Глава 22: «Границы»

Утро началось с того, что Фоксли влетел в лагерь как ошпаренный. Мия в этот момент развешивала мокрые рубахи на ветках у хижины и чуть не выронила бельё, когда он пронёсся мимо с криком «ПИТЕР!» таким диким, что проснулись даже те мальчишки, которые обычно дрыхли до полудня. Питер уже выходил из леса с двумя подстреленными зайцами в руках. Услышав вопль, он замер на секунду, прислушиваясь, а потом рванул к костру с такой скоростью, что Мия только моргнуть успела. Зайцы полетели в траву. — Что? — коротко бросил он, подлетая к Фоксли. Тот сгибался пополам, пытаясь отдышаться. Лицо красное, глаза выпучены, на лбу испарина. — Пираты, — выдавил он. — У восточного мыса. Шлюпка на берегу. Я... я с западного склона шёл, думал коротким путём... а они там. Человек десять. Может, больше. Лагерь ставят. Тишина повисла над костром такая густая, что её можно было ножом резать. Мальчишки, только что сонные и ленивые, вдруг стали другими. Лица посерьёзнели, взгляды упёрлись в Питера. Мия видела, как меняется его лицо. Собранность, расчёт, холод — маска командира опускалась на него быстро, как забрало шлема. — Где именно? — спросил он, и голос его стал другим — жёстким, рубленым. — У скал. Где старая пещера. Они... они её, кажется, обживают. Питер кивнул, обводя взглядом собравшихся. Мальчишек было одиннадцать, считая мелюзгу, которая ещё спала. Против десяти пиратов — не самый плохой расклад, если подойти с умом. — Всем молчать, — сказал он. — Ни звука. Собраться у амбара через пять минут. Фоксли, воды принеси. Твигс, Нибс — проверьте, все ли на месте. Все сорвались с мест, зашуршали, забегали. Питер повернулся к Мие, которая так и стояла с мокрой рубахой в руках. — Ты — в хижину, — сказал он коротко. — Сидеть тихо. Что бы ни случилось — не высовываться. — Я с вами, — ответила она, и это прозвучало твёрже, чем она ожидала. Он посмотрел на неё. Взгляд — холодный, острый, как наконечник стрелы. — Нет. — Я умею... — Я сказал — нет. Он уже разворачивался, чтобы уйти, но она схватила его за руку. Резко. Сильнее, чем следовало. Он замер, медленно повернул голову, глядя на её пальцы, сжимающие его запястье, а потом перевёл взгляд на её лицо. В глазах полыхнуло что-то опасное. — Отпусти, — тихо сказал он. — Я не буду сидеть в хижине, — так же тихо ответила она. — Я не беспомощная. И не вещь, которую надо прятать. — Ты — моя. — Он выдернул руку, шагнул ближе, почти вплотную. — И я не дам пиратам даже близко подойти к тому, что моё. Если с тобой что-то случится... — То что? — перебила она. — Ты не справишься? Развалишься? Или просто разозлишься и убьёшь всех, а я так и не узнаю, могла ли помочь? Он замер. Смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла расшифровать. — Ты упрямая, — сказал он наконец. — Ты тоже. — Это другое. — Нет, Питер. Это то же самое. Ты просто привык, что всё решаешь ты. А я привыкла выживать сама. Давай найдём способ, как быть вместе, а не один за спиной другого. Тишина повисла между ними. Где-то вдалеке кричали мальчишки, собираясь у амбара. А они стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил. — Ладно, — выдохнул он вдруг. — Но будешь делать то, что я скажу. Без вопросов. Она кивнула. Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Идём. Покажешь, на что способна. Они шли по лесу гуськом, стараясь не шуметь. Питер вёл отряд — впереди, злой и собранный, как взведённый лук. За ним Фоксли, потом Мия, потом остальные. Младших оставили в лагере с чёткими инструкциями: если кто придёт чужой — бежать в лес и прятаться в старой норе, где хранят припасы. Лес жил своей жизнью — птицы перекликались, ветки шуршали под ногами, где-то вдалеке ухал филин. Но воздух был другой. Напряжённый, как тетива перед выстрелом. Питер остановился, подняв руку. Все замерли. Он прислушался, повёл носом, как зверь. — Близко, — прошептал он одними губами. — Ветер с их стороны. Нас не учуют, если не шуметь. Он обернулся, взглядом пересчитал всех, задержался на Мии. В его глазах мелькнуло что-то — беспокойство? Сомнение? Но он ничего не сказал, только кивнул и двинулся дальше. Они вышли к скалам через полчаса. Питер залёг за валуном, жестом приказывая остальным сделать то же. Мия прижалась к камню рядом с ним, выглядывая из-за края. Внизу, у самой воды, кипела работа. Пираты — здоровенные мужики в рваных тряпках, с грязными рожами и кривыми саблями на поясах — таскали из шлюпки припасы, ставили палатки, разводили костёр. Человек двенадцать, не меньше. Двое стояли на страже, но смотрели в сторону моря, а не леса. Идиоты. — Дозорные слепые, — прошептал Фоксли. — Заходим с двух сторон? — Нет, — Питер прищурился, оценивая. — Сначала снимем часовых. Тихо. Без шума. Мия... Она повернулась к нему. Он смотрел на неё в упор. — Видишь того, что справа, у выступа? Как ветер подует — он отвернётся. Сумеешь подобраться ближе и... — он провёл пальцем по горлу. — Смогу, — ответила она, хотя внутри всё сжалось. Она никогда не убивала людей. Но если не она — то кто-то из мальчишек. Или её. Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то странное — гордость? Страх? Смесь того и другого. — Тише воды, ниже травы. Я буду рядом. Если что — кричи. Она кивнула и бесшумно, как учил её лес за эти месяцы, скользнула вниз, в обход, прячась за камнями и кустами. Часовой оказался ближе, чем казалось сверху. Мия замерла за большим валуном в десяти шагах от него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки дрожали, но она стиснула нож покрепче и заставила себя дышать ровно. Ветер дёрнул верхушки сосен. Часовой, как и предсказывал Питер, отвернулся, прикрывая глаза от летящего сора. Мия выскользнула из-за камня, сделала три быстрых, бесшумных шага, и... Дальше было как в тумане. Она помнила, как его рука рванулась к сабле, как она перехватила её, как нож вошёл в плоть — легко, почти без сопротивления. Помнила его запах — пот, гнилые зубы, море. Помнила, как он осел на землю, глядя на неё с непониманием в угасающих глазах. А потом чьи-то руки схватили её, дёрнули назад, и она уже стояла, прижатая к скале, с зажатым ртом, и над ухом шипел Питер: — Тихо. Молодец. Я здесь. Она дышала через его пальцы, пытаясь унять дрожь. Убила. Она только что убила человека. И не чувствовала ничего, кроме странной, ледяной пустоты. — Потом, — прошептал он, будто читая её мысли. — Всё потом. Сейчас работаем. Он убрал руку, и она смогла кивнуть. Он скользнул дальше, к следующему часовому, а она осталась стоять, прижимаясь спиной к холодному камню, и училась дышать заново. Второго снял Питер. Быстро, чисто, без единого звука. Потом они ждали, пока ветер снова дёрнет кроны, и по его сигналу остальные — Фоксли, Твигс, Нибс и ещё трое старших — рванули вниз. Дальше было месиво. Мия плохо помнила детали. Помнила, как бежала, как кто-то бросился на неё с топором, как она уклонилась, как чей-то крик разорвал воздух. Помнила Питера — он был везде, быстрый, как молния, страшный, как сама смерть. Его нож мелькал в воздухе, оставляя за собой красные росчерки. Она не заметила, как оказалась прижатой спиной к дереву с пиратом напротив. Он ухмылялся гнилым ртом, замахиваясь саблей, и времени увернуться не было. Она выставила нож, понимая, что это бесполезно, что он просто разрубит её, как... Питер появился из ниоткуда. Его тело врезалось в пирата с такой силой, что они оба покатились по земле. Сабля отлетела в сторону. Пират зарычал, пытаясь добраться до ножа на поясе, но Питер был быстрее. Одно движение — и враг затих, глядя в небо пустыми глазами. Питер вскочил, подлетел к ней, схватил за плечи, осмотрел с ног до головы диким, бешеным взглядом. — Цела? — выдохнул он. — Цела?! — Да, — ответила она, и голос её дрожал. — Да, Питер, я... Он прижал её к себе так сильно, что хрустнули кости. На секунду — всего на секунду — позволил себе это. А потом оттолкнул, развернулся и снова бросился в бой. Мия осталась стоять у дерева, глядя, как он дерётся. Как двигается. Как убивает. И впервые за всё время поняла, почему мальчишки смотрят на него с таким обожанием и ужасом. Потому что он был не человеком в эти минуты. Он был стихией. Ветром, огнём, водой — всем сразу. Всё кончилось быстро. Пиратов было больше, но они не ждали нападения, не были готовы, дрались вразнобой. Мальчишки, ведомые Питером, работали как единый механизм — слаженно, жёстко, без жалости. Когда последний враг упал, наступила тишина. Только море шумело внизу и ветер свистел в скалах. Мия стояла, глядя на тела, на кровь, въевшуюся в песок, и не могла пошевелиться. Питер подошёл сзади, положил руку ей на плечо. — Идём, — сказал он тихо. — Здесь больше нечего делать. Она кивнула, позволила увести себя. На полпути к лагерю ноги подкосились, и она осела на траву, тяжело дыша. Питер присел рядом, молчал, не трогал. Просто был рядом. — Я убила его, — сказала она, глядя в одну точку. — Того первого. Я... я никогда... — Знаю, — ответил он. — Первый раз всегда так. Потом легче не становится. Просто привыкаешь. Она подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости — только понимание. Та же ледяная пустота, что сейчас царапала её изнутри, была ему знакома до костей. — Ты справилась, — сказал он. — Ты была там, где нужно. Сделала то, что нужно. И жива. Это главное. — Ты боялся? — спросила она вдруг. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Боялся? Я чуть не сошёл с ума, когда ты к тому часовому пошла. Когда он на тебя бросился... — он сжал кулаки, на мгновение закрыл глаза. — Не делай так больше. Пожалуйста. — Не могу обещать, — честно ответила она. — Ты же знаешь. Он открыл глаза, посмотрел на неё. И вдусруг улыбнулся — по-настоящему, первый раз за всё время, как она его знала. Улыбка была кривой, неуклюжей, но настоящей. — Знаю, — сказал он. — Потому и... — он не договорил, просто притянул её к себе и поцеловал в макушку. — Идём. Мальчишки ждут. Им тоже нужна твоя береста. Запишешь сегодняшний день. — Запишу, — кивнула она. — Всё запишу. Они встали и пошли к лагерю — усталые, перепачканные кровью, но живые. Сзади остались скалы, море и двенадцать тел, которые завтра унесёт прилив. Впереди был костёр, мальчишки и новая запись в берестяной летописи. «Сегодня мы дрались с пиратами, — напишет она вечером, когда руки перестанут дрожать. — Я убила человека. Питер спас мне жизнь. Мы оба живы. И это главное» Нетландия молчала, глядя на них с высоты своих вековых деревьев. И в этом молчании не было угрозы. Было что-то другое — может быть, принятие. Может быть, уважение. А может, просто тишина, которая нужна, чтобы выдохнуть после долгого боя.