Глава 21: «Новая обычность»

Прошло две недели. Или три. Мия перестала считать дни — здесь это не имело смысла. Солнце вставало и садилось с той же ленивой регулярностью, мальчишки шумели и дрались, еду нужно было готовить каждый день, и это повторяющееся "каждый день" стало новой религией Нетландии. Остров молчал. По-настоящему молчал, без подвоха, без затаённой угрозы в паузах. Тишина больше не давила на виски, не просачивалась в сны, не дёргала за ниточки сознания. Мия просыпалась по утрам и первым делом прислушивалась к себе — пусто. Лёгкая, прозрачная пустота, в которой можно было дышать полной грудью. Она сидела на крыльце хижины с куском бересты в руках и угольком, выведя первую корявую строчку: «Сегодня Твигс поймал рыбу больше себя». Рядом валялась стопка таких же берестяных "страниц" — её личная война с забвением. Она решила записывать всё. Каждую мелочь, каждую дурацкую историю, каждое событие, которое стоило помнить. Мальчишки сначала ржали, потом втянулись, и теперь то и дело подбегали с требованиями "запиши, как я вчера..." или "а про меня уже есть?". — Писательница, — раздалось над ухом. Она вздрогнула и подняла голову. Питер стоял рядом, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел на неё сверху вниз с той самой кривоватой ухмылкой, от которой внутри всегда что-то ёкало. Взгляд его скользнул по бересте, по её пальцам, перепачканным углём, задержался на выбившейся пряди волос, упавшей на лицо. — Летопись великих подвигов Твигса, — фыркнул он. — Не потеряй. Для истории ценно. — Смейся-смейся, — огрызнулась она, но беззлобно. — Твоя очередь вечером рассказывать, что запомнил. Я уже всех записала, кроме тебя. Он приподнял бровь. — Мои воспоминания не для бересты. — А для чего? — Для более надёжных носителей. Он наклонился, быстро, почти неуловимо, и его губы мазнули по её виску. Мазнули — и он уже выпрямился, делая вид, что ничего не было. Мия почувствовала, как щёки предательски теплеют. — Иди уже, — буркнула она, пряча лицо в бересту. — Рыбу чистить надо. — Иду, — усмехнулся он, но не сдвинулся с места. Просто стоял и смотрел, как она возится с угольком, как хмурится, выводя буквы, как кусает губу от усердия. Потом, видимо насладившись зрелищем, оттолкнулся от косяка и ушёл, бросив через плечо: — Вечером напомни про носители. Я серьёзно. Она проводила его взглядом и уткнулась обратно в бересту. Строчки плыли перед глазами, и на губах сама собой расплывалась глупая улыбка. --- День тянулся неспешно, как всегда. Мия таскала воду, чистила рыбу, помогала Фоксли чинить силки. Твигс крутился рядом, ныл, что хочет есть, и одновременно пытался заглянуть в её берестяные записи, выясняя, "ну как там про рыбу, красиво написала?". — Красиво, красиво, — отмахивалась она. — "Твигс поймал рыбу, рыба чуть не поймала Твигса". Идёт? — Идёт! — довольно кивнул он и умчался. К обеду припёрся Нибс с порванной штаниной и требованием "заштопай, а я тебе потом историю расскажу, я придумал, пока по лесу шёл". Мия заштопала, Нибс сел рядом и начал вещать про то, как видел в лесу странный светящийся гриб, который "дышал, как живой". Она записала и это. На всякий случай. Питер объявился ближе к вечеру, когда она сидела у костра с мальчишками и слушала очередную байку Фоксли про пиратов. Он подошёл сзади, бесшумно, как всегда, и его рука вдруг легла ей на плечо — тяжело, уверенно, по-хозяйски. — Идём, — сказал он коротко. — Покажу кое-что. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом. В темноте его глаза блестели странно — не холодно, а как-то... загадочно, что ли. Мия встала, отряхнула штаны и пошла за ним. Он вёл её в лес, туда, где деревья росли гуще, где даже днём царил полумрак. Мия уже начала нервничать, когда они вышли на небольшую поляну, залитую лунным светом. И она увидела. На огромном плоском камне, нагретом за день и ещё не успевшем остыть, лежала стопка бересты. Много. Целая стопка. Рядом — угольки, завёрнутые в тряпицу, и какие-то самодельные "кисточки" из мха и волокон. — Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась. — Твоя летопись, — пожал плечами Питер, отворачиваясь и делая вид, что его очень интересует кора ближайшего дерева. — Место. Чтоб не на крыльце ютиться. Тут тихо, солнце утром есть, дождь не достанет — камень под навесом. Думал, может... пригодится. Она смотрела на него. Он смотрел на дерево. Между ними повисла та особенная тишина, которая бывает, когда слова не нужны, но очень хочется сказать что-то важное. — Питер, — позвала она тихо. — Что? — буркнул он, не оборачиваясь. — Ты... — она запнулась, подбирая слова. — Ты зачем это сделал? Он наконец повернулся. Подошёл ближе, остановился в шаге. Взял её за подбородок, чуть приподнял, заглядывая в глаза. Его лицо было в тени, но лунный свет выхватывал резкие скулы, твёрдую линию губ. — Затем, — сказал он тихо, — что ты права. Помнить — важно. А у тебя это хорошо получается. Учить их. Записывать. Делать так, чтобы... — он запнулся, подбирая слово. — Чтобы не зря. — Не зря? — переспросила она. — Всё, — выдохнул он и отпустил её лицо. — Всё, что было. Все, кто ушёл. Чтобы не зря. Чтобы оставалось хоть что-то. Кроме меня. Я один не справляюсь. Последние слова он произнёс так тихо, что она едва расслышала. Но расслышала. И сердце сжалось. — Ты не один, — сказала она просто. — Я здесь. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом ухмыльнулся — той самой ухмылкой, за которой прятал всё настоящее. — Знаю, — сказал он. — Потому и привёл. Пользуйся. Пиши свои сказки. А когда испишешь всё — ещё принесу. И развернулся, чтобы уйти. Но на полпути остановился, бросил через плечо: — И про меня запиши. Что-нибудь. Не обязательно правду. Лишь бы не скучно было читать через сто лет. — А ты не скучный, — ответила она ему в спину. Он хмыкнул и исчез в темноте, растворился, как умел только он. Мия ещё долго стояла на поляне, глядя на стопку бересты, на угольки, на этот странный, трогательный подарок от человека, который не умел дарить иначе — грубо, через плечо, делая вид, что ему всё равно. Но она-то знала. Знала, сколько усилий стоило найти это место, натаскать бересты, придумать, как защитить от дождя. Знала и молчала, потому что словами такое не сказать. Она села на тёплый камень, взяла уголёк, провела по свежей бересте. Буквы ложились ровно, спокойно. Она писала о сегодняшнем дне, о Твигсе и его рыбе, о Нибсе и светящемся грибе, о Фоксли и его байках. И о Питере, который придумал для неё это место. Который боялся, что всё было зря. Который не справлялся один. «Сегодня Питер подарил мне поляну, — написала она в самом конце. — Не поляну даже, а место, где можно помнить. Где можно писать. Где можно быть. Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я здесь. И это не зря» В лагерь она вернулась, когда все уже спали. В хижине горел слабый огонёк — Питер ждал. Он сидел на кровати, чистя нож, и при её появлении даже головы не поднял. — Долго ты, — буркнул он. — Писала, — ответила она, раздеваясь. — Про что? — Про разное. Про сегодня. Он отложил нож, посмотрел на неё. В свете очага его лицо казалось мягче, чем обычно. — Про меня тоже? — И про тебя. Он протянул руку и потянул её к себе, на кровать, усадив рядом. — И что написал? — спросил он, и в голосе его не было привычной насмешки. — Что ты не скучный. — Это всё? — Что ты боишься. Что всё было зря. Что ты не справляешься один. Он замер. Его пальцы, лежащие на её колене, сжались чуть сильнее. — Это не для бересты, — сказал он тихо. — Для бересты всё, — ответила она. — Особенно то, что не для бересты. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся, качнул головой. — Опасная ты, — сказал он. — Прямо как я. — Страшнее, — поправила она, улыбнувшись. — Это да, — согласился он и притянул её к себе. Ночь укутала хижину тишиной. За стенами спал лагерь, спал лес, спал остров. А двое на кровати из шкур учились новому — быть не только любовниками, не только союзниками, не только "повелителем и даром". Быть просто людьми, которым повезло найти друг друга в месте, где везение — редкий гость. Где-то на поляне, под лунным светом, лежала стопка бересты с первой записью новой истории. Истории, которую они начинали писать вместе.