Пролог

Ветер, швырявший мокрый снег в стекло машины, был единственным звуком, заполнявшим салон. Нет, был еще равномерный шум мотора грузовика отца и тихое, едва слышное дыхание Беллы на пассажирском сиденье. Джейн сидела сзади, прижавшись лбом к холодному окну, и смотрела, как мимо проплывают бесконечные, утопающие в тумане и хвое, леса штата Вашингтон. Подержанный «Шевроле» Чарли пахнул старым кожаным сиденьем, кофе и чем-то неуловимо полицейским – оружием и порядком. Она закрыла глаза. Не здесь. Не сейчас. Пусть это будет сон, долгий, мучительный сон. Но нет. Каждое утро в течение последних двух недель она просыпалась в одной и той же комнате, в одном и том же теле. Теле семнадцатилетней Джейн Свон, дочери Чарли Свона и близнеца Беллы. Той самой Беллы. И это был самый отвратительный, самый жестокий фокус вселенной, в который она могла угодить. В ее настоящей жизни ей было двадцать пять, звали ее Роза, и у нее была своя квартира, работа графическим дизайнером, заботливые, хоть и вечно волнующиеся родители и кот по кличке Бублик. Вечер 5 ноября был таким же, как всегда. Она закончила проект, натянула темно-синюю парку и пошла прогуляться до круглосуточного магазина за шоколадом. Помнила яркие огни фонарей, отражающиеся в лужах после дождя. Помнила, как подумала, что надо бы перечитать «Сумерки» – нахлынула ностальгия по подростковому возрасту. Помнила скрип тормозов, резкий, пронзительный, идущий как будто из другого измерения. Потом – удар. Сначала тело пронзила острая боль, вместе с ней ошеломляющее чувство полета и падения одновременно. Еще некоторое время в округе не затихали звуки сирен, незнакомые голоса, а затем темнота. А потом – пробуждение. Но не в больнице. Не под звенящей тишиной и стерильным запахом больничной палаты. Она проснулась в незнакомой, пахнущей пылью и деревом комнате, в узкой кровати. Голова раскалывалась, тело было чужим, слишком легким, слишком… юным. Первым делом она увидела рядом на тумбочке записную книжку, вероятно дневник. Потом – отражение в зеркале на комоде: длинные темно-каштановые волосы, спутанные после сна, слишком большие карие глаза, полные паники. Это было она, но еще совершенно ребенок - семнадцать лет, время, которое она давно переросла.  Первые дни были адом тишины и наблюдения. Она узнала мать – Рене, такую же  ветреную и веселею болтушку  как в книге. Она узнала Беллу – свою, как оказалось, «сестру»- двойняшку: они были совершенно не похожи друг на друга, но понять что они сестры, особого труда не занимало. У Беллы волосы были чуть темнее, движения более угловатые, а взгляд – более глубокий и задумчивый. И она была… настоящей. Живой. Она говорила с Джейн тихим, заботливым голосом, спрашивала, как она себя чувствует после «того падения с лестницы» (история, которую Джейн с грехом пополам выудила из обрывков детской памяти этого тела), приносила ей чай. Джейн молчала. Она боялась открыть рот и выдать себя бессвязным бредом или вопросами вроде «какой сейчас год?». Она училась быть Джейн Свон, вылавливая воспоминания, как обрывки старой пленки: ссоры родителей, переезд матери Рене в Феникс, счастливое, беззаботное детство в Форксе до развода, редкие визиты к отцу, учебу в школе в Фениксе… и недавнее решение Беллы вернуться к Чарли, чтобы дать матери возможность путешествовать с новым мужем. И ее, Джейн, решение поехать с сестрой. Почему? Эта память была смутной. Что-то о желании начать все с чистого листа, о чувстве, что она вечно в тени более решительной Беллы. Ирония была горькой. Теперь она сама была тенью в чужой жизни. Больше всего она тосковала по простым вещам. По запаху маминых котлет, по папиным шуткам за ужином, по двум младшим  братьям - Давиду, который младше ее всего на пару лет,  и самому младшему, Эдику,  которому только недавно стукнуло семь. По своему миру, где вампиры были выдумкой, а не потенциальными одноклассниками. Мысли о том, что она никогда их не увидит, сжимали горло ледяным комом, от которого хотелось кричать. Но она не могла. Она должна была молчать, держать все в себе, быть тихой, незаметной Джейн Свон, которая просто приехала с сестрой в дождливый Форкс. - Осторожно на повороте, – тихо сказал Чарли, и автомобиль плавно зашел на вираж. Белла обернулась, встревоженная долгим молчанием сестры. – Ты в порядке, Джейн? Не укачало? Ее голос был полон искренней заботы. Это ранило больше всего. – Все в порядке, – выдавила Джейн, заставляя уголки губ приподняться в подобие улыбки и стараясь привыкнуть к новому имени. – Просто думаю о школе. О завтрашнем дне. – Не переживай, – сказала Белла, и в ее глазах мелькнуло понимание. – Я тоже немного нервничаю. Но мы же вместе. Вместе. Да. Судя по всему, Белла была очень близка с сестрой, но она не знала, что ее настоящая сестра, возможно, исчезла навсегда, а вместо нее в машине едет чужачка, запертая в ее теле. Джейн вновь стало очень жаль Беллу, она заслуживала знать правду. А завтра… Завтра начнется реальность, которая ей известна как сюжет книги. И эта реальность включала в себя семью Калленов. Она молилась (хотя никогда не была религиозной), чтобы все шло по задуманному сюжету. Чтобы Эдвард Каллен был так же очарован Беллой, чтобы его семья держалась особняком, чтобы все шло своим чередом, а она, Роза, просто пройдет этот год стороной, тихо и незаметно пережидая бурю. Может быть, если она ни во что не вмешается, вселенная смилостивится и отправит ее домой.  Грузовик свернул на знакомую улицу. Дом Чарли – уютный, неказистый деревянный дом, который она знала по фильмам, – предстал перед ними. Он казался и знакомым, и абсолютно чужим одновременно. – Приехали, – объявил Чарли, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. Джейн взяла свою небольшую сумку и вышла на холодный, влажный воздух. Он обжег легкие свежестью и запахом сосен. Это был запах Форкса. Запах начала истории, в которой ей не было места, но в которую она теперь была вписана против своей воли. Она посмотрела на Беллу, которая неуклюже вылезала из машины, и на Чарли, который уже нес их чемоданы к крыльцу. Она должна играть свою роль. День за днем. И первый день в новой школе начнется завтра. Мысли о будущем она отложила в самый дальний угол сознания, стараясь не думать ни о чем, кроме того, что видела перед собой: деревянные ступеньки, желтый свет в окне, и сестру, которая ждала ее, чтобы войти внутрь. «Просто продержись, – прошептала она себе в уме, на чистом русском, своем родном языке, о котором, судя по всему, придется забыть. – Просто переживи завтра». Но где-то в глубине души, в том месте, где еще теплилась надежда ее настоящего «я», шевелился страх. В мире «Сумерек» ничто не идет по плану.