Бушующий ветер

Музыкальная тема главы: The Smiths - Handsome devil

***

Юдзуха вернулась домой и первым делом тут же пошла в ванную. Она не просто хотела смыть с себя все пережитое. Она хотела соскоблить его. Стереть наждачной бумагой, содрать кожу, чтобы под ней оказалось что-то новое, чистое, нетронутое им. Горячая вода обжигала, превращая кожу в розовое, воспаленное полотно. Жесткая мочалка оставляла красные дорожки, но он не уходил. Он был как ржавчина, которая въелась в ее нутро. Можно отполировать поверхность до блеска, но внутри все равно будет труха. Он был внутри. В каждом нервном окончании, в каждой предательской вспышке памяти, которая возвращала ей тяжесть его рук и низкий голос, звенящий в голове эхом. Комок в горле не просто мешал дышать. Он был живым, колючим и болезненным. Он впивался в слизистую и не собирался проходить. Слезы так и не потекли, оставшись леденящим грузом где-то в районе ключиц. Бесполезная, невыплаканная боль. Последующие дни слились в один бесконечный, лишенный цвета и звука цикл. Она не выходила из дома. Мир сузился до размеров ее квартиры, превратившейся в клетку с идеальным порядком. Девушка заполняла отчеты, выводя иероглифы с таким напряжением, будто могла впечатать их в саму бумагу. Потом она принималась за стол. Тряпка, полировка, снова тряпка. Дерево стало таким гладким, что отражало свет лампы, но она все равно видела в нем пятна. В грудной клетке постоянно сверлило. Тревожное, ноющее чувство, будто под ребрами завелась оса и не могла найти выход. Сон стал миражом. Как только она закрывала глаза, ее сознание проигрывало все с самого начала. Его лицо. Его тихий, ядовитый голос. Момент, когда ее собственное тело предало ее, ответив на его ненависть темным, постыдным электричеством. И вот, стоя посреди вымытой до стерильности комнаты, с тряпкой в онемевших пальцах, Юдзуха наконец это осознала. Она дошла до ручки. Тот контроль, который она так лелеяла, который годами выстраивала по кирпичику, оказался карточным домиком. Одно его прикосновение и все рухнуло. Внутри нее теперь ни личность, ни шиноби, ни женщина. Внутри лишь груда острых обломков, которые больно впиваются при каждом движении. Она рассыпалась. И самое ужасное было в том, что у нее не осталось сил, чтобы собрать себя обратно. Юдзуха надеялась, что поиск нового напарника затянется надолго и ей не надо будет выходить из своего убежища, как можно дольше, чтобы ненароком не пересечься с причиной ее личностного распада. Прошел еще день. Может, два. Время для Юдзухи потеряло смысл, растянувшись в липкую, тревожную паузу. Она лежала на кровати, когда снаружи послышались шаги. Неровные, тяжелые. Сердце разогналось, узнав их ритм еще до того, как это дошло до ее сознания. Стук в дверь был громким, словно кто-то заколачивал гвоздь в крышку ее гроба. Куноичи дернулась и ее сердце тут же забилось так оглушительно громко, что ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из ее груди. — Открывай, Юдзуха. — раздался холодный, пронзительный голос Генмы из-за двери. Девушка услышала, как дверь скрипнула под его напором. — Убирайся! Сейчас же! — крикнула она, тут же вскочив на ноги. — Я не уйду пока не откроешь. — мужчина еще раз гулко стукнул по двери кулаком. — Или я выбью дверь. Она не хотела открывать, но ноги сами понесли ее к защелке, будто у них была своя собственная, извращенная воля. Дверь медленно открылась. Его фигура заполнила проем, от него пахло приторным запахом сакэ. В глазах стояла буря: обида, ярость и что-то дикое, животное, почти паническое. Его дыхание было тяжелым и неровным, словно у загнанного зверя. В руке он сжимал смятый листок — копию её рапорта, которую он, должно быть, выкрал или вырвал из папки. Бандана, которую он обычно носил на голове, торчала из кармана штанов, поэтому волосы почти закрывали его темные, почти черные глаза. — Объясни. Без твоих стерильных, тупых словечек. Объясни, по-человечески, почему? — он швыряет листок ей под ноги. Юдзуха, натянув на лицо маску ледяного спокойствия, наклонилась и подняла бумагу. — Причина указана – “несовместимость рабочих стилей”. Ты читать не умеешь, Генма? — девушка старалась держать голос ровным, но почувствовала, как связки начали скрипеть. Мужчина сделал уверенный шаг вперед, захлопывая дверь и врываясь в ее пространство, заставляя девушку отступить, и ткнул пальцем в листок, — Несовместимость?! — он горько усмехнулся и этот звук получился коротким и уродливым, — Это шутка такая?! — Уходи, Генма. Ты пьян. — Юдзуха пыталась говорить со своей обычной ледяной интонацией, она скрестила руки на груди, чтобы он не заметил, как они тряслись. Джоунин ткнул пальцем ей в грудь, — Я не пьян! Я трезв! В первый раз трезво вижу все, как есть! Вижу какая ты! И не понимаю почему ты так поступаешь! — Это не твоё дело! — рявкнула Юдзуха, — Я устала, Генма. Устала от твоего хаоса, от твоего непрофессионализма, от всего этого! В его глазах проснулась ярость и он схватил Юдзуху за шею, прижимая к стене, — От всего этого?! — он прорычал ей на ухо, — Или от того, что я единственный, кто видел тебя настоящую? Юдзуха прохрипела сквозь зубы, хватаясь за его запястье, на ее лице играла холодная ухмылка, — Ты ничего не видел. Я никогда бы не показала себя тебе. Ты мне омерзителен. Эти слова подействовали на мужчину словно ледяная вода, но он не отпустил ее шею. В его глазах плескалась ненависть, отчаянье и обида. — Вот как… — Он резко ударил кулаком рядом с лицом Юдзухи, отчего от стены отвалился окровавленная штукатурка, но девушка даже не моргнула, будто предвидев это, — Тогда почему ты меня еще не оттолкнула? Даже не попыталась. Вопрос повис в воздухе, и, не дождавшись ответа, Генма дернулся. Резко, почти рывком, он грубо прижался губами к её губам, его руки, только что оставившие кровавый след на стене и державшие ее шею, впилась в её плечи, грубо притягивая к себе. Она издала короткий, обрывающийся звук — притворный протест, который тут же утонул в его губах. Её ладони упёрлись в его грудь в слабой, почти ритуальной попытке оттолкнуть, но в них не было силы. Только дрожь. И когда его язык грубо вторгся в её рот, её тело совершило акт чистейшего предательства. Челюсть Юдзухи, вместо того чтобы сомкнуться, расслабилась, открывая ему полный доступ. Её собственный язык, который должен был отталкивать захватчика, встретил его вялым, почти робким движением — не сопротивлением, а признанием. Её позвоночник, мгновение назад бывший струной, выгнулся, прижимая её тело к нему в немом, унизительном молении. Язык Генмы обжигал её полость рта, он метил каждый её изгиб, каждый зуб, как бы заявляя: «Здесь теперь я». Вкус его был резким — перегар, табак и что-то неуловимо дикое, что было сутью самого Генмы. Он заполнил собой всё пространство, не оставляя места для её дыхания, её мыслей, её воли. Руки мужчины опустились, пройдя по всему ее телу и впились в бёдра, поднимая и прижимая к стене так, что у неё перехватило дух. Она прикусила ему губу, но вкус своей же крови во рту будто распылил Генму еще больше. Инстинкт кричал Юдзухе оттолкнуть его, ударить, но тело отказывалось. Вместо удара — её ноги обвились вокруг его талии, притягивая его ближе. Пальцы впились в его волосы на затылке не чтобы сделать больно, а чтобы прижать сильнее. В её горле рвется надтреснутый стон. Звук чистой, животной ярости, смешанной с невыносимым желанием. Её ногти царапнули шею Генмы, оставляя красные полосы. Мужчина в ответ укусил её в плечо, оставляя след на безупречной бледной коже. Никакой нежности. Только боль, гнев и отчаянная, жестокая правда, которую они могут выразить только так — через взаимное уничтожение, которое на ощупь, на вкус и на звук похоже на единственную близость, на которую они способны. Генма сделал несколько шагов с ней на руках в идеально убранную гостиную и посадил ее на отполированную столешницу рабочего стола. Его глаза, мутные от желания и алкоголя, прожигали её. Одним движением мужчина смахнул со стола стопку аккуратно подшитых отчётов. Белые листы взметнулись в воздух и медленно поплыли на пол. Он подхватил за кромку шорты девушки и сорвал их вместе с нижним бельем одним резким движением. — Нравится?! — его голос был хриплым и прерывистым. — Твой порядок... твои бумажки... видишь, как легко всё это сломать? Юдзуха не смотрела на летящие бумаги. Она смотрела на него, её грудь тяжело вздымалась. В её глазах плескалась ненависть, но под ней — тёмное, пьянящее упоение от этого разрушения. Генма видел ее взгляд, который обжигал все внутри с еще большей силой. Он стянул с нее футболку, откинув куда-то в сторону и грубо обхватил ее грудь руками, отчего девушка тихо пискнула. Мужчина скинул форменный жилет и стянул с себя черную водолазку через голову. С упоением рассматривая нагое тело девушки сверху, он закусил губу и усмехнулся, заметив в ее затуманенном взгляде плохо скрываемое вожделение. Расстегнув ширинку, выпуская возбужденную плоть, он не раздумывая, вошел в Юдзуху резким толчком до предела, про себя удивляясь тому насколько влажной она была. Девушка вскрикнула, вжимаясь в него еще больше. Генма пригвоздил её к своему телу, держа за затылок, пальцы переплелись с ее черными прядями, а другая рука крепко держала бедро. Каждое его движение было ударом, осквернением её святыни — места, где всё было подчинено её контролю. Юдзуха отвечала ему тем же. Её зубы впились в его плечо, чтобы заглушить собственные предательские стоны. Она смотрела поверх него, как их отражение в тёмном окне искажалось в такт их яростным движениям. Куноичи видела, как её идеальный мир рушится на её же глазах: разбросанные бумаги, скомканная одежда, их сплетённые тела в центре этого хаоса. Резко прижав девушку к столу ладонью, его дыхание раздалось сиплым ревом в такт его движениям. Он видел её лицо, искаженное гримасой упоения, и это подлило масла в огонь. — Признайся! Признайся, что ты хотела этого все это время! Тело Юдзухи ответило ему яростной волной, её ногти впились в его предплечья, но по её щекам, смывая все притворство, потекли беззвучные слёзы. Они покатились к вискам и впитались в волосы. Её голос сорвался на хрип, полный отчаяния. Ненавижу... — девушка выдохнула, и это прозвучало как заклинание, как последний бастион её рушащейся воли. — Ненавижу тебя… Генма увидел её слёзы, и это не охладило его, а довело до полного исступления. Он грубо провел большим пальцем по её мокрой щеке, размазывая слёзы. — Ты врешь. — прохрипел он ей на ухо, продолжая бесцеремонно вбиваться в нее сильнее и сильнее, оставляя на тонкой шее череду засосов, — Ты — лгунья. Её глаза, залитые слезами, сверкали чистым, ничем не разбавленным стыдом. Она пыталась вырваться, но её таз самопроизвольно двигался навстречу ему, и от этого бессилия её ярость лишь росла. Из горла Юдзухи вырвался резкий, непроизвольный стон, когда он поменял угол, закинув ее ноги себе на плечи. Найдя более глубокую точку, которая заставило её тело выгибаться от удовольствия и дрожать. Она была в ярости за этот звук, за эту слабость. — Ненавижу... каждое... твое... прикосновение… Её тело кричало правду, которую упрямый рот отказывался произносить. И её тихий, сдавленный плач, смешанный с хриплыми ругательствами, — это звук полного крушения её мира. Юдзуха ненавидела его не за то, что он есть, а за то, что он заставил её чувствовать, заставил её падать, заставил её, холодную и расчетливую, превратиться в эту рыдающую, обезумевшую от удовольствия и стыда женщину под ним. Стол под ними дрожал, хлопки его тела о ее и прерывистые, хриплые вздохи сливались в один хаотичный ритм. А потом движения Генмы стали резче, отчаяннее, и с последним, сокрушительным толчком его тело напряглось, из горла вырвался низкий, животный стон. Ярость, державшая его на плаву, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь пустоту и холод липкой кожи. Юдзуха чувствовала, как мужчина пульсирует в ней, сжимая бедра настолько крепко, что следы его пальцев на ней остануться еще надолго. Джоунин рухнул на неё, безвольный, его вес пригвоздил её к столешнице. Несколько долгих секунд они лежали так, как два изможденных тела среди безумия и собственного стыда. Генма медленно поднялся, его движения были скованными и неуклюжими. Он не посмотрел на неё, лишь на последствия: на её тело, покрытое свежими синяками и укусами, на её лицо, залитое слезами, которые она даже не пыталась вытереть. Юдзуха лежала неподвижно, уставившись в потолок, её взгляд был пустым, как будто после катастрофы. Мужчина оделся молча. Воздух был тяжёлым от запаха секса, пота и крови. В ушах стоял звон. Генма был готов уйти, уже направился к двери, но её ледяное, оглушающее молчание остановило его. Обернувшись, он увидел, как Юдзуха уже стояла спиной к нему оголенным телом, у окна и смотрела в ночь. Её поза, как всегда, была воплощением отстраненности, будто ничего и не было. Мужчина снова увидел ее шрамы, как тогда у реки, и это добило Генму. Вся его ярость вдруг ушла, сменяясь леденящим пониманием. Он медленно, почти неохотно, подошел ближе. Он не схватил её, не дёрнул, а лишь положил ладонь на её спину, прямо на переплетение шрамов. Его прикосновение было обжигающе тёплым на её холодной коже. Он медленно провел по ним пальцами сверху вниз, еле касаясь. Юдзуха вся вздрогнула, как от удара током. Она замерла и сжалась, её дыхание прерывалось от каждого его движения пальцев по своей спине. — Вот она... твоя правда. Не та, что ты кричишь. А та, что ты носишь в себе. — голос его был тихим, сдавленным. — Ты ненавидишь? Нет. Ты жаждала этого. Генма наклоняется к самому ее уху и она чувствует его дыхание не своей щеке, — Твои стоны... твоё тело, которое рвалось навстречу... это и была твоя единственная честность. Всё остальное — ложь, в которую ты пытаешься верить. Безрезультатно. ​​Он оторвал руку от ее спины, и кожа под его ладонью показалась внезапно оголенной и беззащитной. — Хорошо. Если секс — это единственный язык, на котором ты готова быть честной со мной... что ж. — он отступил и его голос снова стал холодным, как сталь, — В следующий раз, когда захочешь, чтобы я тебя «увидел»... не трать моё время на слова о ненависти. Молчи. Твоя кожа... твое тело... они всё скажут за тебя. Генма ушел, тихо закрыв за собой дверь, оставив Юдзуху в оглушающей тишине и беспорядке. Девушка не двигалась, его прикосновение к её шрамам всё ещё горело на её коже, как клеймо. Он видел её. Насквозь. И больше не верил ни одному её слову. Её ноги медленно подкосились, и она опустилась на пол, повернувшись спиной к стене. Она обхватила свои колени, пытаясь стать меньше, спрятаться от этого пронзительного чувства стыда. Юдзуха пыталась ненавидеть его, но ненависть рассыпалась в прах, потому что он был прав. Собственное тело предало её. Стоны были правдой, а её слова — трусливой ложью. И тогда её взгляд упал на тёмный лоскут ткани в стороне. Его бандана. Видимо, она выпала из его кармана, когда мужчина одевался. Юдзуха не бросилась к ней. Она медленно потянулась рукой, чтобы подобрать её. Ткань была грубой и всё ещё хранила его запах — дым, пот, дешёвый алкоголь и самое главное его — запах Генмы. Она поднесла бандану к лицу, закрыла ею нос, рот и вдохнула. Глубоко, до головокружения, до тошноты. Это был запах её поражения. Запах её позора. Запах единственного человека, который знал, какая она на самом деле — сломленная, одержимая, нуждающаяся в этой боли как в подтверждении своего существования. Плечи Юдзухи затряслись в беззвучных, давящих рыданиях. Она сидела на полу в разгромленной квартире, прижимая к лицу его вещь, и её тело наконец-то делало то, чего он от него хотел — говорило правду. Правду о тоске. Правду о зависимости. Правду о том, что он победил, не сломав её, а раскрыв ее нутро.

***

Следующим днем Юзуха решила вычистить свою квартиру до прежнего, стерильного состояния. Механические движения, складывание бумаг и мытьё посуды приносили подобие успокоения — ритуал, восстанавливающий иллюзию контроля. К столу, на котором произошла болезненная близость с Генмой, она так и не смогла подойти, лишь периодически скользя по нему стыдливым взглядом. Она подметала пол, яростно сгоняя из углов пыль и осколки своей прежней жизни. Когда очередь дошла до пространства под кроватью, она резко задвинула веник в самый дальний угол. Вместо глухого шуршания раздался короткий, звенящий звук. Воздух перестал поступать в легкие. Она потянулась рукой, и пальцы сами сомкнулись на холодной игле с привычной, смертельной точностью. Она вытащила сенбон. Сталь, всего лишь холодная сталь, обожгла ей ладонь, как раскалённое железо. И тогда стены квартиры поплыли. В ушах зазвенело, подступающая тошнота принесла с собой запах — не пыли и моющего средства, а старого татами и воска. Она всё ещё сидела на полу в своей квартире, сжимая сенбон Генмы, но кожа на спине вдруг вспомнила и загорелась. Не те синяки, которые оставил мужчина накануне. Старые, давно зажившие шрамы заныли, как живые, увлекая её сознание в пучину далёкого детства. Воспоминания обрушились на нее резким звуком. Свист рассекаемого воздуха. Резкий, влажный щелчок. И её собственный, подавленный всхлип. Юдзуха вспомнила, как стояла на коленях перед отцом еще будучи ребенком. Ее оголенная спина горела и кровоточила от свежего удара гибкого бамбукового хлыста, а в ее руках был смятый неумелый рисунок с изображением лохматого мальчика. Голос отца эхом раздался в ушах, — Эта симпатия – не чувства. Это изъян. Изъян, который испортит тебя. Хлыст со свистом рассек воздух. Резкая боль опалила кожу, но Юдзуха не издала и звука. — Этот удар — за каждую мысль о нём. За каждый взгляд. За то, что позволила этому мальчишке занять в тебе место. Третий удар пришелся точно по первому следу. По её лицу скатилась слеза — не от боли, а от стыда. Стыда за то, что даже сейчас, сквозь жгучую боль, она не хотела выпускать из своего сознания мысли о нем. — Этот — за слабость. За то, что позволила хаосу взять верх над долгом. Отец положил хлыст на пол, подошел к девочке и поднял ее голову, удерживая за подбородок, чтобы посмотреть в ее глаза. — Запомни: боль — это милосердие. Я не наказываю тебя. Я очищаю. Ты должна стать идеальным шиноби. У тебя не должно быть слабостей. Юдзуха резко выдохнула, возвращаясь в реальность, снова оказавшись в своей квартире. К горлу устремился резкий рвотный позыв, смесь отвращения к себе, к Генме, к собственному телу, которое... отозвалось. Девушка вскочила на ноги и побежала в ванную, еле-еле добежав до раковины, её вывернуло несколько раз горькой жижей. Словно попытка физически изгнать из себя ночь, его прикосновения, его голос, его понимание. Юдзуха нехотя подняла взгляд на свое бледное отражение в зеркале. Под глазами пролегли темные круги от бессонной ночи, а на шее синели следы. Не поцелуев. Отметки. Словно его клеймо. Но это было не самое страшное. Самое страшное было внутри. Пустота. Не тихая, а гулкая, зияющая, как провал, куда с грохотом обрушилась вся её выстроенная годами личность — сильная, холодная, неуязвимая. Она рассыпалась в прах, оказавшись карточным домиком. Только через несколько долгих минут куноичи поняла, что все еще крепко сжимала в руке его сенбон. Холодный металл впился в ладонь. Трофей насильника или пропуск в её самое тайное желание? Юдзуха не знала. И от этого незнания хотелось выдрать себе кожу. Воспоминания о прошлой ночи ворохом заползли в её сознание постыдной волной. Но не только стыд, а еще и стыдное облегчение. Как будто долгие годы она несла на спине невидимый груз, пытаясь держать спину прямо, а теперь её наконец-то сбили с ног. И в падении была своя ужасная, извращенная свобода. Больше не надо притворяться. Он увидел. Увидел шрамы. Увидел её отклик. И именно это было самым страшным открытием. Юдзуха поняла, что все эти годы, которые она взращивала свою мнимую силу через боль и напускную ненависть, были не просто самообманом. Это было надгробие той девочке, которую убил в ней ее же отец. Девушка отгородилась от мира стеной из льда и колючей проволоки, думая, что защищает себя. А на самом деле — хоронила заживо ту часть, что могла чувствовать. Страх, боль, унижение — это она еще как-то признавала. А вот желание, нежность, томление... их она закопала там же, где лежала окровавленная спина после отцовских «уроков». И Генма... Генма не стал эту стену ломать. Он просто проигнорировал её. Вошёл, как в открытую дверь. Потому что для него её ненависть никогда и не была стеной. Он с самого начала видел её насквозь. А её тело... её предательское тело... просто подтвердило его правоту. Оно не просто отозвалось на насилие. Оно отозвалось на него. Конкретно на него. На того самого парнишку, за взгляд на которого она когда-то получила свою первую порцию «очищения» от чувств. Теперь Юдзуху тошнило не только от произошедшего, но и от этого осознания. Её сила была фальшивкой. Её ненависть — инсценировкой. Её единственной правдой оказалась та самая, детская, жестко выбитая из неё слабость, которая вылезла наружу в стонах и конвульсиях наслаждения. Отец проиграл. Он не убил в ней чувства к Генме. Он только загнал их так глубоко, что они стали топливом для чего-то темного, извращенного и безумно сильного.