Глава V. Западня

      Ночь после приёма Марго не спала вовсе. Лежала на кровати, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры сквозь грязное окно, и прокручивала в голове каждое слово, каждый жест, каждый взгляд из разговора с Ландой.       «Игра только началась». Эти слова звучали в голове, как заезженная пластинка, монотонно, навязчиво, не давая думать ни о чём другом. Он знает. Или почти знает. Чувствует что-то неправильное, как животное чувствует запах хищника, даже если не видит его. И теперь будет копать. Проверять. Давить. До тех пор, пока не найдёт то, что ищет. Или пока она не сломается. Марго повернулась на бок, подтянула колени к груди. В комнате было холодно, отопления не было уже месяц, топить нечем, и она спала, не раздеваясь, накрывшись всем, что было: одеялом, пальто, даже старым ковриком, который нашла в чулане. Но холод шёл не снаружи. Он был внутри, ледяной, пронзающий до костей, до самого сердца. Страх. Она боялась. Боялась так, как не боялась ни разу за все эти месяцы, ни во время первой операции, когда фотографировала документы дрожащими руками, ни когда чуть не поймали в архиве, ни когда Кляйн смотрел на неё с подозрением. Потому что Ланда был другим. Он не просто подозревал, он играл. Намеренно. Осознанно. Дразнил, как кот дразнит мышь перед тем, как убить. Давал надежду, чтобы потом отнять её. Улыбался, говорил комплименты, наливал вино. И всё это время изучал, запоминал, собирал по крупицам информацию, которая однажды сложится в полную картину. И тогда он нанесёт удар. Вопрос был не в том, нанесёт ли. Вопрос был — когда. Марго закрыла глаза. Попыталась вспомнить лицо Павла, его улыбку, его голос, слова, которые он говорил:       «Плакать можно, Катька. Но после вставай и действуй». Но лицо не вспоминалось. Только размытые контуры. Тень. Призрак. Павел уходил всё дальше в прошлое, растворялся, как дым. А Марго оставалась одна в чужом городе, под чужим именем, в игре, правила которой не понимала до конца.       «Встань, — приказала она себе, — Встань и действуй. Иначе конец». Села на кровати. Ноги спустила на холодный пол. Прошлась по комнате. Три шага в одну сторону, три обратно, больше места не было. Думать. Нужно думать. Ланда проверяет. Значит, нужно дать ему то, что он хочет увидеть. Марго Новак. Обычную секретаршу. Которая немного странная, немного закрытая, но это просто характер, а не маска. Нужно добавить деталей. Сделать легенду объёмнее. Живее. Чтобы она не выглядела, как плоская картинка. Но как? Марго подошла к окну. За ним Париж, спящий под комендантским часом, чёрный и молчаливый, как могила. Редкие огни патрулей. Тишина. И вдруг мысль. Мишель. Нужно встретиться с Мишелем. Рассказать о Ланде. Получить инструкции. Может, Центр уже знает о нём, может, есть какая-то информация, которая поможет. Или скажут сворачиваться. Уходить. Пока не поздно. Марго посмотрела на часы. Четыре утра. Ещё три часа до рассвета. Встреча с Мишелем назначена на послезавтра, в обычном месте, в обычное время. Ждать два дня. Два дня под прицельным взглядом Ланды. Сможет выдержать? Должна. Утро было серым и холодным, таким, какими бывают поздние апрельские утра, когда весна всё ещё борется с зимой и непонятно, кто победит. Марго пришла на работу раньше обычного, в половине восьмого, когда здание ещё почти пустое, когда уборщицы доделывают последние комнаты, а охранники пьют кофе внизу, зевая. Села за стол. Достала бумагу. Вставила в машинку. Начала печатать автоматически, не думая о том, что пишет, просто нужно было занять руки, чтобы не сидеть без дела, когда мозг прокручивает одни и те же мысли по кругу. В восемь появилась Сюзетта, взъерошенная, как всегда, с размазанной тушью и помятой блузкой.       — Доброе утро, — зевнула она, плюхаясь на стул, — Как вчера прошло? Приём? Я всю ночь думала о тебе. Как там было?       — Нормально.       — Нормально? И всё? Давай подробности! Что было? Кто был? Ланда приставал?       — Не приставал. Просто разговаривал.       — О чём?       — О разном. О жизни. О войне, — Марго не хотела вдаваться в детали. Чем меньше Сюзетта знает, тем лучше для неё. Сюзетта разочарованно вздохнула:       — Скучно. Я думала, там что-то интересное было. Ну, знаешь, как в кино. Музыка, танцы, романтика, — она мечтательно улыбнулась, — Представляешь, война закончится, и мы снова сможем ходить на танцы. В красивых платьях. С молодыми людьми, которые не носят форму с этими жуткими свастиками.       — Скоро, — сказала Марго, — Скоро всё закончится.       — Ты правда так думаешь?       — Хочу верить. Но сама не верила. Потому что для неё всё могло закончиться гораздо раньше, чем для всех остальных. Одна ошибка — и конец. Не через месяцы. Не через недели. Завтра. Сегодня. В любую минуту. В десять появился Кляйн, как обычно хмурый и раздражённый. Бросил папку с бумагами на стол Марго:       — Перепечатайте. К обеду. Без ошибок.       — Да, господин гауптштурмфюрер. Она взяла папку. Открыла. Отчёт о перемещении войск. Ничего секретного, ничего важного. Рутина. Но привычка сработала автоматически, мозг зафиксировал цифры, даты, названия частей. Может, пригодится. Может, Мишелю нужно. Печатала быстро, механически. Пальцы летали по клавишам сами собой, за полтора года работы выработался навык, теперь могла печатать, не глядя на руки, думая о другом. А думала она о встрече с Мишелем. О том, что скажет. Как объяснит ситуацию.       «Ланда подозревает. Не знает точно, но подозревает. Играет со мной. Проверяет. Рано или поздно найдёт зацепку». Что ответит Мишель? Скажет сворачиваться? Или велит держаться, продолжать, рисковать? Не знала. Но боялась узнать. В обед, когда Марго пошла в кафе, её окликнули.       — Мадемуазель Новак. Голос. Знакомый. Вежливый. Ланда. Да чтоб он провалился. Она обернулась. Он стоял у входа в здание, в шинели, с фуражкой под мышкой. Улыбался.       — Господин штандартенфюрер. Добрый день.       — Добрый день. Вы обедаете?       — Да.       — Одна?       — Да.       — Тогда позвольте мне составить вам компанию. Я как раз ехал в район одиннадцатого округа. По делам. И подумал, почему бы не совместить приятное с полезным. Пообедать в каком-нибудь уютном кафе, которое знает местный житель, — он наклонил голову набок, изучающе, — Вы ведь выросли в одиннадцатом округе, верно? Сердце ухнуло вниз. Это было не приглашение. Опять.       — Верно, — ответила Марго спокойно, — Но я давно там не была. Не уверена, что смогу показать что-то интересное.       — О, я уверен, сможете. Детские воспоминания самые яркие. Вы наверняка помните каждый угол, — улыбка стала шире, — Машина ждёт. Поедемте? Отказаться было невозможно. Это выглядело бы подозрительно. Слишком подозрительно.       — Конечно, господин штандартенфюрер. С удовольствием. Машина была чёрной, большой, с затемнёнными стёклами. Служебная, с маленьким флажком со свастикой на капоте. Водитель, молодой солдат, открыл заднюю дверь. Ланда пропустил Марго вперёд, сел рядом. Салон пах кожей и табаком. Сиденья мягкие, удобные. Так непривычно после трамваев и пешей ходьбы.       — Куда едем, господин штандартенфюрер? — спросил водитель по-немецки.       — Одиннадцатый округ. Rue de la Roquette. Мадемуазель Новак покажет точный адрес. Водитель кивнул. Завёл двигатель. Машина тронулась. Ланда откинулся на спинку сиденья, закинул ногу на ногу, повернулся к Марго:       — Вы выглядите напряжённой, мадемуазель. Почему?       — Не привыкла ездить на таких машинах.       — Понимаю. Для простой секретарши это роскошь, — он достал портсигар, — Курите?       — Нет, спасибо. После обеда.       — Разумно. Он прикурил сам. Выдохнул дым. Смотрел в окно на улицы, по которым проезжали, на людей, спешащих по своим делам.       — Париж красивый город, — сказал он задумчиво, — Даже под оккупацией. Даже в нищете и страхе. Красота не уходит. Она просто прячется. Ждёт лучших времён, — повернулся к Марго, — Вы любите этот город?       — Да. Это мой дом.       — Дом, —он повторил слово, словно пробуя на вкус, — Интересное понятие. Для одних дом — место, где родился. Для других — место, где чувствуешь себя в безопасности. Для третьих — просто стены и крыша, — Пауза, — А для вас? Вопрос-ловушка. Любой ответ мог быть использован против неё.       — Для меня дом — это память, — ответила Марго осторожно, — Воспоминания о людях, которых любила. О местах, где была счастлива.       — Память. Да. Сильная вещь, — Ланда кивнул, — Но память обманчива. Иногда мы помним не то, что было на самом деле. А то, что хотим помнить. Машина свернула на бульвар Вольтер. Марго узнала район, она действительно бывала здесь, когда готовилась к легенде, изучала улицы, запоминала названия. Но не жила. Никогда не жила.       — Мы близко? — спросил Ланда.       — Да. Rue de la Roquette через два квартала.       — Прекрасно. Машина остановилась у серого пятиэтажного дома, обычного, ничем не примечательного, с облупившейся штукатуркой и грязными окнами. Номер сорок семь. Ланда вышел первым. Протянул руку, помогая Марго выбраться. Посмотрел на дом:       — Здесь вы жили?       — Да. До тридцать восьмого года. Потом мы переехали.       — Куда?       — На rue Saint-Maur. Дешевле была квартира.       — Понимаю. Денег не хватало.       — Не хватало. Ланда обошёл вокруг дома, оглядывая. Марго шла рядом, сердце колотилось так, что казалось, он должен слышать.       — А где была мастерская вашего отца? — вдруг спросил он. Марго указала на первый этаж, на окно справа от входа:       — Там. Он снимал небольшую комнату. Шил там.       — Клиенты были?       — Немного. В основном бедные. Рабочие. Им нужно было починить что-то или перешить.       — Не очень прибыльное дело.       — Не очень. Ланда подошёл к двери, попробовал ручку. Заперто. Постучал. Никто не ответил.       — Жаль, — сказал он, — Хотел бы посмотреть внутри. Увидеть, где вы росли, — повернулся к ней, — Вы помните эту улицу? Каждое здание?       — Не каждое. Прошло много лет.       — Но что-то помните?       — Что-то.       — Например? Марго посмотрела вдоль улицы. Видела магазины — булочную, мясную, табачную. Но не знала, какие из них работали пятнадцать лет назад, когда якобы жила здесь ребёнком. Рисковала.       — Была булочная. На углу. Хозяин месье Дюпон. Толстый, всегда улыбался. Давал мне иногда булочку бесплатно, когда родители покупали хлеб.       — Булочная на углу, — Ланда прошёлся туда. Марго шла за ним, молясь про себя, чтобы булочная действительно была, чтобы это не было ошибкой. На углу была булочная. Старая, с выцветшей вывеской. Но работала. Ланда вошёл. Марго за ним. Внутри пахло настоящим хлебом, хотя тот был почти чёрным, с примесями. За прилавком стояла худая пожилая женщина в сером платье.       — Добрый день, — сказал Ланда по-французски, — Скажите, вы давно здесь работаете? Женщина посмотрела на его форму, побледнела:       — Д-да, месье... господин офицер. Много лет.       — Прекрасно. Тогда вы, возможно, помните эту девушку, — он указал на Марго, — Мадемуазель Новак. Она говорит, что жила на этой улице. Её отец был портным. В тридцатые годы. Женщина посмотрела на Марго. Долго. Пытаясь вспомнить. Марго стояла, не дыша. Если скажет, что не помнит — всё. Ланда поймёт, что она лжёт. Если скажет, что помнит, но опишет кого-то другого — тоже конец. Женщина нахмурилась:       — Портной... на Рокетт... Был такой. Поляк. Умер давно. У него была дочь, кажется. Но я плохо помню. Так давно это было.       — Плохо помните, — Ланда улыбнулся, — Но всё же была дочь?       — Кажется, да. Но какая не помню. Может, эта. Может, другая, — женщина пожала плечами, — Много детей тогда было в округе. Не упомнишь всех. Ланда кивнул:       — Понятно. Спасибо. Они вышли. На улице он посмотрел на Марго:       — Видите? Она не помнит вас. Почему?       — Потому что я была ребёнком. И не выделялась. Обычная девочка.       — Или потому что вы не жили здесь никогда. Тишина. Марго посмотрела ему в глаза:       — Я жила здесь, господин штандартенфюрер. Это мой район. Моё детство. Если старая булочница не помнит меня — это не значит, что меня не было. Это значит, что прошло пятнадцать лет, и её память не идеальна. Ланда смотрел на неё. Долго. Изучающе. Потом громко рассмеялся:       — Браво, мадемуазель Новак! Отличная защита! Вы умеете постоять за себя, — он повернулся к машине, — Ладно. Поедем обедать. Я голоден. Обедали в маленьком ресторанчике на rue de Charonne, тесном, прокуренном, где подавали что-то похожее на рагу и кислое вино по заоблачным ценам. Ланда заказал на двоих, не спрашивая, что хочет Марго. Когда принесли еду, он ел медленно, аккуратно, разрезая мясо на маленькие кусочки, как делают воспитанные люди. Марго ела тоже, хотя в горло не лезло. Но нужно было делать вид, что всё нормально, что она спокойна.       — Знаете, что меня удивляет? — сказал Ланда между двумя кусками, — Вы слишком образованны для дочери портного.       — Почему вы так решили?       — Потому что вижу. Слышу. Вы говорите правильно. Без акцента рабочих кварталов. Без вульгаризмов. Ваша речь — речь человека, который много читал. Много учился. Не в обычной школе для бедных. А в хорошей, — он отпил вино, — Откуда у дочери портного такое образование? Марго сделала паузу. Думала быстро.       — Мать. Она учила меня. Читала книги. Следила за речью. Хотела, чтобы я не была, как все. Чтобы выбилась в люди.       — Мать-швея учила вас грамоте?       — Она не всегда была швеёй. В молодости работала гувернанткой. В богатой семье. Там научилась правильно говорить, вести себя. Потом вышла замуж за отца, опустилась по социальной лестнице. Но знания остались. Ланда слушал. Кивал.       — Интересная история. Очень подробная. Как будто заранее продумана.       — Это моя жизнь, господин штандартенфюрер. Я не придумываю её. Я просто рассказываю.       — Возможно, — он доел мясо. Вытер рот салфеткой, — А польский вы помните?       — Немного. Забыла уже.       — Жаль. Я хотел проверить, — он улыбнулся, — Но ничего. Найду способ. Марго похолодела. Что он имеет в виду? Польский тест? Приведёт настоящего поляка? Не успела додумать. В ресторан вошёл немецкий офицер. Оберштурмфюрер, судя по погонам, молодой, лет тридцати, с жёстким лицом и холодными глазами. Увидел Ланду. Подошёл:       — Штандартенфюрер Ланда. Не ожидал вас здесь увидеть. Ланда встал, пожал руку:       — Оберштурмфюрер Краузе. Какая встреча. Присаживайтесь. Краузе сел. Посмотрел на Марго:       — И кто эта прелестная девушка?       — Мадемуазель Новак. Секретарша из нашего отдела.       — Секретарша, — Краузе неприятно улыбнулся, как улыбается волк, увидев овцу, — Приятно познакомиться, мадемуазель. Марго кивнула молча. Что-то в этом офицере было отталкивающее. Хищное. Опасное. Ланда заметил её дискомфорт. Посмотрел на Краузе:       — Мы как раз заканчивали. Не хочу вас задерживать.       — О, я не против компании, — Краузе подозвал официанта, заказал вино, — Мадемуазель, вы часто обедаете с штандартенфюрером?       — Нет. Это первый раз.       — Первый раз, — Краузе засмеялся, — Как романтично. Надеюсь, не последний? Ланда вмешался, спокойно, но твёрдо:       — Оберштурмфюрер, мы обсуждали рабочие вопросы. Ничего романтического.       — Конечно, конечно. Рабочие вопросы, — Краузе выпил вино залпом. Встал, — Ладно. Не буду мешать. Мадемуазель, было приятно, — наклонился, взял руку Марго, поцеловал долго, влажно, противно. Марго еле сдержалась, чтобы не отдёрнуть руку. Краузе ушёл. Ланда смотрел ему вслед с выражением лёгкого отвращения:       — Неприятный тип. Садист. Любит причинять боль. Особенно женщинам, — повернулся к Марго, — Будьте осторожны с ним. Если будет приставать, то скажите мне. Я разберусь. Марго кивнула:       — Спасибо, господин штандартенфюрер.       — Не за что. Я не позволю никому обижать моих... сотрудниц. Слово «моих» прозвучало странно. Собственнически. Как будто он считал её своей собственностью. Вечером Марго вернулась домой измождённой физически и морально. Голова раскалывалась. Руки тряслись. В желудке был свинцовый ком. День с Ландой был испытанием. Каждая минута на грани. Одно неверное слово, один неправильный жест — и всё. Но она справилась. Пока. Села на кровать. Достала капсулу. Покрутила в пальцах. Завтра встреча с Мишелем. Нужно рассказать всё. Получить инструкции. А пока переждать ночь. Ещё одну бессонную ночь в этой бесконечной войне. Встреча с Мишелем была назначена на три часа дня в парке Монсо, тихом, безлюдном в будние дни, удобном для конспирации. Марго пришла на пять минут раньше. Села на скамейку у пруда. Ждала. Мишель появился точно вовремя, как всегда. Сел рядом. Достал газету. Развернул. Делал вид, что читает.       — Проблемы? — спросил он тихо, не глядя на неё.       — Большие.       — Ланда?       — Да. Мишель молчал несколько секунд. Потом:       — Рассказывай. Марго рассказала. Всё. Первый допрос. Обед в кафе. Приём. Поездку в одиннадцатый округ. Каждую деталь. Каждое слово. Мишель слушал молча. Не перебивал. Когда она закончила, сложил газету. Посмотрел на неё:       — Плохо.       — Я знаю.       — Он играет с тобой. Проверяет легенду. Ищет дыры. Рано или поздно найдёт.       — Что мне делать?       — Два варианта. Первый — сворачиваешься. Исчезаешь. Мы вытащим тебя из Парижа. Переправим через Швейцарию. Долго, опасно, но возможно.       — А второй?       — Продолжаешь. Играешь дальше. Надеешься, что повезёт. Марго молчала. Думала. Уйти означало бы спастись. Но означало бы и признать поражение. Отступить. Бросить всё, что делала эти десять месяцев. Остаться означало риск. Огромный риск. Каждый день под прицелом Ланды. Каждый день на краю. Но означало продолжать воевать. За Павла. За Родину. За всех.       — Я остаюсь, — сказала она тихо. Мишель вздохнул:       — Так и думал. Упрямая, — пауза, — Ладно. Тогда слушай. Центр передал новое задание. Нужна информация о планируемой высадке союзников. Немцы обсуждают оборону французского побережья. Любые документы, карты, переписка — всё важно.       — Когда?       — Как можно скорее. Союзники готовятся. Может, через месяц, может, через два. Нужно знать, где немцы ждут удара. Марго кивнула:       — Постараюсь.       — Но осторожно. Никаких рисков. Если Ланда на хвосте, то лучше не лезь. Подожди.       — Понятно. Мишель встал. Посмотрел на неё с чем-то похожим на жалость:       — Держись, Марго. Ты хорошо работаешь. Лучше многих. Но не геройствуй. Помни, что мёртвая ты никому не нужна. Он ушёл. Марго осталась сидеть на скамейке. Вокруг пели птицы. Светило солнце. Дети играли у пруда. Обычный весенний день. Но для неё это был день, когда она приняла решение. Остаться. Играть. Рисковать. До конца. Потому что другого выхода не было. На следующий день в офис пришёл поляк. Марго увидела его сразу. Высокий, худой, в потёртом костюме, лет сорока, с лицом, изъеденным оспой. Ланда ввёл его в кабинет Кляйна. Через пять минут вызвал Марго:       — Мадемуазель Новак. Зайдите, пожалуйста. Она вошла. Поляк сидел в кресле, смотрел на неё оценивающе. Ланда улыбался:       — Мадемуазель, познакомьтесь. Это пан Ковальски. Он поляк. Я попросил его зайти, чтобы... скажем так, освежить вашу память. Поговорите с ним по-польски. Просто поболтайте. О чём угодно. Ловушка. Чистая ловушка. Марго посмотрела на поляка. Он смотрел в ответ. Ждал. Она знала польский. Базовый. Учила месяцами в Москве. Но это был учебный язык. Книжный. Не живой. Попробовала:       — Dzień dobry, panie Kowalski. — «Добрый день, пан Ковальски». Ковальски кивнул:       — Dzień dobry, panno Novak. — «Добрый день, панна Новак». Пауза.       — Skąd pan jest? — «Откуда вы?» — спросила Марго, подбирая слова.       — Z Krakowa. — «Из Кракова». — Ковальски говорил медленно, чётко, как говорят с иностранцами, — A pani?       — Mój ojciec był z Warszawy. — «Мой отец был из Варшавы». Ковальски нахмурился:       — Mówi pani... dziwnie. — «Вы говорите... странно».       — Jak to dziwnie? — «Как странно?»       — Jak z książki. Nie jak żywy człowiek. — «Как из книги. Не как живой человек». Тишина. Ланда слушал, не понимая слов, но видя реакции. Улыбка стала шире. Марго повернулась к нему:       — Господин штандартенфюрер, я предупреждала. Я забыла польский. Родители умерли, когда мне было шестнадцать. С тех пор я не говорила на этом языке. Конечно, я говорю странно. Как из книги. Потому что помню только то, чему родители учили в детстве. Ланда кивнул:       — Логичное объяснение, — посмотрел на Ковальски, — Пан Ковальски, как вы думаете, она действительно забыла? Или никогда не знала? Ковальски пожал плечами:       — Трудно сказать. Может, забыла. Может, никогда хорошо не знала. Может, учила по книжке, а не от родителей.       — Интересно, — Ланда повернулся к Марго, — Спасибо, мадемуазель. Можете идти. Марго вышла. Дошла до своего стола. Села. Руки дрожали. Сердце билось так быстро, что дышать было трудно. Ещё одна проверка. Ещё один тест. Прошла? Не прошла? Не знала. Знала только одно: Ланда затягивает петлю. Медленно. Методично. И скоро она станет настолько тугой, что задушит.