Глава IV. Балансирование

      Апрельское утро было на удивление ясным. Одно из тех редких утр, когда над Парижем нет туч, когда солнце встаёт не за серой пеленой облаков, а в чистом небе, окрашивая город в золотистые тона, которые делают его почти таким же красивым, каким он был до войны. Марго стояла перед зеркалом в своей маленькой комнате и смотрела на своё отражение. На девушку, которая смотрела в ответ из мутного, покрытого трещинами стекла. Двадцать два года. Но выглядела старше. Лицо осунулось за эти месяцы, скулы стали острее, под глазами залегли тени, которые никакая пудра не могла скрыть. Волосы тёмно-каштановые, почти чёрные, уложенные в скромную причёску. Низкий пучок на затылке, ни одна прядь не выбивается. Глаза серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки — единственная яркая деталь в этом бледном лице. Губы тонкие, без помады, та кончилась месяц назад, а покупать новую не было ни денег, ни желания. Одежда скромная, почти монашеская. Серая юбка до середины икры, белая блузка с высоким воротником, тёмный кардиган. Чулки с аккуратной штопкой на левой ноге. Новых не достать, а старые рвутся от любого неосторожного движения. Туфли потёртые, с низким каблуком, удобные для долгих прогулок по городу. Ничего примечательного. Ничего, что привлекало бы внимание. Обычная секретарша. Одна из тысяч. Серая мышь, которую не замечают, мимо которой проходят, не задерживая взгляда. Именно такой она и хотела быть. Невидимой. Но Ланда увидел. Несмотря на всю её осторожность, несмотря на безупречную маску, он увидел что-то. Что-то, что заставило его насторожиться. Заинтересоваться. Начать игру. Марго поправила воротник блузки. Провела рукой по волосам. Убедилась, что всё на месте. Взяла сумочку, старую, потёртую, внутри которой лежали документы Марго Новак, несколько франков, носовой платок и капсула с цианидом, завёрнутая в тряпочку. Посмотрела на себя в зеркало последний раз.       «Ты Марго, — сказала она своему отражению беззвучно, одними губами, — Только Марго. Катя умерла. Её больше нет. Есть только Марго». И вышла. Офис встретил её привычным гулом голосов и стуком пишущих машинок, монотонным, успокаивающим, как шум дождя. Марго села за свой стол, вставила лист бумаги в машинку, начала печатать. Сюзетта ворвалась через десять минут, как всегда взъерошенная, как всегда слегка опоздавшая, с растрёпанными рыжими волосами и размазанной помадой на губах.       — Марго! Ты не поверишь! — выдохнула она, плюхаясь на стул рядом, — Слышала новость?       — Какую?       — Луизу вызывали к Ланде вчера вечером. После работы. Говорят, два часа продержал. Она вернулась вся в слезах. Марго оторвалась от машинки. Посмотрела туда, где обычно сидела Луиза — стол пустой. Её не было.       —Где она?       — Не знаю. Сегодня не пришла. Может, заболела. Или... — Сюзетта понизила голос до шёпота, — ...может, арестовали.       — За что?       — А кто их знает. Ланда всех подряд допрашивает. Мари говорит, у него мания какая-то. Видит шпионов везде. Марго вернулась к печатанию. Руки дрожали едва заметно. Луиза. Тихая, сломленная Луиза, которая никогда никому не делала зла, которая просто тихо доживала свои дни, оплакивая мёртвого мужа. Что Ланда мог у неё спрашивать? И почему два часа?       — А ты? — вдруг спросила Сюзетта, наклонившись ближе, — Тебя уже вызывали?       — Да. Позавчера.       — И? Как прошло?       — Вопросы. Обычные. Где родилась, где училась.       — И всё?       — Всё. Сюзетта посмотрела на неё с чем-то похожим на восхищение:       — Ты такая спокойная, Марго. Всегда. Даже когда этот жуткий эсэсовец смотрит на тебя своими мёртвыми глазами. Я бы с ума сошла. А ты как огурчик, — она вздохнула, — Мне бы твои нервы. Если бы она знала. Если бы могла заглянуть под эту маску спокойствия и увидеть, что там, внутри. Постоянный страх, который не отпускает ни на минуту, кошмары по ночам, руки, которые дрожат, когда никто не видит, и капсулу, которую она носит с собой каждый день, потому что знает: если поймают, нужно будет раскусить её, не раздумывая. Но Сюзетта не знала. Никто не знал.       — Просто не вижу смысла паниковать, — ответила Марго ровно, — Если ничего не сделала, то нечего бояться.       — Вот и я так думаю! Но всё равно страшно, — Сюзетта достала сигареты, протянула одну Марго, — Будешь?       — Спасибо. Они закурили прямо за столами — Кляйна не было, ушёл в другое здание на совещание, а остальные офицеры не обращали внимания на курящих секретарш. Дым поднимался к потолку медленными кольцами.       — Знаешь, — сказала Сюзетта задумчиво, выдыхая дым, — Иногда я думаю, как бы всё сложилось, если б не было войны. Я бы, наверное, вышла замуж. За какого-нибудь хорошего парня. Родила детей. Жила бы в маленьком домике где-нибудь в пригороде. А теперь... теперь вот сижу тут, печатаю отчёты для немцев и думаю, доживу ли до конца этого кошмара. Марго молчала. Не знала, что ответить. Потому что сама думала об этом каждый день. Как бы сложилась её жизнь, если бы не война. Если бы Павел не погиб. Если бы она не стала шпионкой. Но это были бессмысленные мысли. Война есть. Павел мёртв. Она шпионка. И ничего уже не изменить.       — Всё будет хорошо, — сказала она наконец, не веря собственным словам, — Война закончится. И жизнь наладится.       — Ты так думаешь?       — Хочу верить. В обед Марго пошла в маленькое кафе за углом. То самое, где они с Сюзеттой обычно ели водянистый суп и чёрствый хлеб. Сегодня Сюзетта осталась в офисе, сказала, что не голодна, хотя Марго видела, что просто нет денег. Зарплаты выдавали раз в месяц, а до следующей ещё неделя. Села за столик у окна. Заказала суп. Ждала, глядя на улицу. Снова заморосил дождь. Люди спешили под зонтами. Немецкий патруль стоял на углу, проверял документы у прохожих. Обычный апрельский день в оккупированном Париже.       — Мадемуазель Новак. Какая приятная встреча. Голос. Знакомый. Вежливый. Холодный. Марго подняла глаза. Ганс Ланда стоял рядом с её столиком, держа в руке зонт, с которого стекала вода. Улыбался той своей неизменной улыбкой, вежливой, почти дружелюбной, не доходящей до глаз.       — Господин штандартенфюрер, — ответила Марго, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — Добрый день.       — Добрый день. Вы одна?       — Да.       — Могу я присоединиться? Или вы предпочитаете обедать в одиночестве? Это не был вопрос. Это была вежливо поданная команда. Отказать означало бы показать страх. Согласиться — войти в игру ещё глубже.       — Конечно, присаживайтесь, — сказала Марго, и даже улыбнулась. Слегка, как улыбаются знакомому, которого приятно встретить случайно. Ланда сел напротив. Положил зонт. Снял фуражку. Провёл рукой по волосам, они были влажными от дождя, светлыми, зачёсанными назад. Лицо его вблизи было ещё более худым, чем издалека. Острые скулы, тонкие губы, нос с лёгкой горбинкой. Глаза серые, почти бесцветные, как зимнее небо. Красивый, если смотреть поверхностно. Но что-то в нём было... неправильное. Хищное. Как у животного, притворяющегося ручным.       — Что вы заказали? — спросил он, глядя на её тарелку с супом, которую только что принесли.       — Суп. Единственное, что здесь подают.       — И как он?       — Съедобный. Если не думать о том, что это такое. Ланда рассмеялся. Тихо, искренне, как будто она сказала что-то действительно смешное:       — Вы прямолинейны, мадемуазель Новак. Мне это нравится. Большинство людей врут, говоря, что суррогат "совсем неплох" или "можно привыкнуть". Но вы признаёте правду, — он подозвал официанта, — Мне то же самое, что и даме. Они сидели молча, пока официант приносил вторую тарелку. Марго ела медленно, маленькими ложками, стараясь не показать, что руки дрожат. Ланда ел так же аккуратно, методично, словно это было не жидкое месиво непонятного происхождения, а изысканный обед в ресторане.       — Скажите, мадемуазель, — начал он, не поднимая глаз от тарелки, — Вы счастливы? Вопрос был настолько неожиданным, что Марго замерла с ложкой на полпути ко рту.       — Простите?       — Счастливы. Довольны жизнью. Работой. Собой, — он поднял глаза, — Это простой вопрос.       — Не думала об этом, — ответила Марго осторожно.       — Не думали, — Ланда кивнул, — Интересно. Большинство людей всё время думают о счастье. Ищут его. Гонятся за ним. А вы не думаете. Почему? Марго отложила ложку. Посмотрела ему в глаза:       — Потому что счастье — роскошь, которую не могу себе позволить, господин штандартенфюрер. Война. Голод. Холод. Одиночество. В такой ситуации счастье кажется чем-то... нереальным. Недостижимым. Поэтому не думаю о нём. Ланда слушал внимательно. Не перебивал. Когда она закончила, кивнул медленно:       — Мудрый подход. Реалистичный, — пауза, — Но грустный. Жить без надежды на счастье — это всё равно что жить в темноте, не надеясь увидеть свет.       — Может быть. Но темнота хотя бы честная. Она не обманывает. Он улыбнулся шире, чем обычно, и в этой улыбке было что-то почти человеческое:       — Вы философ, мадемуазель Новак. Неожиданно. Обычно секретарши думают о платьях и танцах. А вы думаете о темноте и честности.       — У каждого свои заботы.       — Это правда. Они доели суп в молчании. Ланда откинулся на спинку стула, достал серебряный портсигар с гравировкой, открыл, протянул Марго:       — Курите?       — Да. Спасибо. Она взяла сигарету. Он чиркнул зажигалкой, поднёс огонь. Марго наклонилась, прикурила. Их лица были близко, так близко, что она видела каждую деталь его лица: тонкие морщинки у глаз, едва заметный шрам на подбородке, светлые ресницы. Он прикурил сам. Выдохнул дым. Смотрел на неё сквозь сизую дымку.       — Знаете, мадемуазель Новак, вы загадка.       — Я?       — Да. Вы. На первый взгляд обычная девушка. Ничего особенного. Но когда присмотришься... там слои. Один под другим. Как у луковицы. Снимаешь один слой — под ним ещё один. И ещё. И ещё. И не знаешь, где кончается ложь и начинается правда. Сердце забилось быстрее. Но Марго не показала страха:       — Может, никакой правды и нет, господин штандартенфюрер. Может, человек — это и есть набор слоёв. И каждый из них правда. Зависит от того, с какой стороны смотреть. Ланда громко засмеялся, искренне, так, что соседние столики обернулись:       — Браво! Отличный ответ! Видите? Вот это я и имел в виду. Вы не такая, как другие. Вы думаете. Размышляете. Играете словами, — он затушил сигарету, — Это... освежает. В мире, где большинство людей скучные предсказуемые марионетки, встретить кого-то, кто умеет думать, редкость.       — Вы мне льстите.       — Нет. Я говорю правду. А правду я говорю всегда, — он встал. Взял фуражку. Надел, — Спасибо за компанию, мадемуазель Новак. Это был приятный обед.       — Спасибо вам, господин штандартенфюрер. Он пошёл к выходу. У двери остановился. Обернулся:       — Ах да. Чуть не забыл. Завтра вечером я устраиваю небольшой приём. Для сотрудников администрации. Ничего официального, просто... скажем так, возможность расслабиться. Вино. Музыка. Разговоры. Вы придёте? Это тоже не был вопрос.       — Конечно, — ответила Марго, — Буду рада.       — Прекрасно. Жду вас. Восемь вечера. Адрес дам через господина Кляйна. Он вышел. Марго осталась сидеть за столиком. Сигарета дымилась в пепельнице. Дождь барабанил по окнам. Внутри всё сжалось в холодный комок. Приём. Завтра. Восемь вечера. Это была не любезность. Это была проверка. Он будет наблюдать. Изучать. Искать ошибки. И она должна быть идеальной. Безупречной. Иначе всё кончится. Вечером Марго вернулась в офис. Луизы всё ещё не было. Её стол стоял пустым, бумаги аккуратно сложены, машинка накрыта чехлом, всё так, как она оставила позавчера. Мари сидела за своим столом и смотрела на этот пустой стол с тревогой.       — Думаешь, с ней что-то случилось? — тихо спросила она Марго.       — Не знаю.       — Я пыталась дозвониться. Никто не отвечает, — Мари сжала руки в кулаки, — Боже, вдруг её арестовали. Вдруг она сказала что-то не то.       — Луиза? Она же рта не открывает месяцами.       — Именно. А может, Ланда решил, что она что-то скрывает. Он же псих, этот эсэсовец. Видит врагов везде. Марго не ответила. Потому что боялась, что Мари права. Сюзетта прибежала в половине шестого взволнованная, с красными глазами:       — Девочки! Я узнала! Про Луизу!       — Что? — Мари вскочила.       — Она... она попыталась покончить с собой. Вчера вечером. После разговора с Ландой. Таблетки. Соседка нашла, вызвала врачей, — Сюзетта всхлипнула, — Её откачали. Теперь она в больнице. Тишина. Тяжёлая. Удушающая.       — Почему? — прошептала Мари.       — Не знаю. Может, он сказал ей что-то. Или спросил. И она не выдержала. Ты же знаешь, какая она была после смерти мужа. Еле держалась. Марго слушала и чувствовала, как холодеет кровь. Луиза. Тихая, сломленная Луиза, которая просто пыталась пережить эту войну, дожить свои дни. И вот не выдержала. После одного разговора с Ландой. Что он у неё спрашивал? Что сказал? Что сделал, чтобы довести до такого?       — Бедная Луиза, — прошептала Сюзетта, вытирая слёзы, — Бедная, бедная Луиза. Мари закурила дрожащими руками:       — Этот Ланда... он не человек. Он монстр. Кто так делает? Кто доводит людей до самоубийства?       — Тот, кто умеет находить слабые места, — сказала Марго тихо, почти про себя, — И давить на них. Без жалости. Обе посмотрели на неё.       — Ты о чём? — спросила Сюзетта.       — Ни о чём. Просто думаю вслух. Но на самом деле она думала вот о чём: Ланда знает, как ломать людей. Нашёл в Луизе слабое место — горе по мужу, усталость от жизни, отчаяние, — и надавил. Не физически. Словами. Вопросами. Взглядом. И если он так легко сломал Луизу, что сделает с ней, Марго, если найдёт слабое место? Она не могла позволить ему найти. Не могла показать слабость. Ни одной трещины в маске. Иначе он проникнет внутрь, как нож сквозь масло, и вскроет всё, что спрятано там. Ночь прошла без сна. Марго лежала на кровати, смотрела в потолок и думала о завтрашнем приёме. Что надеть? Единственное приличное платье тёмно-синее, скромное, с длинными рукавами, что висело в шкафу, немного помятое, но чистое. Туфли на низком каблуке, других нет. Волосы уложит просто, как обычно. Косметики почти не осталось, но можно немного подкрасить губы, припудрить лицо. Главное не выделяться. Быть такой же, как все. Обычной секретаршей, которую пригласили из вежливости и которая пришла из вежливости. Но она знала. Это будет не просто приём. Это будет экзамен. Ланда будет наблюдать. Как она держится, с кем разговаривает, что говорит, что пьёт, как смеётся. Каждая деталь будет изучена. Проанализирована. Оценена. Ошибка недопустима. Утром Марго встала раньше обычного. Умылась холодной водой, горячей не было, причесалась, оделась. Посмотрела на себя в зеркало. Серое лицо. Тёмные круги под глазами. Губы сжаты в тонкую линию.       «Улыбнись, — приказала она себе, — Сегодня ты должна быть живой. Не мертвецом». Улыбнулась. Получилось натянуто, неестественно. Попробовала ещё раз. Лучше. Ещё раз. Почти нормально. Вышла из дома. Рабочий день тянулся бесконечно. Марго печатала, отвечала на звонки, разносила кофе. Кляйн был угрюм, после визита Ланды все офицеры ходили хмурые, напряжённые, как люди, которые знают, что за ними следят и ждут ошибки. Ланда появился в половине второго. Прошёл по офису медленно, с руками за спиной, оглядывая всех, офицеров, секретарш, как генерал оглядывает войска перед битвой. Остановился у стола Марго.       — Мадемуазель Новак. Вы помните о сегодняшнем вечере?       — Конечно, господин штандартенфюрер.       — Прекрасно. Отель Lutetia, третий этаж, зал "Париж". Восемь вечера, — он улыбнулся, — Надеюсь, вы не опоздаете.       — Не опоздаю.       — Хорошо. Жду вас. Он ушёл. Сюзетта наклонилась через перегородку:       — Ты идёшь на его приём?       — Да.       — Боже. Я бы ни за что. Представляю, как он там будет всех рассматривать своими змеиными глазами. Жуть, — она поёжилась, — Меня, слава богу, не пригласили. Только старших секретарш. Ты и Мари.       — Мари тоже идёт?       — Да. Сказала, отказаться нельзя. Подумают, что что-то скрывает. Вот и будете вместе страдать. Марго кивнула. Хорошо, что Мари будет. Не так одиноко. Вечером, в половине восьмого, Марго стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на своё отражение. Тёмно-синее платье сидело хорошо, подчёркивало фигуру, но не вызывающе, скромно. Волосы уложены в мягкие волны, она потратила полчаса, накручивая их на тряпочки. Губы слегка подкрашены остатками помады. Щёки тоже имели намёк на румянец, щипала их пальцами, чтобы появился цвет. Выглядела почти живой. Почти нормальной.       — Ты справишься, — сказала она себе, — Просто будь собой. Марго Новак. Секретаршей. Ничего больше. Взяла сумочку. Внутри капсула. На всякий случай. Вышла. Отель Lutetia был одним из самых роскошных зданий Парижа. Огромное, с мраморными колоннами и хрустальными люстрами, до войны любимое место аристократии и богатых иностранцев. Теперь его заняли немцы, устроили там штаб, жильё для высокопоставленных офицеров, залы для приёмов. Марго поднялась на третий этаж. Зал "Париж" встретил её приглушённым светом и тихой музыкой. Струнный квартет играл что-то классическое, Моцарта или Гайдна. Вдоль стен стояли столы с закусками. Настоящими, не пародией: сыр, ветчина, хлеб, фрукты, вино. Роскошь, которую большинство парижан не видели уже три года. Офицеры в парадной форме разговаривали группами, держа в руках бокалы. Несколько секретарш и сотрудниц административных отделов стояли в стороне, неловко, как школьницы на взрослом приёме. Мари заметила Марго, помахала. Марго подошла.       — Наконец-то, — прошептала Мари, — Я думала, ты не придёшь. Здесь жутко. Все такие официальные. И еда... Боже, я не видела такой еды целую вечность.       — Возьми что-нибудь.       — Боюсь. Вдруг это неприлично.       — Для того и устроен приём. Бери. Они подошли к столу. Марго взяла тарелку, положила немного сыра, кусок хлеба. Мари последовала её примеру. Обе пытались не показать, как голодны, но руки дрожали, когда резали хлеб.       — Мадемуазель Новак. Мадемуазель Лоран. Рад, что вы пришли. Голос Ланды. За спиной. Обе обернулись. Он стоял в двух шагах, в безупречной форме, с бокалом вина в руке и неизменной вежливой улыбкой.       — Добрый вечер, господин штандартенфюрер, — ответили они почти хором.       — Добрый вечер. Надеюсь, вы хорошо проводите время?       — Да, спасибо.       — Прекрасно. Угощайтесь. Не стесняйтесь. Всё это для вас, — он сделал широкий жест рукой, охватывая весь стол с закусками, — Война войной, но забывать о простых человеческих радостях нельзя. Вино, еда, музыка. Вот что делает нас людьми, а не животными. Он подошёл ближе. Посмотрел на тарелку Марго:       — Только сыр и хлеб? Вы слишком скромны, мадемуазель. Возьмите фруктов. Вот, виноград. Свежий. Из южной Франции. Он сам положил гроздь винограда на её тарелку. Пальцы его были длинными, тонкими, ухоженными. На безымянном пальце кольцо с печаткой.       — Спасибо, господин штандартенфюрер.       — Не за что, — он повернулся к Мари, — А вы, мадемуазель Лоран, выглядите бледной. Вам нужно вино. Красное. Оно укрепляет кровь. Мари кивнула, не зная, что ответить. Ланда подозвал официанта, взял два бокала с красным вином, протянул одной Марго, другой Мари:       — Выпейте. За здоровье. За будущее. За всё хорошее, что ещё будет в этом мире. Они подняли бокалы. Выпили. Вино было хорошим, настоящим, с глубоким вкусом, который обжигал горло и согревал изнутри. Ланда смотрел, как они пьют. Не отрываясь. Изучающе.       — Вам нравится? — спросил он.       — Очень, — ответила Марго, — Спасибо.       — Хорошо. Я рад, — он допил своё вино, — Знаете, мадемуазель Новак, я хотел бы поговорить с вами. Наедине. Несколько минут. Вы не против? Сердце ухнуло вниз. Но Марго улыбнулась:       — Конечно, господин штандартенфюрер. Он кивнул Мари:       — Прошу прощения, мадемуазель Лоран. Украду вашу подругу ненадолго. Мари кивнула, и в глазах её читался испуг. Ланда вежливо взял Марго под локоть, без нажима, и повёл к выходу из зала. Они прошли по коридору, остановились у окна, выходящего в сад. Внизу была темнота. Редкие фонари. Силуэты деревьев. Ланда стоял рядом, глядя в окно. Молчал. Долго. Марго ждала. Не торопила. Знала, он делает это специально. Молчание часть игры. Заставляет нервничать, терять контроль. Но она не нервничала. Стояла спокойно, держа бокал в руках, и смотрела в ту же сторону, что и он. Наконец Ланда заговорил:       — Вы знаете, почему я пригласил вас сюда?       — Нет.       — Потому что вы интересны мне. Больше, чем другие, — он повернулся к ней, — Я встречаю много людей, мадемуазель Новак. Каждый день. Допрашиваю их. Разговариваю. Изучаю. И за годы работы научился читать людей, как читают книги. Открыл страницу — и всё ясно. Кто он. Что думает. Чего боится, — пауза, — Но вы... вы закрытая книга. Обложка есть. А внутри пусто. Или не пустота, а что-то, что спрятано так глубоко, что не достать. Марго молчала. Не знала, что ответить.       — Вы боитесь меня? — вдруг спросил он.       — Немного.       — Почему немного? Большинство людей боятся меня сильно. Очень сильно. Трясутся. Потеют. Заикаются. А вы спокойны. Почему?       — Потому что страх не помогает. Если вы хотите меня арестовать, вы это сделаете, независимо от того, боюсь я или нет. Ланда рассмеялся:       — Логично. Очень логично, — он отпил вино, — Но видите ли, мадемуазель, я не хочу вас арестовывать. Пока не хочу. Потому что не уверен. Не знаю, кто вы. Обычная секретарша, которая просто хорошо контролирует эмоции? Или что-то большее? Он стоял очень близко. Так близко, что Марго чувствовала запах его одеколона, лёгкий, с нотками цитруса.       — Я обычная секретарша, господин штандартенфюрер. Больше ничего.       — Может быть. А может, нет, — он допил вино. Поставил бокал на подоконник, — Время покажет. Игра только началась. Повернулся. Пошёл обратно в зал. Марго осталась стоять у окна. Ноги дрожали. Дыхание было частым, неровным. Он знает. Не уверен, но подозревает. И играет с ней, как кошка с мышью. Дразнит. Проверяет. Ждёт ошибки. И она не может ошибиться. Ни разу. Потому что это игра на выживание.