ней, и через несколько минут они уже неслись по верхушкам деревьев, словно тени, передвигаясь с одной ветки на другую. Юдзуха задавала бешеный темп, пытаясь его измотать, доказать свое превосходство хотя бы в этом. Генма держался за ней, не отставая ни на шаг, но и не приближаясь, сжигая её спину тяжелым, неотрывным взглядом. Они не обменялись ни словом, но диалог между ними велся на языке соперничества: ломающихся под весом веток, ритма дыхания и крадущихся взглядов. Генма изучал Юдзуху: как напрягаются мышцы её ног в прыжке, как ветер выбивает прядь чёрных волос из её безупречной прически. Она чувствовала его взгляд на себе и сжимала кулаки от осознания, что даже эта молчаливая погоня — форма болезненной, невыносимой близости. На привал они остановились только к вечеру, отыскав на карте, выданной Шизуне, подходящую не просматриваемую поляну у реки. Они расположились на разных ее концах, стоя друг к другу спиной. Юдзуха перебирала свои вещи, доставая то, что пригодится для ночлега и скромного ужина. Минут десять стояла полная тишина, которую разбавляли лишь звуки леса. Раздался хруст — Генма с силой разламывал сухие ветки для костра. — Ну что, довольна? — его голос, хриплый от быстрого бега, режет тишину, как нож. — Отметила пять дополнительных километров на карте? Ты ведь и здесь ведёшь протокол? Юдзуха не оборачивается, продолжая раскладывать на плаще свои безупречно упакованные пайки. — Я веду учёт ресурсов, — её голос ровный, но в нём слышится холод. — Включая время, которое ты заставил нас потерять своей... неспешностью. — Ага, — он с силой швыряет ветки в центр поляны. — «Ресурсы». У тебя для всего есть стерильное словечко, да? Чтобы не называть вещи своими именами. Куноичи резко поворачивается к Генме, и в её глазах впервые за сегодня вспыхивает не просто раздражение, а настоящая, неконтролируемая ярость. — А как, по-твоему, это называется, Генма? — Юдзуха встаёт, её фигура показалась внезапно больше. — Безответственность? Непрофессионализм? Или просто детская потребность сделать всё назло, даже если это ставит под удар задание и... — она запнулась, но выстрелила последним, — ...и напарника? Слово «напарник» повисает в воздухе горькой иронией. Генма тоже поднимается, встречая её взгляд. — О, наконец-то! — мужчина разводит руками. — Из ледяной статуи прорвался живой человек! Я уж думал, ты вообще не умеешь злиться, только шипеть исподтишка. — Я не... — Не злишься? — Генма перебивает её, делая шаг вперёд. Его голос становится низким и ядовитым. — А как насчёт «Иди к своей игрушке»? Это что, по-твоему, не злость? Или «Мне стало тебя жалко» — это у тебя такая форма вежливого отказа? Ты тогда не просто сказала «нет». Ты плюнула мне в душу, причём тем самым своим, высокомерным, стерильным тоном. Вот что меня бесит! Девушка поднимает на него раздраженный взгляд. — И что? Ты ожидал, что я буду польщена? Что буду дрожать от восторга, когда ко мне подходит пьяный, грубый мужчина с похабным предложением, только что лапавший другую на моих глазах? Ты сам превратил это в унижение. Я просто дала тебе это понять. Лицо Генмы внезапно озарится не улыбкой, а оскалом — торжествующим и жестоким. Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию, его голос стал тихим, интимным и ядовитым. — Ага... — протягивает мужчина, и в его глазах вспыхивает понимание. — Так вот в чём дело-то. Генма посмотрел на Юдзуху так, будто только что разгадал её самый главный секрет. — Это не из-за предложения. И не из-за тона. Тебя взбесило, что я трогал её. Трогал другую. Он сделал паузу, давая словам вонзиться, как следует. — Что же... — его голос притворно-сочувствующий. — Это называется ревность. Насколько я помню, у тебя был идеальный шанс занять её место. Но ты предпочла сидеть одна со своим сакэ... и своей гордыней. Юдзуха замерла на секунду, ее щеки покрылись еле заметным румянцем и Генма уже почувствовал триумф. Но вместо того чтобы взорваться, она медленно выдохнула, и её губы тронула лёгкая, почти жалостливая улыбка. — Ревность? — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус и нашла отвратительным. — Генма, это не ревность. Это брезгливость. Она наклонила голову, и в её взгляде вспыхнула последняя, отточенная до бриллиантной твердости мысль. — Ты пытаешься шокировать меня своей «развратностью», Генма? Это смешно. Меня шокирует лишь твоя патологическая неспособность отличить физиологический импульс от подлинной силы. Сильные люди не доказывают свою значимость, перебирая чужими телами, словно игральными костями. Они просто... значимы. А ты — просто шум. Фон. И меня от твоего фона... просто тошнит. Слова Юдзухи повисли в воздухе, острые и безжалостные, как бритвы. Генма замер. Его ухмылка исчезла, оставив после себя лишь напряженную маску с каменными скулами и пустым взглядом. Мужчина медленно, слишком медленно, перевел взгляд с её лица на пространство где-то позади неё, будто заново оценивая окружающий мир. Воздух на поляне сгустился, наполнившись невысказанной яростью, которая была страшнее любого крика. — Понятно, — наконец произнес он. Его голос был тихим, внезапно осипшим и абсолютно безжизненным. В нём не было ни злости, ни насмешки. Генма больше не смотрел на неё. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, направился к дальнему краю поляны, к лесу. Его спина, обычно расслабленная и небрежная, была неестественно прямой. Мужчина проиграл этот раунд. И они оба это поняли. Но в его молчании читалось не поражение, а нечто иное — окончательную потерю всякого интереса к правилам их игры. Теперь он знал, что слова бессильны. Осталось только действие. И следующая его атака будет не вербальной. Она будет физической, тактильной и безжалостной. Он будет доказывать свою «значимость» не словами, а тем, что заставит её тело отреагировать на него вопреки всем её доводам. Ужинали они каждый в своем углу, в полной тишине, больше не смотря друг на друга. Вымотанный физически и эмоционально, Генма быстро уснул, отвернувшись к темному лесу. Юдзуха же не могла даже закрыть глаза, она ворочалась, не в силах успокоить сердце, которое билось внутри с такой силой, словно было способно пробить дыру в груди. Оно колотилось не от страха, а от невысказанной обиды, которая не находила выхода. Она встала, осматриваясь по сторонам. Луна освещала небольшую полянку сквозь деревья, а шум воды сейчас не успокаивал, а усугублял ситуацию еще больше. Этот звук напоминал ей его голос — такой же неумолимый, проникающий куда угодно. Юдзухе стало невыносимо жарко, и, не долго думая, она отошла чуть в глубь леса вверх по течению. Девушка шла, будто убегая, хотя прекрасно понимала, что от самой себя не убежишь. Оказавшись у той части реки, где глубина позволяла зайти в нее полностью, куноичи стянула с себя форму шиноби, сложив ровной стопкой на берегу. Вода оказалась ледяной. Она вошла в неё быстро, почти не чувствуя камней под ногами, и замерла по пояс, позволив холодной дрожи пробежать по телу. Юдзуха надеялась, что холод пронзит её до самых мыслей и утихомирит наконец этот внутренний пожар. Закрыв глаза, она погрузила ладони в воду, ощущая, как течение омывают её кожу, смывая пот и пыль дороги. Она так отчаянно хотела смыть всё — его слова, его взгляд, его присутствие. Но чем дольше она стояла, тем яснее становилось: вода убирает только внешнее. Внутри по-прежнему полыхал тот самый хаос, который она так презирала и источником которого был он. Тишину леса нарушил треск ветки. Негромкий, но отчетливый. Инстинкты шиноби взяли верх над смятением. Юдзуха резко повернулась в пол оборота и застыла. На берегу, в десяти шагах от неё, стоял Генма. Он не спал. А может, проснулся и пошёл за ней. Его фигура была темным силуэтом на фоне лунного света, но Юдзуха видела, как его глаза, широко раскрытые, прикованы к ней. Не к её обнаженному телу: худым плечам, небольшой груди или тонкой талии. К чему-то другому. Её собственная ярость исчезла, смытая волной леденящего ужаса. Она была поймана. Не в бытовом смысле, а в каком-то гораздо более глубоком и интимном. Он видел её без всех масок — без леденящего спокойствия, без формы джоунина, без защитных жестов. Просто... её. И он не ухмылялся. Не шутил. Не бросал язвительных комментариев. Он просто смотрел. И в его взгляде, который она привыкла видеть насмешливым или злым, было нечто новое. Шок. Непонимание. Почти... боль. Его взгляд скользнул по её шее, по плечам, и остановился на спине. На бледных, выпуклых полосах — старых уродливых шрамах. Никто никогда не видел их. Никто не знал. Но теперь он видел. Он знал. Генма в первый раз увидел в напарнице не холодную и расчетливую ниндзя, а хрупкую, израненную девушку, которая стояла посреди ночной реки, совсем одна, и пыталась смыть с себя весь ужас их войны. Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Медленно, почти неуверенно. Увиденное смыло с него всё — его браваду, его гнев, его защиту. Остался только он. И она. И в тишине, нарушаемой лишь шепотом ручья, прозвучало одно-единственное слово. Шёпот, который был слышен громче любого другого звука. — Юдзуха…— Генма вытянул руку, будто хотел дотянуться до нее. Девушка не ответила. Не закричала. Она просто... исчезла. Один резкий, отработанный рывок — и её силуэт метнулся к берегу, к груде идеально сложенной одежды. Юдзуха не смотрела на него. Она не могла. Её пальцы дрожали, когда она натягивала водолазку на мокрое тело, не пытаясь даже вытереться. Вода стекала с её волос на ткань, оставляя тёмные пятна. И она ушла. Быстро, беззвучно, как призрак. Оставив мужчину одного на берегу — с эхом своего имени на губах и с образом её шрамов на спине, вписанным в память намертво. Девушка не дала ему ничего — ни слова, ни взгляда, ни новой ссоры. Только дымящуюся пустоту, которая жгла его сильнее любой ярости.

***

Рассвет встретил их уже на ногах. Вещи они собирали в гробовом молчании. Юдзуха вышла из-за деревьев, её лицо было бесстрастной маской, но тени под глазами выдавали бессонную ночь. Она увидела мужчину и прошла мимо, словно его не существовало. Куноичи не просто игнорировала его — она стирала его из своего пространства. Генма тоже не пытался завести диалог, будто что-то внутри него заставляло подавить все порывы, но глаза то и дело возвращались на ее спину, скрытую жилетом шиноби. Юдзуха снова была впереди, стараясь сделать расстояние между ними, как можно больше, но джоунин не отставал, будто специально бежал прямо за ней, не давая ей личного пространства. Его дыхание ощущалось у неё за спиной, его шаги отдавались в её собственных. Это была пытка. К полудню они должны были добраться до границы Страны Звука и приступить к заданию. Но произошедшее накануне — её побег, его взгляд, та тишина — делало их взаимодействие невозможным. С этим надо было что-то решать. И решение пришло, но не в виде слов. Тропа вывела их к обрыву. Внизу бушевала горная река, а моста не было. Только несколько скользких, шатких верёвок, оставленных, вероятно, предыдущими шиноби. Юдзуха замерла на краю, оценивая ситуацию своим холодным, аналитическим взглядом. «Верёвки выдержат. Расстояние приемлемо. Нужно просто не смотреть вниз». — Что, принцесса, боишься? — голос Генмы прозвучал прямо у неё за ухом. Незаметно для нее, он подошёл вплотную. Девушка не удостоила его ответом, сжала кулаки и шагнула на первую верёвку. Она двигалась с грацией и точностью, идеально распределяя вес. Она докажет ему… Послышался резкий щелчок. Крепление одной из верёвок, которой она придерживалась рукой, треснуло. Сердце Юдзухи упало. Она не боялась высоты. Она боялась потери контроля. А сейчас она его теряла буквально, её тело качнулось в сторону пропасти. И в этот миг рука Генмы снова впилась в её предплечье. Не грубо, а с мгновенной, железной решимостью. Джоунин рванул её к себе, прижав к своему телу так сильно, что она почувствовала каждую мышцу его торса через одежду. Щека прижалась к его груди, а в ушах зазвенело от адреналина и резкой близости. Он не сразу выпустил ее из рук, будто специально хотел оттянуть этот момент. — Вот видишь, — его голос был низким и густым, он вибрировал у неё в самом ухе. — Твой безупречный контроль — это миф. Иногда нужно, чтобы кто-то был рядом. Даже если этот кто-то — я. Только тогда он убрал от нее руки. Юдзуха отпрянула, пытаясь отдышаться, её щеки пылали. В этот раз в её взгляде, помимо раздражения, был и ужасающий, непроизвольный трепет. Генма прошёл по верёвкам первым, легко и небрежно, демонстрируя свою природную ловкость, а она следовала за ним, чувствуя, как по её спине всё ещё бегут мурашки от его прикосновения. Через несколько часов они добрались до нужного ущелья, спрятавшись в небольшой поросли у горной тропы, Юдзуха достала бинокль из рюкзака и начала высматривать точное местоположение убежища врагов, ориентируясь по направлению, которое любезно указала Шизуне в своих картах. — Ну что там? — нетерпеливо отозвался Генма. Куноичи не ответила, продолжая искать взглядом хоть что-то подозрительное и, наконец-то, она заприметила небольшой отряд вражеских шиноби. Она передала бинокль Генме и джоунин, приложив к глазам окуляры, тут же тихо присвистнул. — Шесть человек. Не думаю, что с ними будут проблемы. Могу и один с ними разобраться, — самоуверенная усмешка мужчина заставила Юдзуху тихо фыркнуть. — Сначала – планируем, потом действуем. — привычный ледяной тон девушки отразился на лице Генмы активным закатыванием глаз. — Тем более цели среди них не видно. Последуем за ними, а там видно будет. К ее удивлению, Генма не стал спорить, а лишь сухо хмыкнул. Бесшумными тенями они последовали за отрядом, стараясь держаться на разумном расстоянии, уповая на то, что сенсоров в группе врагов, которые способны заметить их присутствие по чакре — нет. Вражеские шиноби, не подозревая о том, что за ними следят, подошли к небольшому проходу в горе и остановились, небрежно сваливая вещи на землю. — Ты уверен, что Хакутон явится? Он не очень доброжелателен даже к своим землякам, — боязливо произнес один из мужчин. — Явится, ему же нужны припасы. У него тут не то, чтобы много способов восполнить провизию. Выбора нет. — Да расслабьтесь, он хоть и псих, но нас трогать не будет, — хмыкнул еще один шиноби. Юдзуха все это время вслушивалась в диалог врагов, на всякий случай, зажав в руке кунай. — Пойду разберусь с ними, — спокойно заявил Генма и собрался встать, доставая из кармана жилета свои сенбоны. Но Юдзуха выставила перед ним руку, не соизволив даже повернуться. Её поза была не просто запрещающей — она была окончательной. — Не сейчас. Подождем, когда явится цель и последуем за ним. Возможно, нам вообще не понадобится убивать их. — Ты серьезно? — злобно скривился мужчина, уставившись в её безучастный профиль. Его пальцы сжали иглы так, что костяшки побелели. — Опять предлагаешь отсидеться в кустах? Прямо как тогда? Эти три слова — «прямо как тогда» — повисли в воздухе, отсылая к их провальной миссии, ко всем их старым счетам. Он бросил вызов не её плану, а ей самой. Юдзуха медленно повернула голову. Её янтарные глаза, холодные и плоские, на секунду остановились на его сжатых кулаках, а потом поднялись к его лицу. — Если мы устроим диверсию сейчас, — её голос был тих и ровен, будто она объясняла очевидное упрямому ребёнку, — то объект скроется и задание отправится коту под хвост, Генма. Твоё нетерпение не стоит провала миссии. Она снова отворнулся, демонстрируя, что разговор окончен. Её рука всё ещё преграждала ему путь — не физически, но символически. В этот миг она — не просто напарница. Она — командир. И он, скрипя зубами, вынужден подчиниться. Недовольно пробубнив какое-то ругательство, Генма сел на место, но иглы из руки не убрал. Они продолжили следить за шиноби, пока к группе не подошел невероятно высокий и широкоплечий мужчина, который по сравнению с остальными казался просто горой. Он возвышался над всеми, а странные татуировки, пересекающие его грузное лицо, казались страшной маской. — Это он, — прошептала Юдзуха самой себе и повернула голову к Генме. Увидев её взгляд, он лишь кивнул, невербально понимая, к чему она клонит. «Жди. Следуй плану», — говорил её взгляд. Группа шиноби двинулась по каменному тоннелю вдоль расщелины, тени двинулись за ними. Но как только они зашли в просторный зал, двери за спинами Генмы и Юдзухи с громким лязгом закрылись. Звук был оглушительным, как щелчок капкана. — Неужели вы не заметили крыс, следующих за вами по пятам? — грозно усмехнулся мужчина-гора, медленно оборачиваясь. Его голос гулко разнесся по залу. Они попали в западню. По ее вине. План «затаиться и проследить» привёл их прямиком в ловушку. И тут раздался его голос. Тихий, но настолько насыщенный ядовитой усмешкой, что его услышала только она: — Ну что, командир? — Генма не смотрел на врагов. Его взгляд был прикован к Юдзухе, и в его глазах плясали знакомые огоньки злорадства и торжества. — Отличный план. Попасть прямо в пасть тигра. Как думаешь, теперь разберемся с ними или подождем еще, пока нас не прирежут? Его слова впились в неё острее любого клинка. Мужчина не сказал «Я же предупреждал». Он надел на неё всю вину за провал и теперь с наслаждением наблюдал, как её безупречная логика даёт трещину. Вся её осторожность, весь её контроль — всё это привело их к моменту, где оставался только один выход — тот самый хаос, которого она так старательно избегала. Юдзуха фыркнула, доставая из-за спины свиток призыва. Её пальцы сложили печать с той же безупречной скоростью, с какой она заполняла отчёты. — Это ещё что за херня? — удивлённо покосился на неё Генма, наблюдая, как в её руках материализовалась двойная серебряная коса. Лезвия искрились в тусклом свете, словно жаждя крови. — Моё оружие, — бесстрастно ответила куноичи, её пальцы уверенно сомкнулись на древке. Враги начали обходить их, замыкая двух шиноби в смертельном круге. — Почему раньше не использовала? — поинтересовался Генма, встав к девушке спиной к спине. Его кунаи казались внезапно такими простыми и приземленными по сравнению с этим изящным смертоносным орудием. — Это только для заданий ранга S, — коротко бросила Юдзуха, напитывая лезвия чакрой. От косы исходило лёгкое свечение, и воздух вокруг заколебался. Генма фыркнул, но в его реакции слышалась не только ярость, но и тень чего-то другого — уважения, смешанного с диким раздражением. — Ага, понятно. На прошлой нашей миссии, значит, можно было и кунаями обойтись, — прошипел джоунин, и в его голосе сквозь привычную насмешку пробивалось что-то почти обидчивое. Спина к спине, они осматривали врагов. Его мускулы были напряжены, готовые к взрывной, хаотичной атаке. Её стойка была выверена до миллиметра, каждый мускул подчинен холодному расчёту. Две противоположности, прижатые друг к другу необходимостью выжить и победить. Первый выпад сделал один из шиноби, бросившийся на Юдзуху с мечом. Лезвие её косы описало в воздухе серебряную дугу, отшвырнув его оружие и оставив глубокую рану на груди. Генма, не оборачиваясь, почувствовал свист лезвия у своего затылка и коротко усмехнулся. — Наконец-то увижу, на что ты способна на самом деле. Юдзуха не ответила. Ощущение запаха крови в воздухе будто сделало её ещё более смертоносной и собранной. Она двигалась с такой скоростью и точностью, что нельзя было уследить за её движениями — лишь серебряные дуги её косы рассекали воздух, оставляя за собой кровавые следы. Каждый её взмах был выверен, каждый шаг был спланирован заранее. Генма же орудовал своими сенбонами и кунаями, пробивая защиту и уворачиваясь от атак с ловкостью тени. Его стиль был полной противоположностью её отточенным действиям — грубым, непредсказуемым, но невероятно эффективным. Используя отвлекающие техники и работая каждый по-своему, шиноби быстро расправились с шестью вражескими ниндзя. Последний из них с глухим стоном рухнул к ногам Юдзухи, сражённый её косой. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Воздух гудел от напряжения и пах свежей кровью. И тогда их взгляды упали на него. Человек, названный Хакутоном, стоял в отдалении, не шелохнувшись. На его грубом, испещренном татуировками лице застыла кровожадная, неторопливая улыбка. Он медленно, почти лениво похлопал в ладоши. Звук эхом раскатился по каменному залу. — Восхитительно, — его голос был низким и глухим, словно доносился из-под земли. — Настоящий тандем смерти. Вы идеально дополняете друг друга. Генма вытер тыльной стороной руки кровь с подбородка, его глаза сузились. — Что, сам боишься сунуться? — язвительно бросил он, сжимая в пальцах сенбон. Хакутон лишь рассмеялся, и в его смехе не было ни страха, ни неуверенности. Лишь холодная, всепоглощающая решительность хищника, который знает, что добыча уже в ловушке. — Зачем торопиться? — он медленно провёл языком по губам. — Сначала я наслажусь зрелищем, как вы мечетесь в ужасе... а потом раздавлю вас, как насекомых. — с этими словами Хакутон сложил причудливую печать. Его татуировки будто ожили, поползли по коже, искажая черты лица еще больше. Воздух в зале задрожал, завихрился, наполнившись пронзительным, неслышимым гулом. Для Юдзухи мир не просто дрогнул. Он погас. Одну секунду она видела ухмыляющегося врага. В следующую — её охватила абсолютная, беспросветная тьма. Глубокая, как морское дно, и такая же безжалостная. Она инстинктивно ахнула, её пальцы судорожно сжали древко косы. Девушка ничего не видела. Ни врага, ни зала, ни... его. — Генма? — её голос прозвучал громче и уязвимее, чем она планировала. Ответа не было. Только оглушительная тишина, в которой стучала её собственная кровь в висках. А для Генмы мир, наоборот, онемел. Он видел, как Юдзуха замерла, её глаза широко распахнулись, в них читался животный ужас. Он видел, как её губы шевельнулись, но вместо голоса он услышал лишь... ничего. Давящую, звенящую пустоту. Белый шум. Он крикнул ей что-то, ругательство, приказ, но не услышал даже собственного голоса. Только бешеный стук собственного сердца. Он увидел, как Хакутон, ухмыляясь, пошёл на девушку — на слепую, беспомощную, доставая свою секиру из-за спины. Джоунин рванул к ней. Не думая. Не рассчитывая. Её коса метнулась на звук его шагов, едва не задев его, — словно врагом был он. Генма поймал её запястье — то самое, что он недавно сжимал в гневе. Теперь его хватка была иной — не чтобы сделать больно, а чтобы помочь. Он развернул её ладонь и начал грубо, торопливо выводить на ней пальцем. Не слова, а символы, знакомые обоим с Академии. Стрелка. Враг. Спина. Юдзуха замерла, её слепые глаза широко открылись. Её разум, отравленный паникой, ухватился за это ощущение его приказа, переданного через кожу. Это был её маяк в море тьмы. Генма стал её глазами. Она стала его ушами, её тело, прижатое к его плечу улавливало малейшие вибрации воздуха, которые он, оглохший, уже не чувствовал. Они перестали быть Генмой и Юдзухой. Они стали единым механизмом выживания. И в этом абсолютном, вынужденном доверии, рожденном в бою, было нечто более пугающее и интимное, чем всё, что было между ними до этого. Хакутон атаковал, уверенный в своей победе. Но он столкнулся не с двумя растерянными жертвами, а с единым организмом. Сейчас Генма был глазами девушки, он видел каждое движение врага. Не мог крикнуть предупреждение, но его тело становилось сигналом. Короткий толчок плечом — уклон влево. Нажатие локтем — прыжок назад. Он вёл её тактильными кодами, а её тело, вышколенное годами муштры, читало их с безупречной точностью. Оглохший Генма не слышал свиста оружий, шипения дзюцу. Но он чувствовал её. Когда спина Юдзухи напрягалась, он знал — атака сзади. Когда она смещала центр тяжести, он повторял её движение, уворачиваясь от бесшумной угрозы. Она стала его системой раннего оповещения, её тело — его единственным радаром. Они не общались. Они двигались. Генма бросал сенбоны, создавая звуковые вибрации, которые Юдзуха «ловила» кожей, определяя положение врага. Она же, слепая, работала косой в той зоне, куда Генма тактильно направлял её, предвосхищая перемещения Хакутона. Кульминация наступила, когда Хакутон, разъяренный их активным сопротивлением, собрал чакру для мощнейшей техники. Генма увидел это. Он не мог объяснить. Он резко дернул Юдзуху на себя, прижал её спиной к своей груди, обхватив её руки своими — и её коса, ведомая его мускульной силой и её чакрой, описала смертоносную дугу точно в то место, где через мгновение оказалась горло Хакутона. Это был не её удар. И не его. Это был апофеоз их идеального тандема. Техника Хакутона рассеялась, эффект его дзюцу спал. Свет и звук вернулись к ним с оглушительной ясностью. Грузное тело мужчины-горы, с хлюпающими звуком вытекающей крови, упало к их ногам. Они стояли, тяжело дыша, всё ещё в той же сцепленной позе. Его грудь вздымалась у неё за спиной, её пальцы дрожали на древке косы под крупными, шершавыми руками Генмы. Они слышали дыхание друг друга, разрывающее тишину недавнего поля брани. Генма чувствовал под своей ладонью тонкую кожу на её запястье — то самое, что он сжал до синяков после их провальной миссии. И тогда, движимый тем же шокирующим осознанием, что и она, его большой палец совершил движение. Но это был не грубый захват. Это было единственное, почти невесомое проведение подушечкой пальца по её запястью. Снизу вверх. По тому самому месту, где еще проступал еле-еле видимый след синяка. Это был жест, лишённый всякой агрессии, а скорее наполненное хрупкой нежностью. Тело Юдзухи сначала дёрнулось, а затем застыло, превратившись в лёд. Вся её спина, секунду назад расслабленно прислоненная к нему, стала каменной стеной. Мужчина буквально почувствовал, как по её коже побежали мурашки, но не от удовольствия, а от абсолютного, животного отторжения. Она медленно, с ледяным, нечеловеческим самообладанием, разжала пальцы на древке косы, заставив и его убрать руку. — Не делай так больше, — её голос был тихим, ровным и отрешенным. — Никогда. Девушка не обернулась. Она не стала кричать. Она просто ушла вглубь себя, закрывшись в крепости, где правили боль, гнев и контроль. Нежность была ключом, который она выбросила, чтобы никто и никогда не смог открыть дверь ее души. И Генма остался стоять с пустотой в груди, понимая, что только что предложил ей единственное, что у него было — крошечный знак перемирия, — и был тут же отброшен с большей жестокостью. Юдзуха отпрянула и отряхнулась чисто механически. Её взгляд стал плоским и пустым, маска снова скользнула на лицо, но теперь треснувшая и потому ещё более жуткая. — Задание выполнено, — прошипела куноичи, больше глядя куда-то в пространство за его спиной. — Доклад составим по возвращении. До Конохи они добрались быстро, про себя решив, что больше нигде ночевать не будут. Все время Юдзуха замечала на себе разочарованные взгляды Генмы, но решила игнорировать их так, словно его вообще не было рядом. Около ворот они разделились, Генма отправился домой, а Юдзуха сразу же в резиденцию Хокаге. Они не попрощались, просто обменялись сухими взглядами и отвернулись друг от друга. Куноичи отчитывалась, стоя перед столом Цунаде. Голос, как всегда ровный, взгляд прикован к точке на стене. Спина ровная. Всё было под контролем. Пока она не задала вопрос: — В отчёте указано, что Генма обеспечил прикрытие в критический момент. Сочла ли ты его действия в этой ситуации адекватными? Слово «адекватными» стало крюком, зацепившимся в её памяти, и потащило наверх всё, что она так тщательно пыталась похоронить. Прикосновение к запястью. Нежность, от которой сводило челюсть. Юдзуха стояла перед Хокаге, а её кожа помнила тепло его большого пальца там, где должен был быть синяк. Это воспоминание словно удар током: тихий, унизительный, нарушающий все её законы. Его взгляд на её шрамы. Она почувствовала его глаза на своей спине, будто он стоит прямо за ней. Он видел не тело, а историю всей ее боли. И в его взгляде не было насмешки или похоти. Лишь горькое понимание, и это было невыносимее любой злости. — Юдзуха? — голос Цунаде вывел её из ступора. — Всё было... в рамках протокола, — выдавила она, но голос звучит чужим, сдавленным. Девушка не слышала остаток брифинга. Внутри был хаос. Эти моменты, как осколки, сложились в пазл, который она не хотела видеть. Пазл, где Генма — не просто напарник. Он — зеркало, показывающее ей её собственную уязвимость. Он — ключ к тем частям её самой, которые она замуровала поглубже. К потаенным, болезненным и до безумия желанными. И самое страшное то, что в этом хаосе нет ненависти. Есть панический, всепоглощающий страх. Страх, что в следующий раз она не выдержит. Что её тело и разум предадут её снова, и она уже не отпрянет, а сдастся. Когда она покинула кабинет Хокаге, она не пошла домой, а зашла в пустой кабинет, где просто позволила себе побыть немного в тишине, забыв о вечном контроле. Через час Юдзуха приняла решение подать рапорт о смене напарника. И в этот раз это не являлось актом агрессии и ненависти, а скорее актом отчаяния. Она хотела снова выстроить стену между ней и Генмой, пока та не развалилась окончательно.