Жертва

      Сознание вернулось к блондину не вспышкой, а медленным, тягучим воспоминанием. Сначала пришла боль. Она была повсюду. Пустая, ноющая боль в висках, будто кто-то просверлил в черепе два аккуратных отверстия и теперь высасывал мозг через соломинку. Глухая, разлитая ломота в каждом суставе, как после тяжёлой болезни. И отдельная, странная, сконцентрированная боль внизу живота — не острая, а тянущая, будто там что-то надорвалось и теперь ныло при каждом неудачном движении.       Армин открыл глаза. Потолок своей комнаты. Трещина в виде молнии над люстрой. Он лежал на спине, укрытый до подбородка, и несколько минут просто смотрел в эту трещину, пытаясь собрать себя по частям. Память была как разбитое зеркало: яркие, острые осколки, которые резали, но не складывались в картину.       Он сел на кровати, и мир накренился. Тошнота подкатила комком к горлу, горькая и горячая. Он зажал рот ладонью, стиснул зубы, ждал, пока волна отступит. Сердце колотилось где-то в ушах, гулко и часто.       Он посмотрел на свои руки. На костяшках правой — содранная кожа, запёкшаяся кровь. Откуда? Он не помнил, чтобы дрался. Медленно, будто боясь увидеть что-то непоправимое, он спустил одеяло. Надел он только боксеры. Его торс был… помечен.       Не просто синяки. А целая карта насилия. Фиолетово-жёлтый ореол на ключице, точно от чьих-то губ. Рядом — темнее, с точечными вкраплениями, след от зубов. Длинные, тонкие царапины пересекали грудную клетку, некоторые уже подсохли, другие ещё воспалённо-розовые. Он провёл пальцами по одной из них. Боль была чёткой, ясной, как подтверждение: это было. Это не сон.       Он встал. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за спинку кровати. В зеркале на шкафу отразилось бледное, осунувшееся за ночь лицо с огромными, запавшими глазами. Зрачки всё ещё были неестественно широкими. В углу рта — запёкшаяся трещинка. Он прикоснулся к ней языком. Солоноватый привкус крови.       Память выдала ещё один обрывок: влажный, грубый поцелуй, смесь крови и её слюны. Он сглотнул, и тошнота снова накатила, на этот раз смешанная с чем-то другим — тёплым, постыдным, пульсирующим где-то глубоко в животе.       «Нет, — прошептал он себе в пустую комнату. — Это не так. Это было не так».       Арлерт побежал в ванную, едва не споткнувшись о стул. Включил свет. В раковине лежал его телефон, там же, где он его выронил прошлой ночью. Он взял его мокрыми от холодного пота пальцами. Экран был в трещинах, но работал. Басист его разблокировал. Пропущенных вызовов: 12. От Жана. От Эрена. От Микасы. Три сообщения в общем чате группы: «Армин, ты жив?», «Чё молчишь, звезда?», «Дед вчера звонил, волновался. Отзовись».       Он проигнорировал их. Его пальцы сами нашли тот чат с Энни. Одно сообщение. Одно видео.

«Хороший мальчик.»

      Он нажал на него. Экран потемнел, а потом заиграло.       Качество было плохим, съёмка дрожащей, с очень странного ракурса — сверху, будто телефон лежал где-то на возвышении. Но он узнал себя. Свою футболку, лежавшую у дивана. Свои джинсы, спущенные до колен. И своё лицо — запрокинутое, глаза закатившиеся, рот открыт в беззвучном крике или стоне. А сверху на нем — она. Её спина, напряжённые мышцы плеч, светлые волосы, падающие на лицо. Её рука была протянута к камере, её пальцы впивались в его горло. Не чтобы задушить, а чтобы держать. Маркировать. Контролировать.       Звука не было. Но Армин услышал его в своей голове. Свой собственный голос, хриплый, надорванный: «Трахай… пожалуйста… трахай свою вещь…»       Он выключил видео. Руки тряслись так, что он едва не уронил телефон в унитаз. Блондин облокотился о раковину, глядя на своё отражение — на этого испуганного, избитого мальчика в зеркале. Внутри всё кричало от ужаса, от стыда, от осознания того, что это теперь существует в цифровом мире. У неё. Она может нажать одну кнопку, и это увидят все.       Но вместе с этим ужасом, как ядовитый двойник, поднималось что-то ещё. Внизу живота, под тянущей болью, зарождался предательский, тёплый сгусток. Возбуждение. Тусклое, грязное, но неоспоримое. Его тело реагировало на картинку. На память о давлении, о весе, о неконтролируемой, всепоглощающей стимуляции. Он ненавидел себя за это. Он хотел вырвать свои внутренности, чтобы избавиться от этого чувства. Но оно было там. Физиологический факт.       «Я кончил, — внезапно осенило его, и от этой мысли стало ещё хуже. — В этом видео… я кончил. И это видно».       Это был не просто акт насилия. Это была его унизительная, животная капитуляция, запечатлённая на плёнку. Парень судорожно рванул кран, набрал в ладони ледяной воды и стал хлестать себе в лицо, пытаясь очнуться, смыть позор. Не помогало.       На кухне пахло кофе и яичницей. Армин прошёл туда, чувствуя себя призраком в собственном доме. Дед сидел за столом с газетой, поднял на него взгляд поверх очков. -Ну, герой, очухался? — в его голосе была привычная, незлобивая усталость. — Вчера припёрся еле живой. И запах от тебя… будто тебя протравили чем-то. -Похмелье, — пробормотал Армин, опускаясь на стул. Его спина болезненно отозвалась на прикосновение к дереву. — Сильное. -«Похмелье», — повторил дед, откладывая газету. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел больше, чем показывал. — С кем это ты так «отдохнул»? С Эреном и его компанией? -Да… — солгал Армин, глядя в стол. На тарелке перед ним дымилась яичница. Вид и запах жира вызвали новый приступ тошноты. — Со всеми. -Гм. — Дед помолчал. — А почему тогда Жан звонил мне вчера, спрашивал, не со мной ли ты? Говорил, ты куда-то исчез после концерта, и они тебя искали.       Лёд пробежал по спине. Армин заставил себя поднять глаза, сделать безразличное лицо. -Я… просто вышел подышать. Потом встретил знакомых. Загуляли. Телефон сел.       Он знал, что звучит неправдоподобно. Дед смотрел на него долго, его старые, умные глаза видели синяк на скуле, осунувшееся лицо, дрожь в руках. -Армин, — сказал он наконец, тихо, без упрёка. — Если у тебя проблемы… ты можешь мне сказать. Любые проблемы. -Проблем нет, — отрезал Армин резче, чем планировал. Он увидел, как дрогнули веки деда. — Просто голова болит. Я почти ничего не ел.       Чтобы прекратить разговор, он набрал на вилку кусок яичницы и сунул в рот. Желток был противно-маслянистым, белок резиновым. Его горло сжалось в спазме. Юноша вскочил, едва успев добежать до раковины, и его вырвало жёлтой, горькой жидкостью — остатками алкоголя, химии и пустого желудка.       За его спиной воцарилась тишина. Потом Армин услышал, как скрипнул стул, почувствовал как дед подошёл и положил руку ему на спину. -Иди приляг, — сказал пожилой мужчина, и в его голосе была беспомощность. — Выпей воды. Я… я пойду в магазин.       Армин кивнул, не оборачиваясь, смывая остатки рвоты. Он слышал, как хлопнула входная дверь. Оставшись один, блондин опустился на пол у раковины, обхватив голову руками. В тишине квартиры мысли налетели с новой силой. Видео. Её слова. Её метки на его коже. Каждый укус, каждая царапина горели, напоминая. И снова, предательски, в ответ на эти воспоминания, в паху зашевелилось тепло.       Басист достал телефон. Снова открыл видео. Нажал play. Смотрел, как его тело дергается под ней, как его лицо искажается не то болью, не то экстазом. Он ненавидел этого человека на экране. Он презирал его слабость, его потерю контроля. Но его собственное тело, здесь и сейчас, откликалось на этот спектакль унижения. Джинсы стали тесны.       «Почему? — думал он, давясь стыдом. — Почему у меня встаёт? Я же… я же жертва. Так должно быть?»       Но мозг, искалеченный травмой и химией, начал выдавать первые, чудовищные оправдания.

«А если это не насилие? Если ты сам этого хотел? Ты же просил. На видео ты просишь. Значит, ты согласен. Значит, тебе понравилось.»

      Армин выключил телефон, швырнул его в сторону. Он сидел на холодном кафельном полу кухни, дрожа, с эрекцией, которую не мог унять, и с мыслями, которые уже начинали предавать его, переписывая вчерашнюю ночь во что-то тёмное, порочное и невероятно, мучительно притягательное.       Телефон завибрировал, заставляя Армина вздрогнуть. Он лежал, уткнувшись лбом в колени, пытаясь загнать обратно и тошноту, и стыд, и это предательское тепло внизу живота. Звонок не умолкал. На экране мигало: ЖАН.       Арлерт сделал глубокий, дрожащий вдох. Он должен был ответить. Не ответить — значит вызвать ещё больше подозрений. Значит, они могут приехать. Он не мог их видеть. Не сейчас. Он с трудом дотянулся до телефона и поднёс к уху. -Алло, — его голос прозвучал хрипло и глухо. -Наконец-то, блять! — в трубке рявкнул Жан, и Армин инстинктивно отдернул телефон. — Ты где, кретин? Мы тебя вчера всем скопом искали! Эрен обзвонил все морги! -Я… дома, — выдавил блондин, пытаясь сделать голос ровнее. — Просто вырубился. Телефон сел. -«Вырубился», — передразнил Жан, и в его тоне сквозило не просто раздражение, а тревога. — Армин, ты исчез через пять минут после того, как мы разошлись. Я тебя сам видел — ты к той психованной блондинке подкатил, та тебя куда-то увела. И всё. Ты с ней был?       Лёд пробежал по спине. Она предупреждала. «Ни слова». Но отрицать было глупо, Жан видел. -Да, — коротко бросил голубоглазый. — Пошли выпить. Она… у неё бутылка была на пустыре. -На пустыре, — с невероятным сарказмом повторил Жан. — Классно. И что, всю ночь там бухали? Она тебя потом домой отвезла на своём железе? -Да. -И где ты живёшь, она не спрашивала? Знает, где ты живешь? -Нет… просто до района довезла.       В трубке повисло тяжёлое молчание. Армин слышал, как на том конце кто-то говорит что-то приглушённо. Потом Жан снова заговорил, но уже без злости, с какой-то вымученной, натужной осторожностью. -Слушай, ты как вообще? В порядке? Голова не болит?       Армин фыркнул, пытаясь выдать это за шутку. -А как с похмелья обычно? Конечно, болит. -А… синяков нет? Царапин?       Вопрос ударил точно в цель. Армин непроизвольно прикрыл свободной рукой шею, будто собеседник мог видеть сквозь телефон. -С чего бы? — его голос снова сорвался. — Мы просто пили, я бы не стал драться с девушкой. -Просто пили, — без эмоций повторил фронт. — Ладно. Ладно, Арлерт. Если ты говоришь, что всё ок… — он сделал паузу, и в ней явственно читалось недоверие. — Репетиция в четверг, не забудь. И… позвони, если что. Любое «что». Понял? -Понял, — прошептал Армин. — Пока.       Жан не поверил ни единому слову. Он знал, что басист лжет, слышал, чувствовал, но заставлять его говорить правду не стал. «Значит, на то была причина,» — пронеслась мысль в голове Кирштайна. Посмотрев на полоток гаража, он устало вздохнул, после чего перевел взгляд на Эрена. Тот лишь цокнул, сверкнув зелеными глазами. -Он врет, — констатировал Жан, облокотившись на стену. — Голос дрожит, отвечает односложно, про синяки — аж завопил.       Эрен ходил взад-вперед по ограниченному пространству, будто загнанный зверь. Его лицо было искажено привычной для него яростью, но на этот раз в ней было что-то беспомощное. -Я же говорил! Вчера он был не в себе! Смотрел куда-то в пустоту, трясся. И эта… я её видел. Она на него смотрела, как… как на кусок мяса. -Не надо, — тихо, но твёрдо сказала Микаса. Она сидела на ящике из-под динамиков, её тёмные глаза были прикованы к экрану телефона. Она что-то искала. — Оскорбления не помогут. Мы должны понять, что случилось. -Что случилось?! — взорвался зеленоглазый. — Его какая-то психопатка с концерта увела, и он вернулся домой еле живой! Что еще понимать? -Он сказал, они пили, — заметил фронт группы, но в его голосе не было веры. -На пустыре. Из одной бутылки. С незнакомкой, которая выглядит на пять лет старше, — Эрен язвительно продолжал. — И после этой «попойки» он не отвечает на звонки, а когда наконец отвечает, звучит так, будто его через мясорубку пропустили. -Он сказал, что с ним всё в порядке, — повторила Аккерман, но это звучало как попытка успокоить саму себя. -Микаса, — Жан наклонился вперед, тушил окурок об стол. — Ты же сама вчера видела. Ты сказала, что его что-то отвлекло. И была права. Это «что-то» — она. -Может, она его просто хорошенько напоила? — предположил Йегер, но даже он не верил в эту версию. Похмелье не оставляет такого голоса — пустого, испуганного, избегающего. -Нашла, — сказала Микаса. Она подняла телефон, показывая им экран. Это был профиль в одной из соцсетей. Фотографий почти не было. Аватарка — чёрный квадрат. Имя — просто «A.L.». Город не указан. В подписках несколько пабликов с металом, паблики по моторемонту. Ни друзей, ни постов. Призрак. -Это она? — спросил Кирштайн, щурясь. -Я думаю, да. Нашла по описанию. Ничего полезного. Но… — Микаса пролистала несколько страниц вниз. — Она подписана на «Стену». И отмечалась там на мероприятиях. Довольно часто. Последний раз — вчера. -Значит, она завсегдатай, — прошептал Жан. — Могла выслеживать Армина.       Слово «выслеживать» повисло в воздухе, тяжёлое и нелепое. Но оно идеально подходило. -Что нам делать? — Эрен остановился, упираясь руками в верстак. — Вломиться к нему домой и вытрясти из него правду? Выследить эту стерву и устроить ей тёплый прием? -Нет, — быстро сказала девушка. — Он сейчас как дикий зверь. Напугаешь — убежит или замкнётся ещё сильнее. И с ней… мы не знаем, кто она. Может быть мы переживаем за зря и Армин и правда вчера перебрал, а она помогла ему добраться до дома.       Жан и Эрен переглянулись. Они и сами уже не понимали — накрутили они себя или все-таки есть повод для беспокойства. В конце концов, Армину 17 лет — он вполне способен отдавать отчет своим действиям, будучи самым рассудительным человеком в их компании. Внешность бывает обманчива и то, что Энни помогла добраться Арлерту до дома — факт, который успокаивал беспокоющуюся за друга троицу.       Троица в гараже так и не пришла к единому мнению. Подозрения остались, вися в воздухе, как гарь после выстрела, но теперь они были приглушены логикой: Армин взрослый, Армин умный, Армин не дурак. Может, и правда просто перебрал с какой-то дрянью. Может, ему просто стыдно.       А в своей комнате Арлерт уже не просто смотрел видео. Он его исследовал. Он ставил на паузу, приближал изображение, пытаясь разглядеть детали, которые ускользали в первый, десятый, пятидесятый раз. Он искал на своём лице на экране не только боль, но и… что-то ещё. Удовольствие? Согласие? Оправдание.       Его взгляд скользил по линии своего запрокинутого горла, по напряжённым сухожилиям. Её рука лежала на нём не как орудие удушья, а… как обладание. «Моя вещь». Слова эхом отдавались в черепе, и в ответ низ живота отвечал тупой, предательской пульсацией.       Он нажимал play. Смотрел, как его бёдра непроизвольно дёргаются навстречу её движениям. Это было ужасно. Это было отвратительно. И это заставляло его кровь бежать быстрее.       Он закрыл видео и потянулся к зарядке. Телефон завибрировал — новое сообщение. Не от Жана. Не из общего чата.

«Не забывай смотреть на синяки. Они тебе к лицу.»

      Сообщение пришло и через секунду самоуничтожилось, исчезнув из чата, как будто его и не было. Остался только пустой экран и леденящий ужас, смешанный с чем-то вроде… ликования. Она думала о нём. Прямо сейчас. Она видела эти синяки в своём воображении. Она напомнила.       Армин вскочил, подбежал к зеркалу. Скинул футболку. Да, они были тут. Фиолетовые, жёлтые, синие отметины. Её почерк на его коже. Он провёл пальцами по самому тёмному засосу на ключице. Боль была сладкой и ясной. Настоящей.       Его телефон снова завибрировал. На этот раз — напоминание из календаря. «Репетиция. Четверг. 18:00.»       Четверг. До него ещё пять дней. Пять дней в этой квартире, где тиканье часов звучало как отсчёт до приговора, где взгляд деда стал слишком внимательным, а тени в углах комнаты принимали знакомые очертания. Он не мог тут сидеть. Он сойдёт с ума.       Блондин натянул свежую футболку с высоким воротником, чтобы скрыть следы на шее, накинул куртку. Ключи в кармане зазвенели слишком громко.       Он выбежал из квартиры, захлопнув дверь, и замер на лестничной площадке, опираясь о перила. Сердце колотилось, будто он пробежал марафон. Куда? Не к друзьям. Не в клуб. Не на пустырь… Нет, только не туда.       Армин пошёл просто так. Без цели. Город, привычный и знакомый, казался ему теперь чужой декорацией, под которой скрывалась другая, тёмная реальность. Он ловил себя на том, что высматривает в толпе светлые волосы, угловатые плечи, чёрную кожаную куртку. Каждая девушка на мотоцикле заставляла его вздрагивать. Он заходил в круглосуточный магазин за бутылкой воды и видел на полке тот самый энергетик. Жёлтая банка смотрела на него, как обвинение. Он отвернулся, купил воду и вышел, чувствуя, как по спине ползут мурашки.       Парень добрался до набережной. Сел на холодную скамейку, глядя на мутную воду. В голове, поверх шума города, непрерывно крутилась одна и та же плёнка: её лицо, её руки, её голос, её тело, движущееся на нём. И снова — тот же отклик внизу живота. Стыд. Возбуждение. Ужас. Желание.       «Почему я этого хочу?» — спрашивал он себя, и ответа не было. Был только факт: его тело, его израненная, преданная психика — хотели. Хотели повторения. Хотели той самой боли, того самого унижения, той самой всепоглощающей потери контроля.       Арлерт достал телефон. Нашёл в истории браузера сохранённую после ночи страничку — тот самый призрачный профиль «A.L.». Ничего нового. Никаких обновлений. Он закрыл его. Потом открыл чат с незнакомым номером. Набрал: «Почему?»       Сообщение не отправилось. «Получатель не найден». Номер, видимо, одноразовый. Он закусил губу до боли, чувствуя, как бессилие и ярость поднимаются комом к горлу. Она контролировала всё. Даже его попытки связаться. Она решала, когда появиться, когда напомнить о себе. Он был ничем. Вещью. И самая ужасная часть заключалась в том, что часть ему в этой роли… нравилась. Не было ответственности. Не было выбора. Была только её воля. И это было проще, чем пытаться быть собой — тем самым «рассудительным Армином», за которого сейчас так беспокоились друзья.       На набережной стемнело. Фонари зажглись, отражаясь в чёрной воде жёлтыми столбами. Музыкант сидел, не двигаясь, пока холод не проник сквозь куртку и не заставил его зубы стучать. Он встал, почувствовав, как все мышцы ноют от неподвижности и вчерашнего… чего? Насилия? Секса? Он уже не знал, как это называть.       По дороге домой он прошёл мимо «Стены». Клуб был закрыт, вывеска «За Стеной» не горела. Он остановился напротив, глядя на запертую дверь. Здесь всё началось. Здесь он поймал её взгляд. Здесь сделал первый шаг в пропасть.       Из кармана снова завибрировал телефон. Новое сообщение. Снова с неизвестного номера. На этот раз — просто геометка. Координаты. И больше ничего. Он знал это место. Заброшенные гаражи на окраине. Не её дом. Другое место. Сообщение исчезло через три секунды.       Армин замер на тротуаре, сжимая телефон в ледяной руке. Это не было приглашением. И он знал, что пойдёт. Не сегодня. Он был слишком разбит, слишком напуган. Но завтра. Или послезавтра. Потому что альтернатива — сидеть в своей комнате и сходить с ума от ожидания и собственных мыслей — была хуже. Потому что эта тёмная, липкая тяга внутри была сильнее страха. Потому что он уже принадлежал ей, и его тело, его разум, предательски, но неумолимо, тянулись к своему хозяину.       Повернувшись спиной к чёрному порталу «Стены», парень зашагал прочь, но уже не бесцельно. Каждый шаг теперь отмерял дистанцию не от набережной до дома, а от прошлого — к будущему, тёмному и неизвестному. Он знал, что не пойдёт туда сейчас. Слишком разбит. Но завтра? Послезавтра? Координаты впечатались в память. Они стали осью, вокруг которой теперь вращался его мир.       Войдя в подъезд, он не поднялся сразу. Прислонился к холодной стене, закрыв глаза. В ушах стоял навязчивый звон, смешанный с призрачным эхом её голоса: «Моя вещь». И тогда, в липкой темноте подъезда, его рука сама потянулась вперёд, ладонь легла на холодный металл почтовых ящиков. Пальцы сжались, ногти впились в краску. Это была попытка ощутить что-то реальное, твёрдое, что-то, что принадлежало старому, понятному миру.       Но мир уже перестал быть понятным. Он раскололся на «до» и «после». И басист, с его расширенными зрачками и телом, покрытым чужими метками, уже навсегда принадлежал «после». Оставалось только выяснить, какие правила действуют в этом новом, тёмном времени. И первое правило, судя по всему, диктовала она. Ожидая, когда её вещь найдёт в себе достаточно страха и достаточно желания, чтобы выполнить неозвученный приказ и прийти.       Дверь квартиры закрылась за ним с тихим щелчком, отрезав последнюю связь с внешним миром, который теперь казался слишком ярким, шумным и нереальным. В прихожей пахло старой древесиной, воском для пола и тишиной — густой, давящей тишиной пустого жилища. Дед, видимо, еще не вернулся. Армин замер, прислушиваясь к биению собственного сердца. Оно отдавалось в висках тяжёлым, неровным стуком. Его ноги сами понесли его не в комнату, а в ванную. Он не включал свет. Сумеречный синий полумрак, просачивавшийся из окна, был милосерднее. Он подошёл к зеркалу и медленно, будто снимая повязку с раны, стянул куртку, затем футболку с высоким воротником.       Бледная кожа в отражении была испещрена тенями. Каждый фиолетовый ореол, каждая сходящая в жёлтый царапина была вехой, меткой, доказательством. Его пальцы, холодные и дрожащие, повторили привычный уже маршрут: касание засоса на ключице, лёгкое давление на следы зубов на боку, скольжение по длинным, тонким линиям на предплечье. Боль была притуплённой, далёкой, словно приходила через слой ваты. Но вместе с ней, неразрывно, поднималось и другое чувство — тёплое, тягучее, унизительно знакомое. Возбуждение. Оно пульсировало внизу живота, настойчивое и неумолимое, как голод.       Он закрыл глаза, пытаясь загнать это чувство обратно в ту чёрную коробку, откуда оно вылезло. Но за закрытыми веками немедленно вспыхнули образы. Не цельные картины, а обрывки ощущений: жар её кожи под его ладонями, влажное трение, давящая тяжесть, заполняющая всё его существо, её прерывистое дыхание у самого уха… И её голос, низкий, властный, вплетающийся в самый момент его потери контроля: «Хороший мальчик. Моя вещь».       Стыд обжёг его изнутри, жгучий и едкий. Он открыл глаза, схватился за раковину, костяшки пальцев побелели. «Нет, — прошипел он в пустоту. — Это неправильно. Это было насилие». Но слова повисли в воздухе, пустые и бессильные. Потому что его тело, это предательское, отзывчивое тело, уже говорило на другом языке. Оно помнило не боль, а интенсивность. Не унижение, а освобождение от выбора. Не страх, а силу, которая им полностью завладела.       Не в силах больше смотреть на своё отражение, он оттолкнулся от раковины и, шатаясь, прошёл в комнату. Упал на кровать лицом в подушку, пытаясь задохнуться, задавить в себе эти мысли. Не помогало. Они лезли со всех сторон, как паразиты, впиваясь в сознание. Её лицо. Её глаза. Её руки.       Его собственная рука, будто действуя сама по себе, потянулась вниз, к застёжке джинсов. Разум кричал протест, захлёбываясь стыдом, но тело было сильнее. Оно жаждало разрядки от этого невыносимого, гнетущего напряжения. Армин стиснул зубы, пытаясь думать о чём угодно другом — об уравнениях, о басовых партиях. Но все образы расплывались, выцветали, и на их месте снова возникала она. Только она.       Это было быстро, неистово и до мозга костей отвратительно. Оргазм, когда он наконец настиг его, был не взрывом наслаждения, а спазмом освобождения от физической муки, смешанным с таким всепоглощающим чувством вины, что слёзы сами потекли из его закрытых глаз. Он лежал, беспомощный и липкий, ненавидя себя с силой, которой раньше не знал. Он только что кончил, думая о том, как его изнасиловали. Что с ним не так? Кто он после этого?       Чтобы заглушить вопль внутри, он схватил телефон. Палец сам потянулся к иконке мессенджера, к пустому чату с исчезнувшим номером. Ничего. Потом к браузеру. Он снова и снова вбивал в поиск те скудные данные, что были: «A.L.», «За Стеной», мотоциклы. Выдавало те же мёртвые профили, те же форумы с анонимами. Он листал их до тошноты, пока глаза не начинали слипаться, выискивая хоть крупицу — новую фотографию, упоминание, след. Он слушал в наушниках тот самый сет своей группы, который играли в тот вечер. Грохочущие гитары, рвущийся в крик голос Жана, дробь ударных — всё это теперь было саундтреком к тому взгляду, что он поймал из темноты зала. Музыка не успокаивала, а раскачивала и без того шаткую внутреннюю конструкцию, вызывая тот же странный трепет в груди и ту же предательскую теплоту внизу живота. Армин сдался, отложил телефон на тумбочку, позволяя своим мыслям двигаться в нужное им русло. Он больше ничего не контролировал.       И тогда, в этом измождённом, полубредовом состоянии, началась подмена. Мозг, не выдержав противоречия между травмой и телесным откликом, начал строить мост. Ложный, ядовитый, но спасительный для рассыпающейся психики.

«А что, если… она не хотела сделать мне плохо?» «Она увидела меня. Настоящего. Не того, кто кривляется на сцене, а того, кто всего боится, кто хочет, чтобы его взяли на себя, чтобы за него всё решили». «Она сильная. Она знает, чего хочет. Она не играет в игры». «Она… взяла то, что хотела. Но разве я не хотел того же? Разве я не ждал, чтобы кто-то наконец… сделал это со мной?»

      Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Стыд никуда не делся. Страх остался. Но теперь к ним добавилась новая, извращённая нить — тяга. Желание снова оказаться в той точке, где не надо думать, где всё решают за тебя, где боль и удовольствие сливаются в один ослепляющий всполох. Желание увидеть её снова. Чтобы она подтвердила его новую, ужасную правду: что он — её вещь. И что в этом есть своя тёмная, порочная правота.       За окном окончательно стемнело. В комнате воцарилась кромешная тьма, и в ней его навязчивые мысли звучали громче, отчётливее, убедительнее. Он был в ловушке. И самая прочная решётка в этой ловушке была выкована не ею, а его собственным, предавшим его сознанием.

«Я сам пошел туда. Это было по моей воле. Я хотел этого. Я знал, что будет. Это моя вина».

«Я умолял ее продолжить. Это не было изнасилованием».

«Я грязный. Я испорченный».

«Почему мне это нравится?..»

«Где она? Почему она мне больше не пишет?»

      Тьма в комнате не успокаивала, а давила, втискивая Армина в матрас, заставляя каждую мысль звучать оглушительно громко внутри черепа. Тело было тяжёлым, разбитым, но под кожей, в самых глубинах, что-то неумолимо шевелилось. Тот же голод. Тот же зуд. Изначальный, постыдный, сильнее любой усталости.       Он лежал на спине, уставившись в ничто, и знал, что сопротивляться бесполезно. Это было сильнее его. Воля растворилась. Осталась лишь навязчивая, порочная логика влечения.       Медленно, будто под водой, его рука потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Экран вспыхнул в темноте, ослепительно-белый, выхватывая из мрака контуры комнаты и его собственное бледное, застывшее лицо. Он не искал ничего. Палец сам нашёл нужный файл. То самое видео. Несохранённое, не имеющее названия.       Он не нажимал play сразу. Сначала просто смотрел на застывший кадр. Своё лицо. Искажённое. Её спину. Напряжённую. Комок подкатил к горлу. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и включил воспроизведение.       Звука не было. Но он слышал его. Собственные стоны, её тяжёлое дыхание, скрип пружин дивана. Его свободная рука лежала на животе. Пальцы сами начали двигаться, не вниз, а вверх. К краю футболки. Задрали её. Холодный воздух коснулся кожи, покрытой тенями. Он не смотрел. Он чувствовал.       Большой палец нащупал засос на ребре. Тот, что отдавал в спину при каждом повороте. Нажал. Острая, чистая боль пронзила туман в голове, заставив выдохнуть со свистом. И тут же — ответный, предательский толчок возбуждения в паху. Боль и вожделение слились в унисон.       На экране Энни двигалось в ритме, который его собственное тело начало невольно повторять — бёдра чуть приподнялись. Он перевёл палец выше, к следам зубов на ключице. Нажал сильнее. Боль была ярче, почти сладкой. Он зажмурился, и под веками поплыли уже не обрывки, а целые сцены: её губы, облизывающие его кожу перед укусом, её глаза, холодные и оценивающие, в сантиметре от его. -Энни… — имя вырвалось шёпотом, сорвавшимся в хрип. Это был не зов. Это было признание её власти.       Его рука наконец скользнула вниз, под пояс джинсов и боксёров. Прикосновение к собственному возбуждению вызвало тихий стон. Член был твёрдым, болезненно чувствительным, и каждый нерв кричал о ней. О том, как она владела им в тот момент. Владела сейчас.       Взгляд прилип к экрану. Он видел, как его собственное лицо на видео закатывает глаза, как рот открывается в беззвучном крике. Он помнил это чувство. Всепоглощающее, стирающее границы «я». Он начал двигать рукой в такт её толчкам на экране, подстраиваясь под этот навязанный, унизительный ритм. Каждое движение отзывалось болью внизу живота, в разбитых мышцах, и эта боль была теперь частью процесса. -Трахай… — прошептал он, глядя, как её спина выгибается на видео. — Трахай меня… пожалуйста…       Его рука ускорилась. Боль от нажатия на синяки смешалась с нарастающим, грязным удовольствием. Стыд горел где-то далеко, на периферии сознания, заглушённый громче стучащей кровью и яркими всполохами воспоминаний: её запах, её вес, её слова прямо в ухо. -Умоляю… — голос сорвался, стал надрывным, таким же, как на той записи. — Энни, умоляю… возьми… возьми свою вещь…       Он говорил это в тёмную комнату, шептал в подушку, и каждое слово было одновременно ножом в самого себя и ключом, открывавшим шлюзы. Его тело напряглось, ноги судорожно вытянулись. На экране его видео-двойник достигал кульминации в немом спазме. В реальности парень на кровати издал тихий, сдавленный звук, больше похожий на рыдание, когда волна наконец накрыла его.       Оргазм. Он кончил, думая о том, как его насиловали, и его тело отозвалось на это диким, всепоглощающим спазмом.       Когда всё кончилось, он лежал неподвижно, рука бессильно откинута в сторону. Экран телефона погас, погрузив комнату обратно во тьму. От него пахло сексом и отчаянием. Физическое облегчение сменилось немедленным, тошнотворным приступом самоотвращения. Слёзы текли по вискам, горячие и беззвучные. Он только что… кончил. Снова. С помощью того самого видео.       Он повернулся на бок, съёжившись калачиком. Боль в синяках, которую он сам спровоцировал, теперь горела тупым, неумолимым укором. Тело было опустошено, но разум, очищенный этим всплеском, на секунду прояснился, и в этой ясности был только ужас.       «Кто я? — подумал он, сжимаясь сильнее. — Что со мной стало?»       Ответа не было. Была только тёмная, липкая пустота внутри и память о её голосе, звучавшем теперь в его собственной голове, в его собственном шёпоте: «Я твоя вещь». И самое страшное было то, что в этот момент, в этой абсолютной темноте, эти слова больше не звучали как угроза. Они звучали как единственная оставшаяся правда.       В кромешной тьме, пропитанной запахом его собственного позора, внезапно взревела гитарным риффом стандартная мелодия звонка. Армин вздрогнул всем телом, сердце дико рванулось в горло, выбивая сухой, болезненный стук в висках. Надежда, острая и ядовитая, вонзилась в грудь — внезапная, безумная, неконтролируемая.

«Она. Это может быть только она. Пожалуйста…»

      Он нащупал в темноте холодный корпус телефона, поднёс к лицу. Слепящий свет экрана выжег сетчатку. Имя на дисплее не было пустым или незнакомым. Оно было конкретным, земным, и от этого разочарование ударило с такой силой, что вырвало из груди тихий, надломленный выдох. Райнер.       Ударник. Не она. Конечно, не она. Она не будет звонить. Она пришлёт координаты. Или просто появится. Звонок — это слишком просто, слишком… человечно.       Голубоглазый сделал ещё один глубокий вдох, пытаясь выдавить из голоса дрожь, и принял вызов. -Алло. -Арлерт. — Голос Райнера был низким, глуховатым, всегда немного отстранённым. В нём не слышалось тревоги Жана или ярости Эрена. Была лишь привычная, слегка усталая констатация факта. — Живёшь. -Живу, — парировал Армин, его собственный голос прозвучал хрипло, будто он долго не говорил. -Тебя вчера полгорода искали. Эрен с Микасой чуть не подняли на уши всех байкеров в округе. — Пауза. Звук затяжки. — Говорят, ты с какой-то красоткой с концерта слинял.       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Райнер не был тем, с кем делились подробностями личной жизни. Их общение заканчивалось на границах репетиционной базы. -Да, — коротко бросил Армин. — Пошли выпить.       Ещё одна пауза, более длинная. На том конце слышалось, как Райнер выдыхает дым. -И… что? Перепало тебе чего-нибудь? Или только выпить успел?       Вопрос был задан ровным тоном, без намёка на подколку или дружеское подбадривание. Он звучал как деловой запрос. И от этой неестественности по спине Армина пробежали мурашки. -Нет, — соврал басист, и голос его на секунду сорвался. Он поправился. — Нет, просто выпили. Потом она меня домой довезла. Всё.       Молчание. Затянувшееся. В нём слышалось только ровное дыхание Райнера в трубку. Армин замер, прислушиваясь, пытаясь уловить что-то — фоновый шум, другой голос, — но было тихо. Слишком тихо. -Понятно, — наконец произнёс ударник. — Ладно. Береги себя. На репетиции увидимся. -Угу. Пока.       Звонок оборвался. Армин опустил руку с телефоном на одеяло, ощущая странную, леденящую пустоту. Этот разговор был правильным. Слишком правильным. Слишком… выверенным.       В полумраке заброшенного цеха, куда Райнер иногда приходил «подумать», пахло ржавчиной. Стены были покрыты граффити, на полу валялись пустые баллончики. Браун стоял спиной к огромному, выбитому окну, за которым тускло светились огни промзоны. Он опустил телефон, не оборачиваясь. -Ну? — голос прозвучал из темноты, откуда-то справа. Низкий, ровный, без единой эмоциональной ноты.       Райнер повернул голову. В тени, прислонившись к груде ржавых барабанов, стояла Энни. Её лицо было скрыто, только остриё светлых волн и уголок рта, тронутый едва уловимой кривизной. -Не проболтался, — констатировал Райнер, его каменное лицо не дрогнуло. — Говорит, просто выпили. Что ты его домой довезла.       Тень в углу шевельнулась. Из темноты вышел острый нос, потом тонкие губы, сложенные в подобие улыбки. Не доброй. Удовлетворённой. -Какой хороший мальчик, — прошептала она, и в её голосе прозвучало то же тёплое, ядовитое одобрение, что и в тот вечер. — Слушается. Помнит правила.       Райнер молчал, наблюдая, как она выходит на полоску тусклого света от окна. Её глаза были двумя кусочками льда, отражающими ничего. -Выполни свою часть сделки, — сказал он негромко, но так, что слова упали в тишину цеха, как капли тяжёлого металла.       Энни медленно кивнула, не сводя с него ледяного взгляда. -Обязательно. Материал уже у меня. Все будет сделано, как и договорились.       Она повернулась, чтобы уйти, её косуха едва слышно шуршала о бетон. -И с парнем… аккуратнее, — бросил Райнер ей вслед, не пытаясь её остановить. — Он не игрушка. У него есть друзья. Надоест — уберись чисто. Без следов.       Энни остановилась на мгновение, не оборачиваясь. -Он уже не парень, — её голос донёсся, тихий и окончательный. — Он моя вещь. А со следами… я как раз работаю.       И она растворилась в темноте другого выхода, оставив за собой лишь слабый шлейф запаха — металла, кожи и чего-то холодного, медицинского.