Глава XIV. Отчаянная близость

      Неделя после той встречи, после фотографий, после слов Ланды «я всё равно люблю вас» была самой длинной неделей в жизни Марго. Дни тянулись как годы, часы застывали в вязкой субстанции времени, которое одновременно летело слишком быстро, приближая неизбежный конец, и ползло мучительно медленно, растягивая агонию ожидания, и каждое утро она просыпалась с мыслью: «Сегодня. Сегодня он придёт. Сегодня арестует», но день проходил, и арест не происходил. И это отсутствие действий было страшнее, чем сам арест, потому что означало, что Ланда ждёт, собирает последние доказательства, строит дело так, чтобы оно было неопровержимым, безупречным, не оставляющим шансов на оправдание. Она чувствовала слежку постоянно. Не видела конкретных людей, которые следили бы за ней открыто, но знала, что они есть, где-то в толпе, за углами зданий, в припаркованных машинах, следят, фиксируют каждое её движение, каждую встречу, каждый шаг, и эта невидимая слежка была удушающей, парализующей, делала невозможным выполнение любых заданий, любые контакты с сетью. Мишель пытался встретиться дважды. Посылал сигналы через обычные каналы, мел на стене, объявление в газете. Но Марго игнорировала их, не приходила на встречи, потому что знала, если придёт, приведёт за собой слежку, и тогда Мишель тоже попадёт в лапы Ланды, и вся сеть рухнет, как карточный домик, десятки людей умрут из-за одной её ошибки. Она была отрезана ото всех, одна в этом городе, полном врагов, одна в офисе, где коллеги смотрели на неё странно, как смотрят на человека, который стоит на краю пропасти и вот-вот упадёт, и только вопрос времени, когда это произойдёт. Марго чувствовала эти взгляды, чувствовала, как сплетни снова поползли по офису, шёпот за спиной, недоговорённые фразы, которые обрывались, когда она подходила. Даже Сюзетта сторонилась её теперь. После того допроса, после того, как дала алиби, она была напугана, боялась быть втянутой глубже, боялась, что если Марго арестуют, её тоже допросят, обвинят в пособничестве, в даче ложных показаний, и страх этот был сильнее дружбы, сильнее всего остального, и Марго не винила её, понимала, что в такое время каждый спасается как может. Дружба слишком хрупкая вещь, чтобы выдержать давление войны и подозрений. Она видела Ланду каждый день. Он приходил в офис, работал в своём кабинете, иногда проходил мимо её стола, и каждый раз, когда их взгляды встречались, в его глазах было то же самое выражение. Боль, смешанная с решимостью, любовь, смешанная с долгом, и Марго видела, как он худеет, как лицо его становится всё более изможденным, как тени под глазами темнеют. Понимала, что он страдает не меньше её, может быть, даже больше, потому что он знал правду, почти знал, и не мог ничего сделать, разрывался между тем, что должен делать, и тем, что хочет делать. Однажды, в среду, он вызвал её в кабинет. Формально, для передачи документов. Когда она вошла, он сидел за столом и смотрел в окно. Не обернулся, когда она закрыла дверь, просто сказал тихо, не глядя на неё:       — Вы можете уйти. Сейчас. Я не буду останавливать. Не буду преследовать. Дам вам двадцать четыре часа форы. Уедете из Парижа, из Франции, и я сделаю вид, что не заметил. Скажу, что вы исчезли, что я не знаю куда. Это... это последнее, что я могу для вас сделать. Марго стояла, держа документы, которые принесла, и внутри шла борьба между желанием принять это предложение, бежать, спастись, и пониманием, что если убежит, он пострадает, его обвинят в попустительстве, возможно, в соучастии.       — Я не могу, — прошептала она, — Если я уйду, вас обвинят. Скажут, что вы знали и отпустили. Это будет конец вашей карьеры. Может быть, конец вашей жизни.       — Меня это не волнует.       — Меня волнует. Ланда обернулся, посмотрел на неё с таким отчаянием в глазах, с такой болью, что Марго едва сдержалась, чтобы не подойти, не обнять, не сказать, что всё будет хорошо, хотя знала, что это ложь, что ничего не будет хорошо, никогда больше.       — Тогда мы оба умрём, — сказал он просто, — Вы, когда я найду доказательства и арестую. Я, когда увижу, как вас расстреливают. Это единственный возможный финал. Вы это понимаете?       — Понимаю.       — И всё равно остаётесь?       — Всё равно остаюсь. Он закрыл глаза, по лицу его пробежала судорога, как будто он сдерживал крик или слёзы, и когда открыл глаза снова, они были влажными. Марго впервые видела, как штандартенфюрер СС плачет.       — Идите, — сказал он хрипло, — Идите, пока я не сделал что-то непоправимое. Пока не забыл о долге окончательно. Марго положила документы на стол, развернулась и вышла. Шла по коридору на дрожащих ногах, и только чудом дошла до своего стола, рухнула на стул. Руки тряслись так сильно, что печатать было невозможно.       «Он предлагает мне спасение. В третий раз. Но я не могу принять. Потому что уйти и знать, что он страдает из-за меня, хуже, чем умереть. Намного хуже». Воскресенье выдалось неожиданно прохладным для августа, облака закрыли солнце, и лёгкий ветер гнал по улицам листья, которые начали опадать раньше времени, словно деревья чувствовали приближение конца, не осени, а чего-то большего, чего-то окончательного. Марго проснулась поздно, после ещё одной бессонной ночи, и решила выйти из дома, потому что стены комнаты давили, душили, и если останется внутри ещё хоть час, сойдёт с ума. Она оделась в простое серое платье, накинула лёгкий жакет и пошла бесцельно по улицам, не зная куда, просто прочь от дома, прочь от мыслей, хотя мысли шли следом, их невозможно было оставить за дверью. Ноги привели её в Люксембургский сад. То место, которое она любила с первых дней в Париже, где можно было сидеть на скамейке у фонтана и смотреть, как вода сверкает на солнце, как дети играют на лужайках, как старики кормят голубей. И весь этот мир был таким спокойным, таким далёким от войны, что казалось, можно на несколько минут забыть обо всём, что происходит снаружи этих стен. Но сегодня сад был почти пуст. Дождь шёл утром, земля была влажной, и люди предпочитали оставаться дома. Марго села на свою любимую скамейку и смотрела на фонтан, который не работал, потому что немцы отключили его ещё в сорок втором году, экономя электричество для нужд войны. Чаша была пуста, только дождевая вода стояла на дне, мутная и грязная. Она сидела долго, может, полчаса, может, час, и думала о том, что жизнь её стала похожа на этот фонтан, пустой, не функционирующий, ждущий конца. И не было больше ни цели, ни смысла, только ожидание, мучительное, бесконечное ожидание того момента, когда всё закончится. И тут она услышала шаги за спиной. Обернулась, и сердце ухнуло вниз, потому что это был Ланда. Он шёл по дорожке, не в форме, а в гражданском. Серый костюм, белая рубашка без галстука, плащ, накинутый на плечи, выглядел не как штандартенфюрер СС, а как обычный мужчина, уставший, постаревший за последние недели, с лицом, на котором читалась та же боль, что и в её сердце. Он увидел её, остановился, и на мгновение они просто смотрели друг на друга через несколько метров, разделяющих их. И в этом взгляде было всё — признание, понимание, та связь, которую невозможно было разорвать, несмотря ни на что.       — Можно? — спросил он, кивая на место рядом с ней на скамейке. Марго кивнула. Ланда сел, и некоторое время они сидели в молчании, глядя на пустой фонтан. И тишина эта была не неловкой, а какой-то правильной, естественной, как будто слова были лишними, как будто всё, что нужно было сказать, уже было сказано взглядами.       — Не спал три ночи, — произнёс он наконец, тихо, устало, — Лежал, смотрел в потолок, думал. О долге. О присяге. О том, что правильно, а что нет. О том, кто я такой, если не могу выполнить самую простую задачу — арестовать вражеского агента, которого почти разоблачил. Марго слушала, и внутри сжималось от боли.       — Знаете, к какому выводу пришёл? — Ланда усмехнулся горько, — Что я устал. От всего. От войны. От охоты. От того, что не могу доверять даже тем, кого... Замолчал, не договорив, но Марго знала, что он хотел сказать.       — ...кого любите? — закончила она за него тихо.       — Да. Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, окончательное, признание, которое нельзя было взять обратно. Марго почувствовала, как слёзы наполняют глаза, и не пыталась их скрыть, потому что здесь, в пустом саду, где никто не видел, можно было быть честной, можно было показать боль, которую прятала.       — Я тоже устала, — прошептала она, и голос дрожал, — Устала лгать. Устала играть. Устала просыпаться каждое утро и думать: сегодня конец? Сегодня он придёт? Устала бояться. Устала от того, что люблю человека, которого не должна любить. Которому не могу сказать правду. Который станет моим... который должен будет... Не смогла договорить, слёзы полились, и она закрыла лицо руками, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Ланда обнял её, осторожно, почти робко, как обнимают что-то хрупкое, что может разбиться от неосторожного движения. Марго прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо, и плакала. И он держал её, гладил по волосам, и сам тоже плакал, тихо, слёзы его падали на её волосы, мокрые, горячие. Они сидели так, обнявшись на скамейке в пустом саду, двое людей, которые любили друг друга и знали, что любовь эта обречена, что финал будет трагическим, но не могли отпустить, не могли перестать чувствовать, даже зная цену.       — Пойдёмте, — прошептал наконец Ланда, когда слёзы иссякли, и остались только красные глаза и мокрые щёки, — Не надо здесь. Кто-то может увидеть. Пойдёмте ко мне. Пожалуйста. Марго подняла голову, посмотрела на него, и увидела, что в глазах его была мольба, почти отчаянная просьба. Она кивнула, не в силах отказать, потому что сама хотела этого, хотела побыть с ним, не думая о войне, о долге, о том, что будет завтра. Квартира Ланды была такой же, как в прошлый раз, когда Марго здесь была. Гостиная с камином, столовая, спальня за закрытой дверью. Но атмосфера была другой, более тяжёлой, наполненной тем напряжением, которое бывает перед грозой, когда воздух электризован и ждёт разрядки. Ланда снял плащ, повесил на вешалку, и движения его были медленными, как будто он тоже чувствовал это напряжение, эту близость к чему-то неизбежному.       — Вина? — спросил он, доставая бутылку из шкафа.       — Да. Пожалуйста. Он налил два бокала, протянул один ей. Они стояли в гостиной, держа бокалы, и не пили, просто смотрели друг на друга. И в тишине квартиры слышно было только тиканье часов на стене и далёкие звуки города за окном.       — Я не должен был приводить вас сюда, — сказал Ланда наконец, ставя бокал на стол, не попробовав, — Это неправильно. Это нарушает все границы, все правила. Но я не мог... не мог отпустить вас. Не сегодня. Не когда увидел, как вы плачете. Не когда понял, что, возможно, это последний раз, когда мы можем быть просто... просто двумя людьми. Не офицером и подозреваемой. Просто мужчиной и женщиной. Марго тоже поставила бокал, подошла к нему ближе, так, что она видела каждую морщинку на его лице, каждую сетлую ресницу. Подняла руку, коснулась его щеки, и прикосновение это было нежным, почти благоговейным, как прикасаются к чему-то драгоценному, что вот-вот потеряешь навсегда.       — Я люблю вас, — прошептала она, и слова эти вырвались сами, без разрешения разума, прямо из сердца, которое больше не могло молчать, — Знаю, что не должна. Знаю, что это безумие. Что это предательство всего, всех. Но я люблю вас. И это правда. Единственная правда в океане лжи, которой была моя жизнь все эти годы. Ланда закрыл глаза, и лицо его исказилось, как будто эти слова причинили физическую боль:       — Я тоже люблю вас. И это разрывает меня изнутри. Потому что любить врага — это предательство. Любить женщину, которую, возможно, придётся убить. Это мучение, худшее, чем любые физические пытки.       — Тогда давайте забудем, — Марго наклонилась ближе, и губы её были в миллиметре от его губ, — Хотя бы на сегодня. Хотя бы на несколько часов. Давайте забудем, кто мы. Что нас разделяет. Что будет завтра. Давайте будем просто двумя людьми, которые любят друг друга. Можно?       — Можно, — прошептал Ланда, губы его коснулись её губ, и поцелуй этот был не страстным, не жадным, а нежным, медленным, полным той боли и той любви, которые не помещались в словах, которые можно было выразить только так, через прикосновение, через близость, через слияние двух тел, двух душ, которые знали, что это первый и последний раз, что больше такого не будет, что это прощание, растянутое на несколько часов. Они дошли до спальни, держась за руки, как подростки, впервые идущие на что-то запретное, и когда дверь закрылась за ними, отрезав остальной мир, Марго почувствовала, как что-то внутри расслабляется, отпускает, как будто здесь, в этой комнате, можно было на время перестать бояться, перестать лгать, быть просто собой. Ланда стоял у окна, спиной к ней, плечи его были напряжены, и Марго видела, что он тоже борется с собой, с сомнениями, с пониманием того, что то, что они собираются сделать, изменит всё, сделает невозможным возвращение к тому, что было раньше, к той игре в охотника и жертву, которую они вели месяцы. Она подошла, встала за его спиной, обняла, прижалась, и почувствовала, как он вздрагивает от прикосновения, как напряжение в его теле усиливается, а потом вдруг спадает. Он оборачивается, берёт её лицо в ладони и смотрит так, как будто хочет запомнить каждую черту, каждую мелочь, каждую деталь, чтобы потом, когда всё закончится, иметь хоть что-то, за что можно зацепиться в воспоминаниях.       — Вы уверены? — спрашивает он тихо, и голос дрожит, — Уверены, что хотите этого? Потому что если мы... если это произойдёт... я не смогу отпустить. Не смогу сделать то, что должен. Понимаете? Это будет окончательным предательством долга. Окончательным. И обратного пути не будет.       — Я знаю, — Марго целует его снова, и в поцелуе этом отчаяние, нежность, любовь, страх, — И всё равно хочу. Хочу хоть раз в жизни быть честной. Быть просто женщиной, которая любит мужчину. Даже если это всего на несколько часов. Даже если завтра всё рухнет. И тогда он больше не сдерживается. Одежда падает на пол. Медленно, без спешки, каждая пуговица расстёгивается с осторожностью, как будто они боятся спугнуть момент, разрушить хрупкую иллюзию того, что время остановилось, что мир за окном перестал существовать, что есть только они двое, только эта комната, только эти несколько часов. Марго видит его тело впервые. Шрамы на плече, на боку, следы ранений, полученных на той войне, которая сделала их врагами, и она целует эти шрамы, один за другим, как будто может поцелуями стереть прошлое, изменить историю, сделать так, чтобы они встретились в другое время, в другом месте, где не было бы войны, не было бы границ между своими и чужими. Ланда целует её плечи, ключицы, шею, и губы его оставляют горячие следы на коже, прикосновения его полны такой нежности, такого благоговения, как будто он прикасается к чему-то священному, чему-то, что нельзя осквернить грубостью или спешкой. Они ложатся на кровать, простыни белые, прохладные, и контраст между холодом ткани и теплом их тел делает каждое прикосновение острее, ярче. И Марго чувствует, как сердце бьётся так быстро, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, дыхание сбивается, по телу пробегают волны, не только от физических ощущений, но и от эмоций, которые захлёстывают, грозят утопить в себе.       — Как же так получилось? — шепчет Ланда, и голос его хрипловатый, ломающийся, — Как я влюбился во врага? Как дошёл до того, что долг, присяга, всё, чему служил, — всё это стало неважным по сравнению с тем, что чувствую к вам?       — Не знаю, — Марго целует его, слёзы снова текут по щекам, падают на подушку, — Не знаю, как это случилось. Но случилось. И теперь мы здесь. И у нас есть только сейчас. Только эта ночь. Завтра... завтра может не быть.       — Тогда пусть сейчас длится вечно. Но вечность не бывает в реальном мире. Бывает только краткий миг, который кажется вечностью, пока длится, а потом заканчивается, и остаются только воспоминания. Каждое движение полно смысла, каждое прикосновение говорит то, что невозможно выразить словами, и это не страсть, не похоть, не физическое желание, хотя всё это тоже есть, а что-то большее, что-то, что выходит за рамки физического. Это слияние двух душ, двух одиночеств, которые на короткое время перестают быть одинокими, находят друг в друге то, что искали всю жизнь и никогда не думали найти. Марго плачет всё время. Тихо, почти беззвучно, и слёзы эти не от боли, а от переполняющих чувств, от осознания того, что вот оно, счастье, настоящее, полное, безоговорочное, и оно здесь, сейчас, в объятиях человека, которого она любит, и одновременно это счастье мимолётное, обречённое, потому что завтра всё вернётся, война, долг, необходимость снова надеть маски и продолжить игру, которая закончится только смертью. Первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в серо-розовые тона, и город за окном просыпается, начинается новый день, и с ним возвращается реальность, жестокая, беспощадная реальность, которую нельзя больше игнорировать. Марго проснулась первой. Лежала на боку, прижавшись спиной к Ланде, и его рука обнимала её, тяжёлая, тёплая. Она чувствовала его дыхание на своём затылке, ровное, спокойное, дыхание спящего человека, и не хотела двигаться, не хотела разрушать этот момент, этот последний момент покоя перед бурей. Но двигаться пришлось, потому что часы показывали половину седьмого, скоро нужно было уходить, возвращаться в реальность, надевать маски, продолжать игру. Она осторожно высвободилась из объятий, встала, начала одеваться, каждое движение было болезненным, как будто надевая одежду, она снова становилась Марго Новак, секретаршей с поддельной биографией, агентом, которому осталось жить считанные дни или недели. Ланда проснулся, когда она застёгивала последнюю пуговицу на платье.       — Останьтесь, — сказал он хрипло, голос был сонным, но в нём слышалась мольба, — Хоть ещё немного. Пожалуйста. Марго подошла, села на край кровати, взяла его руку в свою:       — Не могу. Если не вернусь домой, не появлюсь на работе, это вызовет вопросы. Подозрения. Я не могу дать вам ещё один повод для ареста.       — К чёрту подозрения, — Ланда сел, простыня упала, обнажая торс, и Марго видела те же шрамы, которые целовала ночью, — К чёрту всё. Останьтесь. Мы уедем. Сейчас. Из Парижа. Из Франции. В Швейцарию. Я знаю людей, которые помогут. Документы. Деньги. Всё устрою. Мы начнём новую жизнь. Под новыми именами. И война нас не найдёт. Это было безумие. Красивое, невозможное безумие.       — А твоя присяга? Твой долг? — Марго смотрела на него, слёзы снова наполняли глаза, — Ты штандартенфюрер СС. Офицер. Если исчезнешь, тебя объявят дезертиром. Будут охотиться. Найдут. И тогда расстреляют не только тебя, но и меня. И всё будет зря.       — Пусть, — в голосе его было отчаяние, — Пусть охотятся. Пусть находят. Но хоть несколько месяцев, несколько недель мы будем вместе. Разве это не лучше, чем то, что ждёт нас здесь? То, что ждёт, если останемся? Марго наклонилась, поцеловала его, долго, нежно, прощальным поцелуем:       — Это был бы побег от реальности. Но реальность всё равно догонит. Всегда догоняет. А я не хочу, чтобы ты стал дезертиром из-за меня. Не хочу, чтобы ты предал всё, во что верил, всё, чему служил. Потому что если это случится, ты будешь ненавидеть меня. Может, не сразу. Может, через год. Но будешь. Будешь винить меня за то, что разрушила твою жизнь. И эта ненависть убьёт любовь. А я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Ланда смотрел на неё, понимая, что она права, но не желая принимать эту правоту, желая схватить, удержать, не отпускать. И не имея возможности это сделать.       — Если уйдёте, — сказал он медленно, холодным, официальным голосом офицера, который даёт показания, — Я продолжу расследование. Найду доказательства. Арестую. Это моя работа. Мой долг. И после того, что было этой ночью, этот долг стал ещё тяжелее. Понимаете?       — Понимаю.       — Тогда почему уходите? Почему не бежите, пока я даю шанс?       — Потому что у меня тоже есть долг, — Марго встала, взяла сумочку, — Я не могу оставить то, что начала. Не могу предать тех, кто мне доверял. Не могу бежать, спасая свою жизнь, и знать, что из-за этого умрут другие. Это... это тоже предательство. Слова эти прозвучали как признание, косвенное, непрямое, но Ланда услышал, понял, что она только что сказала «я не могу предать тех, кто мне доверял», а не «я не знаю, о чём вы», и в глазах его мелькнула боль, ярость, отчаяние. Всё сразу.       — Значит, это правда, — прошептал он, — Вы действительно... вы шпионка. Работаете на врага. Всё это время лгали мне. Всё было ложью.       — Не всё, — Марго остановилась у двери, оглянулась, — Чувства были настоящими. Любовь была настоящей. Это единственная правда, которую я могу вам дать. И я надеюсь, что когда... когда придёт время... вы вспомните это. Вспомните, что я любила вас. Несмотря ни на что. Она вышла, закрыла дверь, и только на лестнице позволила себе рухнуть на ступеньки, зарыдать, потому что только что оставила позади единственного человека, которого любила, оставила его с той болью, с тем пониманием, которое убьёт его медленнее, чем любая пуля. А в квартире Ланда сидел на кровати, которая ещё хранила тепло её тела, запах её волос, и смотрел на дверь, через которую она ушла, внутри было пусто, холодно, как будто что-то важное, что-то живое вырвали из груди и оставили зияющую рану, которая никогда не заживёт. Ланда встал, оделся, и каждое движение было механическим, автоматическим, тело функционировало по привычке, а разум был где-то далеко, в том месте, где боль была такой сильной, что становилась почти физической. Он пошёл на работу, и по дороге принял решение. Охота закончилась. Игра окончена. Теперь остаётся только финал.