Часть 3.

Третья неделя в Форксе принесла с собой не только привычный дождь, но и первые призраки распорядка. Джейн уже не терялась в коридорах, знала, что по вторникам после испанского будет долгая и нудная астрономия в кабинете с разболтанными телескопами, а по четвергам — обязательная физкультура в сыром, пахнущем потом и старым деревом спортзале, где Джонатан Каллен никогда не появлялся, если не считать тех редких дней, когда стояла ясная погода и занятия переносили на улицу. Дом тоже постепенно переставал быть просто декорацией. Джейн, помня о доброте Чарли, начала понемногу втягиваться в домашние дела. Она научилась управляться со старой стиральной машиной, которая гремела, как танк, но честно выполняла свою работу. По вечерам она иногда готовила ужин — ничего сложного, пасту или омлет, но Чарли принимал эти попытки с такой трогательной благодарностью, что ей становилось и тепло, и неловко одновременно. — Твоя мама, Рене, никогда не была большим кулинаром, — как-то раз заметил он, с аппетитом уплетая её довольно средние спагетти карбонара. — Но она делала лучшие шоколадные кексы в Аризоне. Ты, случайно, рецепт не помнишь? Джейн покачала головой, чувствуя укол вины. Она не помнила. Она не знала Рене. И это очередное напоминание о пропасти между ней и настоящей жизнью Джейн Свон заставило её в тот же вечер достать с антресолей старый, потрёпанный блокнот в твёрдом переплёте. На первой странице детским почерком было выведено: «Мои секреты. Вход воспрещён!». Она аккуратно оторвала её. На чистом листе она вывела по-русски, крупными, давящими на буквы буквами: «Я — РОЗА. Это не сон». И начала писать. Сначала скупые факты: дату своего «пробуждения», имена родителей в прошлой жизни, адрес квартиры, кличку кота. Потом пошли детали: запах кофе в её любимой кружке, звук клавиатуры под пальцами поздно ночью, ощущение карандаша в руке, когда она делала эскиз. Она записывала всё, что боялась забыть. Каждая страница была попыткой пришвартоваться к ускользающему берегу собственной памяти. Дневник стал её тайным якорем в этом море чуждости. С Беллой они находили общий язык в тишине и маленьких, бытовых ритуалах. Белла часто читала, сидя в гостиной, а Джейн, забравшись в кресло напротив, рисовала. Она начала с простых набросков — интерьера комнаты, вида из окна, спящего Чарли в кресле перед телевизором. Белла иногда поднимала глаза и молча наблюдала за движением её карандаша. — Ты видишь всё немного… угловатым, — сказала она как-то вечером, глядя на портрет Чарли, где его обычно мягкие черты были подчёркнуты резкими тенями. — Так я вижу, — пожала плечами Джейн. — Город здесь какой-то угловатый, — хотела бы она сказать «мир», но это было невозможно. — Даже дождь падает не каплями, а какими-то острыми струйками. Белла кивнула, будто это было глубокомысленное наблюдение, и вернулась к своей книге. Но через несколько дней она принесла Джейн пачку дорогой бумаги для акварели, которую заказала через интернет. — На, — сказала она просто. — Говорят, на этой лучше. Джейн была тронута до глубины души. Они почти не говорили о важном, но эти жесты значили больше слов. В школе её жизнь тоже обретала первые, хрупкие социальные контуры. Она подружилась с Анджелой Вебер — тихой, умной девушкой, с которой было приятно молчать за обедом или делать вместе проект по биологии. Эрика Йорки она терпела за его беззлобное чудачество, а Майка Ньютона — за его наивную, почти щенячью преданность Белле. Джессику Стэнли она училась мягко, но твёрдо отшивать, что, кажется, только подогревало интерес болтушки к «загадочной новенькой». Однажды после уроков, когда Джейн задержалась в библиотеке, к её столику подошёл сам Майк. — Привет, Джейн. Слушай, мы с ребятами в субботу собираемся в «Динере» на вечер кино. Старые ужастики, попкорн, всё дела. Белла сказала, что не хочет, но… может, ты? — Он выглядел одновременно надеющимся и слегка испуганным своим поступком. Джейн, польщённая, но не желавшая ввязываться в подростковые тусовки, вежливо отказалась, сославшись на планы с отцом. Майк кивнул, явно разочарованный, но не стал настаивать. Это небольшое взаимодействие показало ей, что она перестала быть просто «той сестрой Беллы». Она стала собой. Пусть и не той, кем была раньше. А ещё иногда приезжали гости. В одну из суббот на пороге появился Билли Блэк в инвалидной коляске, управляемой его сыном Джейкобом — высоким, долговязым парнем с тёплыми карими глазами и широкой, открытой улыбкой. Джейкоб явно обрадовался встрече с Беллой, и они сразу погрузились в воспоминания о детстве. Джейн наблюдала за ними со стороны, с интересом и лёгкой грустью. Джейкоб был таким… живым. Настоящим. И в нём не было той леденящей, сверхъестественной красоты, которая исходила от Калленов. Он был простым, человечным и добрым. — Так ты и есть вторая Свон? — обратился к ней Джейкоб, когда они все сидели на кухне, попивая чай. — Белла говорила, вы не очень похожи. — Да, нам часто это говорят, — улыбнулась Джейн. — Зато у вас одинаково хмурый вид, когда думаете, — засмеялся Джейкоб. — Прямо как Чарли, когда ему отчёты сдают. Все рассмеялись, и в этот момент Джейн почувствовала себя частью чего-то нормального, тёплого и земного. Но вечером, когда гости уехали, её ждало иное. Ночью ей приснился сон. Она стояла на краю тёмного леса, а перед ней висела огромная, сложная паутина, сотканная из серебристых нитей. Она знала, что должна пройти через неё, но боялась порвать нити. Вдруг из темноты вышла Розали Каллен, её лицо было искажено холодной яростью. Она протянула руку, и паутина начала рваться, нити свистели, как рассекаемый воздух. Одна из них, ярко-алая, потянулась из груди Джейн куда-то вдаль, за пределы леса. Розали схватила её и дёрнула. Боль была не физической, а душевной, леденящей, как будто у неё вырывали кусок памяти. Она закричала и проснулась, сердце колотилось, а по щекам текли настоящие слёзы. Она сидела, обхватив себя руками, и долго не могла успокоиться. Паутина. Нить. Розали. Сон был слишком символичным, чтобы быть просто игрой подсознания. После этого сна её настороженность по отношению к семье Калленов, особенно к Розали, возросла. На уроках она ловила на себе её тяжёлые, неодобрительные взгляды и старалась не встречаться с ней глазами. А с Джонатаном… с Джонатаном всё было сложно и просто одновременно. На уроках литературы, где они теперь разбирали «Убить пересмешника», он вёл себя не как книжный мудрец, а как обычный парень с чувством юмора. Когда миссис Райли завела разговор о моральной стойкости Аттикуса Финча, Джонатан, глядя в окно на привычный ливень, тихо пробормотал: — Хороший мужик. Хотя, если бы он жил здесь, в Форксе, вся его карьера свелась бы к разборкам из-за спиливания чужой сосны или кражи дров. Не так героически, зато реалистично. Джейн не удержалась, чтобы не фыркнуть. — Зато был бы свой, местный герой. «Адвокат, который не дал старику Питерсону отсудить у старика Джонсона два полена». — И вошёл бы в историю городка, — парировал Джонатан с лёгкой ухмылкой. — Его портрет висел бы в мэрии рядом с чучелом лосося. Они обменялись быстрыми, почти дружескими взглядами. Он шутил. Просто шутил. И в этих шутках не было ни высокомерия, ни намёка на его истинную природу. На истории, обсуждая Великую депрессию, он как-то заметил вполголоса: — Самое интересное, что люди тогда научились делать кучу вещей из ничего. Из консервных банок, из старых покрышек. Сейчас, если сломается телефон, большинство почувствует себя беспомощными пещерными людьми. — Прогресс, — вздохнула Джейн, дорисовывая на полях тетради завиток. — Прогресс — это когда ты можешь сделать и то, и другое, — поправил он. — А не когда разучился одним и не научился другому. Он говорил это с такой спокойной уверенностью, будто сам помнил те времена. И, возможно, помнил. После того, как она отказалась от похода в кино с Майком, она встретила Джонатана у выхода из школы. Он как раз выходил, засунув руки в карманы джинсов. — Слышал, тебя приглашали на культпоход в «Динер», — сказал он без предисловий. — И ты отказалась. Мудро. — А почему мудро? — насторожилась Джейн. — Потому что Майк Ньютон в роли ведущего вечера ужасов — это как медведь в посудной лавке. Он искренне пытается, но в итоге всё разобьёт, громко хохоча. Если, конечно, не заснёт первым на пятнадцатой минуте. Она рассмеялась, не сдержавшись. Это было настолько точно. — А ты что, ходил? — Нет. Но я наблюдал. Со стороны это выглядит… поучительно, — он пожал плечами. — Ладно, не буду отвлекать. Увидимся. И он ушёл, оставив её с лёгкой, странной улыбкой на лице. Он не пытался её очаровать или напугать. Он просто… общался. Как обычный человек. И это было самым большим сюрпризом из всех. --- Поездка в Порт-Анджелес была назначена на субботу. Джессика, сияя от предвкушения, обзвонила всех ещё в четверг, уточняя время и место встречи. План был простой: миссис Стэнли отвозит их в город, они гуляют несколько часов, потом встречаются в кафе и едут обратно. Джейн согласилась с лёгким сердцем — ей нужны были краски, и, кроме того, она помнила из книг, что этот день станет поворотным. Эдвард спасёт Беллу. Канон должен был исполниться. Она знала это. Знала ещё до того, как села в огромный внедорожник миссис Стэнли рядом с Беллой. Знала, когда они ехали вдоль побережья, глядя на серые волны, бьющиеся о скалы. Знала, когда Джессика тараторила о магазинах, а Анджела тихо улыбалась. Она знала всё наперёд. И эта уверенность, смешанная с тревогой, грызла её изнутри. В городе они разделились. Джессика и Анджела пошли в торговый центр за платьями, а Белла, пробормотав что-то про книжный магазин, свернула в другую сторону. Джейн, сделав вид, что ищет художественную лавку, на самом деле следила за сестрой краем глаза. Она знала, что Белла пойдёт в какой-то старый квартал, где её окружат мужчины. И что Эдвард Каллен будет там, невидимый, но готовый вмешаться. Джейн нашла свой магазин, купила краски, холсты, кисти и разбавитель, стараясь не торопиться. Она перебирала тюбики, вдыхала запах масла и пигмента, но мысли её были далеко. Она понимала, что должна дать событиям идти своим чередом. Если она вмешается, канон нарушится. А если канон нарушится, что тогда? Она потеряет единственную ниточку, связывающую её с предсказуемостью этого мира? Сможет ли она вернуться домой, если изменит ход истории? Но когда часы показали, что Белла уже должна была отправиться в тот злополучный переулок, Джейн не выдержала. Она бросила коробку с красками в пакет и выбежала на улицу. Она не знала точно, где находится тот самый переулок, но шла наугад, сворачивая в подозрительные, тёмные улочки. Сердце колотилось, в ушах стучала кровь. — Белла! — крикнула она, увидев знакомый силуэт на противоположной стороне улицы. — Белла, стой! Белла обернулась, удивлённая и слегка встревоженная. — Джейн? Ты чего? Мы же договорились встретиться в кафе через час. — Не ходи туда, — выпалила Джейн, подбегая. — Давай лучше вернёмся вместе. Здесь какие-то странные районы, я слышала… — Я просто хотела посмотреть на старые дома, — Белла пожала плечами. — Здесь же ничего страшного. Она повернулась и сделала шаг в узкий, тёмный переулок между двумя заброшенными зданиями. Джейн, ругая себя за слабохарактерность, пошла за ней. — Белла, пожалуйста, давай… — Эй, девочки, не торопитесь. Куда вы так спешите? Голос прозвучал из темноты переулка, маслянистый и вкрадчивый, как будто его обладатель привык, что ему уступают дорогу. Джейн замерла, её рука всё ещё сжимала запястье Беллы. Они успели свернуть в узкий проход между старыми складами на Берч-стрит, надеясь срезать путь к набережной, но теперь поняли, что это была ошибка. Перед ними, преграждая выход на противоположную сторону, стояли трое. Сзади, откуда они пришли, тоже кто-то появился — четвёртый, невысокий, коренастый, с бритой головой и цепочкой, свисающей из кармана джинсов. Ловушка. — Пропустите, — сказала Белла, и её голос был ровным, но Джейн чувствовала, как дрожит рука сестры. — Нам нужно идти. — Без паники, дамы, — ухмыльнулся тот, что стоял впереди всех, высокий и тощий, с длинными сальными волосами и редкими зубами. — Мы хотим лишь познакомиться. Вы же тут новенькие? Мы таких не видели. Из города, да? Любите приключения? — Мы любим полицию, — отрезала Джейн, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И громкие звуки. Я сейчас закричу, и сбежится полквартала. — Кричи, — лениво протянул коренастый сзади. — Здесь никто не услышит. Склады пустуют, хозяева — за городом. А мы — хозяева здесь. Он сделал шаг вперёд, и Белла инстинктивно отшатнулась назад, прижимаясь к стене. Джейн встала перед ней, заслоняя собой, хотя её колени подкашивались от страха. Пакет с красками, который она всё ещё сжимала, казался жалким оружием. В голове билась одна мысль: «Эдвард, где ты? Ты должен быть здесь. По книге. Ты должен…». Тощий шагнул ближе, протянул руку к её лицу. Джейн отпрянула, ударившись спиной о кирпичную стену. Сердце колотилось где-то в горле. Белла вцепилась в её куртку сзади. — Какие красивые, — просипел тощий. — Обе. Как куколки. Может, поговорим по-хорошему? Без полиции? Мы же цивилизованные люди. — Ты похож на цивилизованного, как мой ботинок, — выплюнула Джейн, и в этот момент раздался звук. Из-за угла, перекрывая единственный выход, вылетел серебристый «Вольво». Машина встала так, что её дверь оказалась в трёх шагах от группы. Эдвард Каллен был бледен, как мел, его глаза горели таким холодным, леденящим огнём, что лысый, который стоял ближе всех, инстинктивно попятился. Но Джейн смотрела не на него.  Джонатан. Его лицо не было спокойным. Оно было искажено яростью — такой глубокой, такой древней, что на секунду Джейн перестала дышать. Его золотистые глаза потемнели, стали почти чёрными, челюсти сжаты, каждый мускул на лице напряжён. Через мгновение он оказался рядом с сестрами. Она почувствовала исходящий от него холод, но в этом холоде была не угроза, а защита.  — Ты в порядке? — спросил он, и его голос был хриплым, срывающимся. Он смотрел не на тех мужчин, а только на неё, сканируя взглядом, проверяя, нет ли ран, ссадин, синяков. Его рука легла на её плечо — тяжело, собственнически, но осторожно. Джейн кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Убери от неё руки, — прошипел лысый, делая шаг вперёд.  Джонатан медленно повернул голову. И в этом повороте было столько сдерживаемой, клокочущей силы, что лысый замер на полпути. Джонатан не сказал ни слова, лишь посмотрел на него - лысый побледнел, его глаза расширились, и он отступил назад, споткнувшись о собственные ноги. — У вас есть ровно три секунды, чтобы исчезнуть, — сказал Эдвард, и его голос прозвучал как приговор. Тощий попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Татуированный уже бежал, не оглядываясь. Лысый, наконец, очнулся и рванул за ними. Через несколько секунд переулок опустел, только звук удаляющихся шагов эхом отскакивал от стен. — Они ушли, — тихо сказала Джейн. Джонатан медленно перевёл на неё глаза. Ярость в них постепенно утихала, но в глубине ещё тлело что-то тёмное, невысказанное. — Ещё секунда, — сказал он глухо, — и я бы… Он не закончил. Сжал зубы, отвернулся и сделал шаг назад, давая ей пространство. Эдвард уже стоял рядом с Беллой, которая, казалось, окаменела от страха, прижавшись к стене. Он что-то говорил ей тихим, успокаивающим голосом, но Белла не отвечала, только смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Нам нужно убираться отсюда, — сказал Эдвард, бросая взгляд на Джонатана. — Сейчас же. — Мы должны были встретиться с подругами, — наконец выдавила Белла, её голос дрожал. — В кафе. На набережной. — Мы вас отвезём, — сказал Эдвард, открывая заднюю дверцу «Вольво». — Садитесь. Дорога до кафе прошла в гнетущем молчании. Эдвард вёл машину, не глядя на пассажирок. Джонатан сидел на переднем пассажирском сиденье, уставившись в окно, но Джейн видела, как его пальцы сжимают подлокотник с такой силой, что, казалось, вот-вот оставят вмятины. Белла и Джейн сидели на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к другу, как будто боялись, что их разлучат. Всю дорогу Джейн старалась не думать: помнила, что Эдвард может читать мысли, и сейчас, в этом замкнутом пространстве, это было смертельно опасно. Она не могла позволить ему услышать что-то о своём знании, о прошлой жизни, о том, что она — не та, за кого себя выдаёт. Поэтому она начала петь в голове. Гимн Советского Союза. Слова она помнила смутно, но мелодию — отлично. Она прокручивала её снова и снова, как заезженную пластинку, стараясь не думать ни о чём другом. «Союз нерушимый республик свободных…» — мысленно тянула она, чувствуя, как напряжение в груди понемногу спадает. Иногда она сбивалась, и в голову лезли обрывки: «Джонатан здесь. Почему? В книге его нет. Он не должен был приезжать, это полностью ломает канон. Белла в порядке, слава богу, всё обошлось. Но почему они оба?». Тогда она снова возвращалась к гимну. Или к «Катюше». Или к чему-нибудь ещё, что могло заглушить панику. Она чувствовала, как взгляд Эдварда в зеркале заднего вида скользит по её лицу. Он пытался что-то уловить. Она видела, как его брови чуть приподнялись в недоумении, будто он натыкался на глухую стену там, где должны были быть мысли. Раз, другой, третий. Он явно слышал что-то странное, неразборчивое, но не мог понять, что именно. Его губы сжались в тонкую линию. Джонатан, сидевший впереди, тоже повернул голову и бросил на неё быстрый взгляд. В его глазах она прочитала странную смесь — понимание и предупреждение. Он знал. Знал, что она что-то скрывает. И, кажется, не собирался её выдавать. Когда «Вольво» подъехал к кафе, Джессика и Анджела уже стояли на крыльце, взволнованные и явно собиравшиеся их искать. Увидев девушек, выходящих из машины Калленов, они замерли с открытыми ртами. — О боже, — выдохнула Джессика, когда Белла и Джейн подошли к ним. — Вы… вы… — Они заблудились, — ровным голосом сказал Эдвард, выходя из машины. — Мы помогли найти дорогу. Джессика переводила взгляд с Эдварда на Джонатана, с Джонатана на Беллу и Джейн, и её лицо медленно расплывалось в хитрой, понимающей улыбке. — Ага, — протянула она многозначительно. — Ладно, мы, наверное, поедем. Мама уже заждалась. Анджела, пошли? Анджела кивнула, бросив на Джейн быстрый, вопросительный взгляд. Джессика, уже уходя, обернулась и подмигнула. Они ушли, оставив четверых стоять на крыльце кафе. Кафе оказалось уютным, полупустым заведением с видом на залив. Запах кофе и выпечки смешивался с солёным ветром, врывавшимся при открытии двери. Эдвард выбрал столик в углу — подальше от окон и любопытных глаз. — Садитесь, — сказал он, отодвигая стулья для Беллы и Джейн. — Вам нужно поесть. Вы, наверное, голодны. — Я не хочу есть, — сразу сказала Белла, садясь и скрещивая руки на груди. — Я тоже, — добавила Джейн, опускаясь на стул и ставя свой пакет с красками на пол. Эдвард и Джонатан сели напротив. Официантка — молодая девушка с рыжими волосами — подошла к столику и, увидев компанию, слегка замерла. Ещё бы. Двое невероятно красивых парней.  — Что будете заказывать? — спросила она, улыбаясь Эдварду. — Равиоли с грибами, — сказал он, даже не глядя в меню. — Две порции. И зелёный чай. Две чашки. — Я не буду есть, — повторила Белла, начиная злиться. — Будешь, — спокойно сказал Эдвард, и в его голосе послышались стальные нотки, не допускающие возражений. — Ты пережила стресс, организму нужны силы. Ты почти не ела сегодня. — Откуда ты знаешь, что я сегодня ела? — прищурилась Белла. Эдвард на секунду замер, поняв, что проговорился, на что Джонатан, сидевший рядом, чуть заметно улыбнулся уголком губ. Джейн неодобрительно покачала головой, глядя куда-то в окно.  — Я… предположил, — сказал Эдвард, восстанавливая равновесие. — Девушки часто не едят перед поездкой в город. Боятся поправиться. Это глупо. — Я не боюсь поправиться, — отрезала Белла. — Я просто не хочу. — А я просто настаиваю, — сказал Эдвард, и его золотистые глаза в упор посмотрели на неё. Между ними пробежала искра — не электрическая, а какая-то другая, неуловимая. Джейн видела это и внутренне застонала. Канон. Он шёл своим чередом, несмотря на её присутствие. Джонатан перевёл взгляд на Джейн. — А ты что молчишь? — спросил он. — Тоже будешь спорить? — Мне не о чем спорить, — сказала Джейн, глядя в окно. — Я сказала — не хочу есть. Всё. — Ты хочешь проблемы с желудком?  — парировал Джонатан, и в его голосе появилась та самая лёгкая, насмешливая интонация, которую она уже начинала узнавать. — Тебе придется перекусить, если не хочешь заработать себе гастрит. — Ты не мой отец, — буркнула Джейн. — И даже не брат. — Слава богу, — ухмыльнулся Джонатан. — С такой сестрой я бы поседел. Хотя… — он задумчиво посмотрел на неё, — учитывая обстоятельства, это вряд ли. Белла и Эдвард переглянулись. Шутка повисла в воздухе, не до конца понятая, но явно оставившая след.       Да он открыто насмехался над ней. В голову закралась страшная догадка: он все знает. Или догадывается. Джейн на пару секунд перестала дышать.  Принесли еду. Две тарелки с горячими равиоли, пар поднимался над ними, аппетитно пахло грибами и сливочным соусом. Эдвард подвинул тарелку к Белле. Джонатан — к Джейн. — Ешь, — сказал Эдвард, глядя на Беллу. — Пожалуйста. — Я не… — Белла, — его голос стал тише, почти умоляющим. — Ты должна. Ради меня. Ради себя. Просто попробуй. Она посмотрела на него. Задержала взгляд на несколько секунд. Потом медленно взяла вилку, наколола один равиоли и отправила в рот. — Видишь? — сказал Эдвард, и его лицо чуть расслабилось. — Не так страшно. — Вкусно, — признала Белла, жуя, хотя особого аппетита за ней не наблюдалось.  Джонатан смотрел на Джейн. Она сидела, сложив руки на груди, и не притрагивалась к тарелке. — Твоя очередь, — сказал он. — Нет. — Джейн. — Я сказала — нет. Он вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Знаешь, — начал он, и в его голосе появилась та самая, человеческая, почти дружеская нотка, — есть два типа людей. Те, кто после стресса заедает его пиццей и мороженым. И те, кто вообще не может смотреть на еду. Ты, видимо, из вторых. Но равиоли с грибами — это не еда. Это искусство. Ты же любишь искусство. Так что попробуй. Джейн невольно усмехнулась. — Ты серьёзно? Равиоли — это искусство? — Абсолютно, — кивнул он с совершенно серьёзным лицом. — Паста — это скульптура. Соус — это живопись. Грибы — это природа в чистом виде. А ты, как художник, обязана оценить. — Ты несёшь чушь, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней резкости. — Возможно, — согласился он. — Но чушь, которая тебя отвлекла. А теперь ешь. Она взяла вилку. Наколола один равиоли. Пожевала. Действительно, было вкусно. — Видишь? — сказал Джонатан, и на его губах появилась довольная, почти мальчишеская улыбка. — Я же говорил. — Не воображай, — буркнула она, прожёвывая. — Я просто проголодалась. Не из-за твоей лекции об искусстве. — Конечно, конечно, — он поднял руки в притворно-сдающемся жесте. — Всё совпадение. Эдвард, наблюдавший за ними, слегка нахмурился. Он перевёл взгляд на Беллу, которая доедала свои равиоли, и спросил тихо: — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — сказала Белла, отодвигая пустую тарелку. — Уже лучше. Спасибо. — Не за что, — ответил Эдвард, и в его голосе послышалась та же странная, напряжённая забота. Джейн, прожевав второй равиоли, отложила вилку и посмотрела на парней. — Ладно, — сказала она, решившись. — Вопрос. Как вы нас нашли? И что вы вообще делали в Порт-Анджелесе? Вы же не должны были здесь быть. Эдвард и Джонатан переглянулись. Короткий, быстрый взгляд, полный невысказанных слов. — Мы были проездом, — сказал Эдвард, и его голос звучал ровно, без запинки. — Карлайл попросил забрать кое-какие документы из архива. Мы возвращались и увидели Джейн у торгового центра. Нас удивило, что она одна в позднее время идет в неизвестном направлении, так еще и в чужом городе. Решили проверить, всё ли в порядке. — И совершенно случайно проследили за мной и оказались в нужном переулке в нужный момент? — Джейн подняла бровь. — Удачное совпадение. — Мы услышали ваши крики, — вставил Джонатан, и его тон был таким же спокойным, как у Эдварда. — Всё остальное ты знаешь. — Угу, — сказала Джейн, делая вид, что поверила. — Удобно. Белла, которая слушала этот разговор, вдруг спросила: — А почему вы вообще решили, что с нами что-то не так? Мы же просто гуляли по городу. Мало ли кто гуляет. Эдвард посмотрел на неё. Его лицо стало серьёзным. — Потому что вы свернули в небезопасный район. Потому что было поздно. Потому что я… — он запнулся, подбирая слова, — я чувствовал, что что-то не так. Интуиция. — Интуиция, — повторила Белла, и в её голосе послышалась лёгкая ирония. — У тебя хорошая интуиция. — Да, — коротко сказал Эдвард. — Очень. Наступила тишина. Джейн снова взялась за равиоли, понимая, что больше ничего не вытянет. Они врали профессионально — гладко, без запинки, с правильной интонацией. Но она-то знала правду. Эдвард читал мысли. Он следил за Беллой. Он знал, куда она идёт. А Джонатан… Джонатан был с ним. Почему? Зачем? Что он делал в этой машине? Она посмотрела на него. Он пил чай — нет, не пил, просто держал чашку в руках, делая вид. И смотрел на неё. В его глазах не было ответов. Только та же странная, терпеливая загадка, которая преследовала её с первого дня. — Ладно, — сказала она, отодвигая тарелку. — Допустим. Спасибо, что пришли на помощь. В следующий раз постараемся не попадать в такие переделки. — Постарайтесь, — сказал Эдвард, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти незаметная угроза. — Потому что в следующий раз нас может не оказаться рядом. — Мы будем осторожнее, — сказала Белла, и Джейн кивнула. Джонатан встал. — Тогда поехали. Отвезём вас домой. Чарли, наверное, уже волнуется. Они вышли из кафе. Дождь уже кончился, но воздух был влажным и холодным. Джейн села в машину, сжимая в руках пакет с красками. Всю обратную дорогу она снова пела в голове — теперь уже просто чтобы не думать. Она чувствовала взгляд Эдварда в зеркале заднего вида и спиной — внимание Джонатана. Два хищника. Два нечитаемых лица. И она — зайчик, забившийся в угол клетки, надеясь, что её не заметят. Но они заметили. И теперь уже не забудут. Дома было тихо. Чарли ещё не вернулся с дежурства, оставив на кухонном столе записку: «Пицца в морозилке. Не ждите. Папа». Белла, всё ещё бледная и молчаливая, прошла на кухню, налила себе воды и, не глядя на Джейн, сказала: — Я в душ. Потом спать. — Хорошо, — кивнула Джейн. Она поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Только сейчас, в тишине собственной комнаты, она позволила себе выдохнуть. По-настоящему выдохнуть. Всё тело дрожало — от холода, от страха, от напряжения, которое она сдерживала последние два часа. Она прошла к столу, села на стул и уставилась на пакет с красками. Новые тюбики, холсты, кисти. Она хотела рисовать. Нет, ей нужно было рисовать. Это было единственное, что помогало ей не сойти с ума в этом мире, где каждый день приносил новые испытания. Она достала небольшой холст, загрунтованный и готовый к работе. Поставила его на мольберт — старый, деревянный, который нашла в гараже Чарли. Разложила краски, выдавила немного ультрамарина и охры на палитру. Но руки не слушались — они всё ещё дрожали. Джейн закрыла глаза и попыталась успокоиться. Вдох. Выдох. Она представила небо. Не серое, форкское, а голубое, яркое, с пушистыми облаками. Небо её дома. Её настоящего дома. Она взяла кисть и начала. Сначала мазки были неуверенными, рваными, но постепенно рука привыкала, и холст начинал оживать. Она рисовала не Форкс. Не сосны или дождь - она рисовала своё прошлое. Вот мама — у неё были мягкие каштановые волосы, как у Джейн, и тёплые, внимательные глаза. Она всегда улыбалась, даже когда уставала после работы. Джейн вспомнила, как мама пекла блины по воскресеньям, и вся квартира пахла ванилью и молоком. Она добавила на холст тёплые, золотистые оттенки — цвет уюта. Вот папа — высокий, с лёгкой сединой на висках, всегда чуть рассеянный и вечно задерживающийся на работе, но при этом никогда не пропускавший её выставки. Она рисовала его профиль — сосредоточенный, чуть уставший, но добрый. А вот младшие братья. Один уже молодой человек, а второй ой еще совсем ребенок. Оба шумные, непоседливые, вечно спорящие из-за игрушек и одновременно неразлучные, несмотря на разницу в возрасте. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она не могла остановиться.  Она знала, что, возможно, никогда не вернётся. Но если она перестанет помнить их лица — тогда они исчезнут окончательно. Тогда она останется здесь навсегда, Джейн Свон, без прошлого, без корней, без дома. Она рисовала до тех пор, пока не заболели пальцы, а краски не начали смешиваться в мрачные, вечерние оттенки. Потом она отложила кисть, отодвинулась от мольберта и посмотрела на результат. Четыре лица смотрели на неё с холста. Живые. Настоящие. Её семья. — Я вернусь, — прошептала она в пустоту комнаты. — Я обещаю. Я найду способ. Но в глубине души она знала, что это обещание, возможно, никогда не сбудется. Спать она легла далеко за полночь. Сны пришли тяжёлые, липкие, как смола. Ей снился тот самый переулок, но вместо трёх мужчин там стояли Каллены — все, кого она знала. Розали смотрела на неё ледяным взглядом. Элис — с любопытством, от которого хотелось спрятаться. Джаспер — с голодом, который он едва сдерживал. Эдвард пытался заглянуть ей в голову, его глаза горели, как угли. А Джонатан стоял чуть позади всех, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Потом паутина снова обвила её, и она проснулась с криком, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить Беллу. Дождь за окном не утихал.