Глава XV. Последнее задание

      Неделя после той ночи была странной, нереальной, как будто Марго жила в двух параллельных мирах одновременно. В одном она была женщиной, которая провела ночь с мужчиной, которого любила, женщиной, у которой остались воспоминания о нежности, о прикосновениях, о словах, которые нельзя взять обратно. А в другом она была агентом разведки, который ждал ареста, который знал, что каждый день может стать последним, что петля затягивается, что выхода нет. В офисе они виделись каждый день, но не разговаривали. Ланда избегал её, не вызывал в кабинет, не проходил мимо её стола, и когда их взгляды случайно встречались в коридоре или в конференц-зале, он немедленно отводил глаза, как будто смотреть на неё было физически больно, и Марго понимала почему. Она тоже страдала, каждую ночь ложилась в постель, которая казалась слишком холодной, слишком пустой, и не могла спать, только лежала с открытыми глазами и вспоминала каждую деталь, каждое прикосновение, каждое слово, пытаясь запечатлеть всё это в памяти так чётко, чтобы потом, когда всё закончится, иметь хоть что-то, за что можно было бы зацепиться в последние минуты жизни.       «Это было безумие. Спать с врагом. Открыться ему. Фактически признаться, пусть и косвенно. Я дала ему оружие против себя. Дала слабость, которой он может воспользоваться. Но не жалею. Ни о чём не жалею. Потому что та ночь была единственным настоящим счастьем за все годы этой проклятой войны. Единственным моментом, когда я была просто женщиной, а не агентом, не Марго Новак с поддельной биографией, не солдатом в невидимой армии. Просто женщиной, которую любили. И которая любила». Встреча с Мишелем произошла в четверг вечером, через восемь дней после той ночи с Ландой, и Марго чувствовала, что встреча будет важной, критической, потому что Мишель настоял на личном контакте, хотя знал, что за ней следят, что любая встреча рискованна. И если он всё равно настаивал, значит, было что-то, что нельзя было передать через обычные каналы. Они встретились не в парке Монсо, а в церкви Сен-Сюльпис, огромной, всегда полной туристов и прихожан, где среди толпы можно было затеряться, стать невидимыми. Марго вошла, окунулась в полумрак, пахнущий ладаном, прошла вдоль колонн к дальнему приделу, где Мишель уже сидел на скамье, делая вид, что молится. Села рядом, сложила руки, опустила голову, и со стороны они выглядели как двое верующих, погружённых в молитву, а на самом деле вели разговор, который мог стоить жизни обоим.       — Центр недоволен, — прошептал Мишель, не поворачивая головы, — Три недели ты не выходишь на связь. Не выполняешь задания. Игнорируешь сигналы. Москва считает, что ты либо провалена, либо перевербована. Требуют объяснений. Марго сжала руки сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в ладони:       — Я под постоянным наблюдением. Ланда следит за каждым шагом. Любой контакт с сетью приведёт к провалу не только меня, но и всех. Я не могла рисковать.       — Понимаю. Но Центру нужны результаты, а не объяснения. Войну не выигрывают осторожностью. Выигрывают действиями. Пауза, во время которой где-то впереди органист начал играть, музыка полилась по нефу, торжественная, печальная.       — У меня есть финальное задание для тебя, — продолжал Мишель, голос его стал ещё тише, почти неслышным, — Критическое. Приоритетное. От самого Центра. Отказ невозможен. Понимаешь? Если откажешься, тебя объявят предателем. И последствия будут... неприятными. Марго знала, что означали «неприятные последствия». Ликвидацию. Центр не терпел предателей. Не терпел агентов, которые отказывались выполнять приказы. Если она откажется, пришлют кого-то другого. Не арестовать. Убить. Тихо. Быстро. Без суда и следствия.       — Какое задание?       — Оберштурмбаннфюрер Вернер Кох, заместитель начальника Абвера во Франции. Человек, который координирует всю контрразведывательную работу против наших сетей. Из-за него мы потеряли двадцать три агента за последние два месяца. Он слишком хорош. Слишком опасен. Должен умереть.       — Когда?       — Послезавтра. Суббота. Будет военный парад на площади Республики. Демонстрация силы. Кох будет на трибуне, вместе с другими высшими офицерами. Ты будешь в толпе. Выстрел. Один. В голову. И исчезнешь в хаосе.       — Это самоубийство, — Марго повернула голову, посмотрела на Мишеля, и в глазах её читался ужас, — Площадь будет кишеть солдатами. Охрана. Патрули. Я не успею добежать до угла. Расстреляют на месте.       — Возможно. Но задание не обсуждается. Это приказ. Ты агент НКВД. Ты давала присягу. Жизнь одного агента не важнее успеха операции. Кох должен умереть. И ты единственная, кто может это сделать. У нас больше нет никого в Париже на твоём уровне.       — Значит, меня посылают на смерть.       — Да, — Мишель не стал лгать, в его голосе прозвучало что-то похожее на сожаление, — По сути, да. Шансы выжить минимальны. Но задание критическое. Марго откинулась на спинку скамьи, закрыла глаза, и внутри поднималась волна ярости, отчаяния. «Это проверка. Центр сомневается в моей лояльности. Кто-то доложил о моих связях с Ландой. Или просто заподозрили, потому что я три недели не выходила на связь. И теперь дают задание-ловушку. Если откажусь — подтверждение, что я предатель. Если выполню и погибну — проблема решена, сомнительный агент устранён, и заодно задание выполнено. Если каким-то чудом выживу, значит, лояльна. Беспроигрышная ситуация. Для Центра».       — Технические детали, — Мишель достал из кармана маленький свёрток, передал ей под видом того, что даёт милостыню, — Пистолет. «Вальтер ППК». Глушитель. Одна обойма, семь патронов. Больше не понадобится. Либо попадёшь с первого, либо... либо не важно, попадёшь ли. Марго взяла свёрток, спрятала в сумочку, пальцы дрожали, выдавая страх, который она пыталась скрыть.       — Парад начнётся в десять тридцать. Речи, марш войск. В одиннадцать Кох выйдет на трибуну, чтобы выступить. Вот тогда. Толпа большая, можно затеряться. Целься в голову. Один выстрел. И беги. Если выживешь, точка эвакуации — церковь Сен-Дени. Старый склеп. Ключ будет под третьей плиткой от входа слева. Спрячешься там. Через сутки придём. Если не придём, значит, провалились. Тогда действуй сама.       — Понятно. Мишель встал, перекрестился, делая вид, что закончил молитву, и перед тем как уйти, наклонился, прошептал последнее:       — Катя. Я знаю, что между тобой и Ландой что-то есть. Не мое дело что именно. Но помни. Ты советский агент. Ты дала присягу не ему. Не Германии. Не своим чувствам. Ты дала присягу Родине. И Родина требует, чтобы ты выполнила долг. Даже если это стоит жизни. Он ушёл, и Марго осталась сидеть в полумраке церкви, и орган всё играл, и музыка была похожа на реквием, на прощальную песнь. Она думала о том, что послезавтра умрёт, почти наверняка умрёт, и последнее, что увидит, будут не лица родителей, не Родина, ради которой сражалась, а этот чужой город, эти чужие улицы, эти чужие люди, среди которых она прожила два года под чужим именем.       «Выберу честь. Выполню задание. Убью врага. И если умру в следующую секунду, то хотя бы умру как солдат, а не как дезертир». Пятница прошла как в тумане. Марго ходила на работу, печатала документы, отвечала на вопросы, и всё это было механически, автоматически, тело функционировало по инерции, а разум был где-то далеко, в завтрашнем дне, который мог стать последним. Ланда не появлялся в офисе весь день, уехал утром по какому-то делу и не вернулся. И Марго была благодарна за это, потому что не знала, как бы смогла смотреть на него, зная, что завтра умрёт, что больше никогда не увидит его, не услышит голоса, не почувствует прикосновения.       «Может, оно и к лучшему. Что не увижу. Не попрощаюсь. Потому что если увижу, не смогу сдержаться. Скажу что-то. Сделаю что-то. Что выдаст меня окончательно. И тогда он арестует до того, как я выполню задание. И умру как предатель. А не как герой». Вечером, дома, Марго достала пистолет из тайника, где спрятала после встречи с Мишелем, держала его в руках. Тяжёлый, холодный металл, который завтра станет инструментом смерти, и не знала, чья смерть наступит первой — цели или её собственная. Проверила механизм, всё работало идеально, «Вальтер» был в отличном состоянии, глушитель навинчивался плотно, патроны в обойме сидели без зазоров, и Марго думала о том, как много инженерной мысли, как много труда было вложено в создание этой маленькой вещи, единственная цель которой — убивать. Спрятала пистолет в сумочку, в специальный карман, который сама сшила когда-то, на случай таких операций, карман, откуда можно было достать оружие за секунду, одним движением. Села к столу, достала бумагу и ручку, и начала писать последнее письмо родителям, которое, если всё пойдёт не так, станет единственным, что останется от Екатерины Соколовой, от девочки из Москвы, которая когда-то верила, что сможет изменить мир.       «Дорогие мама и папа,       Если вы читаете это, значит, я не вернулась. Значит, последнее задание оказалось действительно последним. Я хочу, чтобы вы знали: я не жалею ни о чём. Ни о выборе, который сделала, согласившись на эту работу. Ни о годах, проведённых под прикрытием. Ни о людях, которых пришлось убить. Это была война. Мы все делали то, что должны были делать. Я старалась быть хорошим солдатом. Старалась служить Родине достойно. Надеюсь, у меня получилось. Надеюсь, вы не будете стыдиться меня. Есть только одна вещь, о которой я жалею. Одна. Я полюбила человека, которого не должна была любить. Врага. Человека, по всем законам войны являющегося моим противником. И эта любовь была... была ошибкой. Предательством долга. Но я не могла остановить её. Не могла перестать чувствовать. Не судите меня строго за это. Война делает с людьми странные вещи. Заставляет чувствовать то, что не должны. Любить тех, кого не должны. И я всего лишь человек. Слабый. Несовершенный. Который оказался не сильнее своих чувств. Но завтра я выполню долг. Выполню задание, которое мне дали. Даже зная, что это, скорее всего, конец. Потому что долг всё-таки важнее. Родина важнее. Присяга важнее. И если я умру, выполняя приказ, то хотя бы умру с честью. Любите друг друга. Берегите друг друга. Помните меня иногда. И простите, что не смогла вернуться домой. Ваша Катя, которая любила вас больше всего на свете». Марго сложила письмо, спрятала в тайник под половицей, вместе с другими письмами, и подумала о том, что если завтра погибнет, письма эти найдут немцы, прочитают, и тогда станет ясно, кто она на самом деле, и это будет окончательным доказательством, которое Ланда искал все эти месяцы, но это уже не будет важно, потому что мёртвых не судят.       «А если выживу? Если каким-то чудом удастся скрыться? Тогда вернусь. Заберу письма. Уничтожу. И продолжу жить под именем Марго Новак, пока война не закончится. Или пока Ланда не найдёт другие доказательства. Но я не выживу. Знаю это. Чувствую. Завтра мой последний день. И единственное, что могу сделать, — умереть достойно. Как солдат. А не как трус». Легла спать, но сон не шёл. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, где тени от фонарей с улицы рисовали причудливые узоры, и думала о завтрашнем дне, о том, что будет чувствовать в последнюю секунду жизни, больно ли будет, быстро ли придёт смерть, или будет долгой, мучительной, с кровью на мостовой и равнодушными взглядами прохожих. И думала о Ланде. О том, что он узнает о её смерти, возможно, из официального рапорта, сухих строчек: «Советская шпионка Екатерина Соколова, действовавшая под прикрытием как Марго Новак, ликвидирована при попытке покушения на оберштурмбаннфюрера Коха», и что он почувствует, читая эти строки. Облегчение, что проблема решена сама собой? Или боль, что женщина, которую любил, умерла, подтвердив все его худшие подозрения? К рассвету забылась тяжёлым, беспокойным сном, полным кошмаров, в которых она бежала по бесконечным улицам, а за ней гнались, стреляли, она падала и вставала, и бежала снова, и так без конца, пока не проснулась от собственного крика. И была суббота, и было утро последнего дня. Площадь Республики была забита народом, немцы организовали парад с размахом, демонстрация военной мощи. И люди пришли, кто добровольно, кто из страха, кто из любопытства, толпа была плотной, шумной. Марго затерялась в ней легко, стала одной из сотен лиц, неразличимых, незапоминающихся. Она стояла в середине толпы, метрах в тридцати от трибуны, где сидели высшие офицеры в парадных мундирах, и видела Коха. Высокий, седоволосый мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором не было ничего примечательного, обычное лицо обычного человека, который, тем не менее, был ответственен за смерть десятков советских агентов, был профессионалом своего дела, как и она, и сейчас сидел, не подозревая, что в толпе стоит кто-то с пистолетом, целящимся в его голову. «Он враг. Убил многих наших. Если бы не он, двадцать три человека были бы живы. Двадцать три агента, у каждого были семьи, мечты, жизни. Он украл эти жизни. И теперь я украду его. Это справедливо. Это война. На войне убивают врагов». Но руки дрожали, когда она засунула их в сумочку, нащупала пистолет, и не от страха, а от понимания того, что через несколько минут совершит убийство, хладнокровное, преднамеренное убийство человека, который даже не знает о её существовании. И после этого убийства, если даже выживет, уже никогда не будет прежней, потому что убить в рукопашной, в пылу боя, когда тебя самого убивают, — это одно, а выстрелить в ничего не подозревающую цель, издалека, из толпы, — это совсем другое. Парад начался. Войска маршировали по площади, ряд за рядом, безупречно, чётко. Оркестр играл военные марши, флаги развевались на ветру, и всё это было красиво страшной красотой тоталитаризма, красотой подчинения, единства, силы, которая строится на страхе и крови. Десять тридцать. Десять сорок пять. Одиннадцать без пяти. Кох встал, пошёл к микрофону на трибуне. Марго почувствовала, как сердце ускоряется, как дыхание становится поверхностным, как руки, сжимающие пистолет в сумочке, перестают дрожать, становятся твёрдыми, уверенными, потому что тело переключается в режим, который отрабатывался годами тренировок. Режим боя, когда эмоции отключаются, а остаётся только задача, цель, которую нужно поразить. Кох начал говорить. Речь о верности фюреру, о величии Рейха, о том, что враги будут раздавлены. Голос его был громким, уверенным, голосом человека, который верит в то, что говорит. Марго медленно достала пистолет, держа его в сумочке невидимым для окружающих, навела на цель через открытую застёжку, и целилась не в центр массы, как учили для обычных случаев, а в голову, как приказал Мишель, потому что выстрел должен был быть смертельным с первой попытки, не должно было быть второго шанса. Глушитель сделает выстрел тише, но не беззвучным, люди услышат, кто-то обернётся, начнётся паника, и у неё будет секунды две, может три, чтобы спрятать пистолет и начать бежать. Прицелилась. Выдохнула. Палец на спусковом крючке. Выстрел. Звук был похож на громкий хлопок, не слишком заметный среди шума толпы и музыки оркестра, но Марго видела результат. Кох дёрнулся, схватился за голову, кровь хлынула между пальцев, он упал, рухнул на трибуну, и охранники вскочили, и кто-то закричал, и началась паника, суматоха, люди в толпе заметались, не понимая, что произошло, кто-то побежал прочь от трибуны, кто-то, наоборот, полез посмотреть. Марго спрятала пистолет обратно в сумочку, развернулась и пошла быстро, не бегом, чтобы не привлекать внимания, но быстро, прочь от площади, к узким улочкам, где можно затеряться. Но не успела.       — Стоять! Все стоять на месте! — заорал кто-то по-немецки, и солдаты бросились оцеплять площадь, выставили оружие. Один из них, молодой ефрейтор, видимо, стоял близко и заметил, как Марго поспешно уходит, и заорал:       — Эта женщина! Держите её! Марго побежала. Она бежала по улицам, петляла между домами, сворачивала в переулки, и за спиной слышались крики, топот сапог, свистки патрулей, которые подключались к погоне, и сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, и лёгкие горели от нехватки воздуха, но она продолжала бежать, потому что остановиться означало смерть.       «Церковь Сен-Дени. Точка эвакуации. Нужно добраться туда. Спрятаться. Переждать. Дождаться своих». Но между ней и церковью были десятки патрулей, сотни солдат, и она понимала, что не прорвётся, что надо спрятаться, переждать, пока погоня успокоится, пока солдаты устанут искать. Свернула в узкий проход между зданиями, старый квартал с домами семнадцатого века, где улочки были лабиринтом, где можно было затеряться. Увидела открытую дверь в подвал. Деревянная дверь, полуразрушенная, ведущая вниз, в темноту. Не думая, нырнула туда, закрыла за собой, прижалась к стене, слушая, как мимо пробегают солдаты, кричат что-то по-немецки, но не останавливаются, бегут дальше. Спустилась по ступенькам, осторожно, в темноте, нащупывая каждую ступень, боясь упасть, и оказалась в подвале старого дома, где пахло сыростью, плесенью, но было тихо и безопасно. Это был винный погреб. Стены из камня, сводчатый потолок, стеллажи с бутылками, покрытыми пылью и паутиной, в углу старые ящики, на которые можно было сесть. Марго рухнула на ящик, прислонилась спиной к холодной стене, и только тогда позволила себе дышать, позволила рукам дрожать, позволила страху выйти наружу.       «Убила. Убила врага. Задание выполнено. Кох мёртв. Двадцать три наших агента отомщены. Но я не добралась до точки эвакуации. Мишель не знает, жива ли я, в плену ли, убита ли. Нужно выбраться. Но не сейчас. Сейчас весь район кишит патрулями. Надо ждать. До темноты. До ночи. Тогда можно будет попытаться». Села, прижав колени к груди, и время потекло странно, медленно, тягуче, секунды растягивались в минуты, минуты в часы. В подвале было темно, холодно, сыро, но безопасно, и Марго сидела в этой темноте, слушая далёкие звуки города, думала о том, что произошло, о том, что будет дальше. «Ланда узнает. Обязательно узнает. Кох убит. Убийца скрылся. Женщина с пистолетом. Он сложит два и два. Поймёт, что это я. И тогда придёт. Придёт арестовывать. Как и должен по долгу службы». Часы тянулись. Где-то наверху слышались голоса. Патруль проверял дома, стучал в двери, допрашивал жителей. Но в подвал не спустились. Прошли мимо. День медленно умирал. Сквозь щели в двери Марго видела, как свет становится всё тусклее, как серость сменяется чернотой. Наступила ночь. Марго дождалась полуночи, вышла из подвала осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Улица была пуста, патрули ушли, город спал комендантским сном, и только редкие фонари светили тускло на углах. Она пошла окольными путями к своему дому, петляя по переулкам, избегая главных улиц, где могли быть дежурные патрули. Каждый звук заставлял замирать, прижиматься к стене, ждать, пока опасность пройдёт мимо. «Зачем иду домой? Должна идти к точке эвакуации. К церкви Сен-Дени. Мишель ждёт. Или уже не ждёт, решив, что я мертва. Но письма. Письма в тайнике под половицей. Если их найдут, если кто-то придёт с обыском, найдут письма на русском языке, поймут, кто я на самом деле. Я должна забрать письма. Уничтожить. Только тогда смогу уйти спокойно». Дом был тёмным, окна чёрными провалами, когда она подошла, и ключ в замке повернулся тихо, без скрипа. Дверь открылась, впуская в прихожую, где пахло затхлостью и старым деревом. Марго поднялась по лестнице. Медленно. Ступая на края ступенек, где они не скрипели. Дошла до своей двери, открыла, вошла в комнату. Темнота. Полная. Абсолютная. Но что-то было не так. Запах. Едва уловимый. Табак. Не тот дешёвый табак, который курили французы, а дорогой, немецкий, который курили офицеры. И присутствие. Она чувствовала его кожей, инстинктом, который нарабатывается годами работы в разведке. Кто-то был здесь, в темноте, ждал.       «Ланда». Марго замерла у двери, рука потянулась к сумочке, где лежал пистолет, но не успела. Чиркнула спичка, и маленький огонёк вспыхнул в темноте. Она увидела его. Ланда сидел на стуле у стола, лицо его было освещено снизу дрожащим пламенем спички, и в этом свете он выглядел как призрак, как видение из кошмара. Он наклонился, зажёг свечу, что стояла на столе, свет стал ярче, ровнее, и Марго увидела полностью картину, которая заставила её сердце остановиться. Половица у кровати была вынута, откинута в сторону. На столе, перед Ландой, лежали письма, аккуратно разложенные в ряд, как вещественные доказательства на судебном заседании, и все они были на русском языке, кириллицей, письма от матери, старые, ещё с тех времён, когда Катя Соколова якобы оставалась в Москве труженицей тыла, а родители эвакуировались в Тамбов. Последнее письмо от брата с фронта тоже было там. Ланда взял одно, самое старое, пожелтевшее по краям, и начал читать вслух, медленно, по-русски, с лёгким акцентом, но произношение было правильным, и Марго поняла с ужасом, что он не просто нашёл письма, он их прочитал, понял, изучил:       — «Дорогая Катенька. Мы уже полгода в Тамбове. Эвакуация была тяжёлой, но мы живы. Папа устроился преподавать в местном университете, международное право. Я тоже нашла работу. Студенты здесь хорошие, но не такие, как в Москве. Всё здесь не такое, как в Москве». Он поднял глаза, посмотрел на неё:       — Ольга и Александр Соколовы. Профессора, эвакуированные из Москвы в Тамбов. А их дочь Екатерина осталась в Москве, якобы помогать в тылу. Так они думают. Правда? Марго молчала, и молчание было красноречивее любых слов. Ланда взял другое письмо, более раннее:       — «Катя, я понимаю, почему ты хочешь остаться после того, что случилось с Пашей. Понимаю твоё желание быть полезной, отомстить за брата. Но, пожалуйста, будь осторожна. Москву бомбят всё чаще. Я боюсь за тебя каждый день. Пиши, когда можешь. Хоть несколько строк. Мне так страшно, когда долго нет писем». Он положил письмо, достал следующее, голос стал тише:       — «Прошёл год с того дня, как Паша погиб под Смоленском. Папа всё ещё не может говорить о нём без слёз. Мы ездили на кладбище. Там, конечно, нет могилы, только памятник всем погибшим танкистам. Я стояла и думала: где ты сейчас, Катенька? В Москве ли? Или уже где-то ещё, делаешь то, о чём не можешь писать? Я мать. Я чувствую, когда дочь что-то скрывает. Но не буду спрашивать. Просто знай — мы любим тебя. И ждём. Всегда ждём». Ланда сложил письма обратно в аккуратную стопку:       — Умная женщина, ваша мать. Догадывается, но не спрашивает. Не хочет знать правду, потому что правда страшнее неизвестности, — он встал, прошёлся по комнате, — Брат погиб в сорок первом под Смоленском. Танкист. Павел Соколов. Я проверю по нашим архивам, наверняка есть записи о советских потерях в том сражении. И тогда у меня будет полная картина. Екатерина Александровна Соколова, дочь профессоров, отец до войны был дипломатом, сестра героя Советского Союза, завербованная НКВД после смерти брата, заброшенная во Францию под легендой Марго Новак. Мотив — месть. Классическая история. Он повернулся к ней:       — Вы хорошо сыграли роль француженки. Акцент идеальный. Поведение правильное. Документы безупречные. Но эти письма... — он похлопал по папке, — Эти письма на русском языке, от родителей из Тамбова, адресованные Кате Соколовой, найденные в тайнике под половицей в комнате Марго Новак. Это неопровержимое доказательство. Против такого не попрёшь. Трибунал вынесет приговор за пять минут. Положил и это письмо, аккуратно, сел и сложил руки на столе, и поза его была расслабленной, почти дружелюбной, но глаза... глаза были холодными, как лёд, как серая сталь.       — И знаете, что самое печальное? Ваши родители никогда не узнают правды. Они будут думать, что вы погибли в Москве. От бомбёжки, может быть. Или от голода. Мы не сообщаем советской стороне о казнённых шпионах. Зачем давать им информацию? Так что для Ольги и Александра Соколовых их дочь Катя просто исчезнет. Пропадёт. И они будут ждать. Годами. До конца войны. И после. Ждать письма, которое никогда не придёт. Это был удар под дых. Понимание, что родители никогда не узнают, что с ней случилось, будут жить в неизвестности, самой мучительной из всех пыток.       — Знаете, что самое интересное? — сказал он, и голос был таким спокойным, почти задумчивым, — Я подозревал вас месяцами. С того самого момента, как вы сделали ошибку в театре. Тогда я понял, что вы всё-таки не та, за кого себя выдаёте. И начал наблюдать. Проверять. Собирать улики. Но вы были хороши. Очень хороши. Почти не ошибались. Почти. Он снова встал, прошёлся по комнате, руки за спиной, как офицер на инспекции:       — Почти. Потому что были маленькие детали. Слишком правильное знание немецкого языка для французской провинциалки. Слишком профессиональное поведение под давлением. Способность не паниковать, когда любая нормальная секретарша впала бы в истерику. И эта... — он повернулся к ней, — Эта странная отстранённость в глазах, когда вы думали, что никто не смотрит. Взгляд не француженки, пытающейся выжить при оккупации. Взгляд солдата на задании. Марго стояла, и внутри поднимался холод, ужас понимания того, что всё было не так, как она думала, что игра велась совсем на другом уровне.       — Но улик всё не было, — продолжал Ланда, подходя к столу, касаясь пальцами писем, — Подозрения не доказательство. И я решил использовать другой метод. Более... личный. Я начал сближаться с вами. Разговаривать. Показывать интерес. Защитил от Краузе. Кстати, Краузе действительно был мерзавцем, его смерть от моей руки принесла мне определённое удовлетворение, так что спасибо за предоставленную возможность. Начал играть роль. Роль человека, который... — он усмехнулся, — Который влюбляется. Который борется с чувствами и долгом. Который страдает. Он обернулся, посмотрел на неё, и в глазах не было ничего — ни боли, ни любви, ни сожаления, только холодное удовлетворение профессионала, выполнившего сложную задачу:       — И вы повелись. Повелись идеально. Начали доверять. Начали открываться. Начали... — он сделал паузу, — Любить. Потому что вы молодая девушка, которая два года живёт под прикрытием, без близких, без привязанностей, в постоянном стрессе, в постоянной опасности. И когда кто-то показывает интерес, нежность, понимание, защиту, вы цепляетесь. Не можете не цепляться. Это природа. Биология. Психология. Инстинкт. Марго чувствовала, как земля уходит из-под ног, как всё, во что она верила, всё, на что полагалась последние месяцы, рушится, превращается в прах.       — Нет, — прошептала она, и голос дрожал, — Нет. Это не так. Вы... вы плакали. Вы страдали. Я видела. Чувствовала.       — Вы видели то, что я хотел, чтобы вы видели, — Ланда подошёл ближе, и голос его был почти мягким, почти сочувствующим, но слова были как ножи, — Я профессионал, мадемуазель Соколова. Один из лучших в СС. Вы думаете, я не умею плакать по команде? Не умею изображать чувства, которых не испытываю? Двадцать лет службы, сотни допросов, десятки операций под прикрытием. Я научился играть любую роль. И роль влюблённого офицера, разрывающегося между долгом и чувствами, была одной из самых простых. Потому что вы хотели в неё верить. Отчаянно хотели. И это делало мою работу лёгкой.       — Та ночь, — Марго чувствовала, как слёзы жгут глаза, как горло сжимается, — Та ночь, когда мы... когда вы сказали, что любите меня...       — Необходимая часть операции, — оборвал он холодно, — Нужно было довести вас до состояния максимальной эмоциональной уязвимости. Довести до точки, когда вы начнёте ошибаться. И вы ошиблись. После той ночи вы стали менее осторожной. Более открытой. Практически признались, сказав "у меня тоже есть долг". Начали вести себя так, как вела бы женщина, которая думает, что защищена любовью. А любви не было. Была операция. Он вернулся к столу, взял письма, сложил их аккуратно в папку:       — И сегодня, когда вы совершили покушение на оберштурмбаннфюрера Коха, я знал, что вы вернётесь сюда. Знал, что попытаетесь забрать улики, уничтожить их. Потому что я изучил вас. Знаю, как вы думаете. Знаю ваши слабости, ваши страхи, ваши приоритеты. И ждал здесь. Спокойно. Терпеливо. Зная, что добыча придёт в ловушку сама. Марго почувствовала, как ноги подкашиваются, опустилась на край кровати, и руки тряслись так сильно, что пришлось сжать их в кулаки:       — Значит, всё... всё было ложью. С самого начала. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение.       — Не совсем, — Ланда наклонил голову, будто обдумывая, — Вы интересная женщина. Умная. Сильная. Красивая. В других обстоятельствах я, возможно, действительно мог бы испытать к вам... определённый интерес. Привязанность, может быть. Но любовь? — он усмехнулся, — Нет. Любовь — это роскошь, которую не могут позволить себе такие, как я. Я охотник. Вы — добыча. И между охотником и добычей не может быть любви. Может быть только азарт погони и удовлетворение от пойманной цели. Он достал из кармана наручники, и металл блеснул в свете свечи:       — А цель поймана. Игра окончена. И вы проиграли не потому, что были плохим агентом. Вы хороший агент. Очень хороший. Вы проиграли, потому что совершили классическую ошибку. Приняли профессиональную манипуляцию за настоящие чувства. Поверили, что враг может полюбить. И эта вера сделала вас уязвимой. Смертельно уязвимой. Марго смотрела на него, и внутри было опустошение, абсолютное, полное, как будто вырезали всё живое и оставили только пустоту, холодную, чёрную пустоту понимания, что всё, абсолютно всё, было ложью, игрой, операцией, что она была пешкой, которую вели к мату с самого начала, и она шла послушно, слепо, думая, что это любовь, что это спасение, что это единственная настоящая вещь в мире лжи.       — Встаньте, — приказал Ланда, и голос был официальным, командным, — Руки вперёд. Она встала механически, протянула руки, и наручники защёлкнулись на запястьях, холодные, тяжёлые.       — Екатерина Соколова, агент НКВД, действовавшая под прикрытием Марго Новак, вы арестованы по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза, в убийстве офицеров Третьего Рейха, включая оберштурмбаннфюрера Вернера Коха, в саботаже и других преступлениях против Германии. Будете доставлены в штаб гестапо для допроса и передачи военному трибуналу. Он взял папку с письмами, спрятал во внутренний карман кителя:       — Эти письма — вещественные доказательства. Будут приобщены к делу. Против таких доказательств, мадемуазель Соколова, не попрёшь. Ваше настоящее имя, ваша биография, связь с Москвой. Всё здесь. Приговор будет быстрым. Расстрел. В течение недели, максимум двух. Он взял её за локоть, повёл к двери, и хватка была не жестокой, но твёрдой, профессиональной, хваткой конвоира, который ведёт заключённого. Они шли по лестнице, и Марго шла как во сне, как в кошмаре, из которого невозможно проснуться, и каждая ступенька была шагом к концу, к смерти, но смерть уже не была самым страшным, самым страшным было понимание, что она любила призрак, иллюзию, роль, которую играл профессиональный манипулятор, что она отдала сердце тому, у кого сердца не было, только холодный расчёт и долг. На улице ждала машина, чёрная, с флагом СС, и Ланда открыл дверь, усадил её на заднее сиденье, сел рядом.       — Я всё ещё... — начала она, и голос был таким тихим, что почти неслышным, — Я всё ещё люблю вас. Даже зная, что всё было ложью. Даже понимая, что вы использовали меня. Я не могу... не могу перестать чувствовать. Даже когда знаю, что это глупость. Что это слабость. Ланда смотрел в окно, на ночной Париж, который проплывал за стеклом, и голос его был равнодушным, почти скучающим:       — Это пройдёт. Через несколько дней, когда вы будете сидеть в камере, ожидая расстрела, когда поймёте окончательно, что я был вашим палачом с самого начала, что каждое моё действие вело вас к этому концу. Тогда пройдёт. Любовь умирает быстро, когда понимаешь, что любила манипулятора. Иллюзию. Пустоту. Он повернул голову, посмотрел на неё, и в глазах было что-то, что можно было принять за сожаление, но скорее всего это была просто усталость профессионала, закончившего долгую операцию:       — Если это хоть как-то утешит. Вы были достойным противником. Один из лучших, с кем я работал. И мне... — он замолчал на секунду, — Мне было почти жаль ловить вас. Почти. Но долг есть долг. Присяга есть присяга. И я никогда не позволю чувствам, настоящим или поддельным, встать между мной и выполнением задачи. Машина остановилась у серого здания с вооружённой охраной у входа. Штаб гестапо, где вели допросы, где ломали, где убивали. Ланда вышел, открыл дверь, помог ей выйти, и жест был почти вежливым, почти джентльменским, и это было последним издевательством, последней каплей.       — Прощайте, мадемуазель Соколова, — сказал он, передавая её охране, — Было интересно. Жаль, что закончилось. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Охранники повели её внутрь, и она обернулась в последний раз, посмотрела на него. Он стоял у машины, освещённый фонарём, в чёрной форме СС, красивый, холодный, чужой, и поднял руку в прощальном жесте, почти дружеском. И Марго поняла окончательно, что человек, которого она любила, никогда не существовал. Была только роль. Маска. Операция. И она влюбилась в пустоту.