Глава 23: «Пока мы помним»

Неделя после битвы с пиратами прошла в странном, тягучем покое. Лагерь залечивал раны — кому-то достались царапины, кому-то синяки, одному из младших, Кролику, пришлось накладывать швы на рассечённую бровь. Мия сидела с ним полдня, отвлекая историями, пока Питер возился с иглой и ниткой, ворча, что "мелюзге вообще нельзя давать оружие, только путаются под ногами". Кролик ныл, но терпел. Питер, вопреки своим словам, был с ним осторожен — пальцы, привыкшие к грубой работе, двигались на удивление мягко. Мия поймала себя на том, что смотрит на его руки и думает о том, как много они умеют. Убивать. Лечить. Ласкать. Строить. Ломать. Всё сразу. — Не смотри так, — буркнул он, не поднимая головы. — Как? — Будто я тебя сейчас раздевать буду, а не Кролика штопать. — Питер! — возмутилась она, чувствуя, как краснеют щёки. Кролик захихикал, тут же сморщился от боли и затих. — Всё, готово, — Питер затянул последний узел, откусил нитку. — Бегай аккуратно, неделю. Если порвёшь — сам зашивать буду, без Мии и её сказок. Кролик кивнул и ускакал, счастливый, что мучения кончились. Мия посмотрела на Питера. Он сидел, откинувшись на ствол дерева, и смотрел куда-то вверх, в кроны. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на его лице золотые пятна. — Устал? — спросила она. — Не то слово, — ответил он. — С этими... иногда кажется, что проще одному. — Но не одному же. Он повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлый, тёплый, с той особенной смесью нежности и собственничества, которую она уже научилась узнавать. — Нет, — согласился он. — Не одному. Дни потянулись дальше, наполняясь привычными делами. Мия всё чаще уходила на свою поляну — так она теперь называла место, которое Питер нашёл для неё. Бересты прибавлялось. Она записывала всё: кто что сказал, кто с кем подрался, какие грибы нашёл Нибс в лесу, какую рыбу поймал Твигс, как Фоксли в очередной раз пытался доказать, что он самый смелый, и в очередной раз облажался. Мальчишки привыкли к её "летописи" и теперь сами прибегали с рассказами, требуя, чтобы их подвиги были увековечены. Даже самые младшие, которые ещё не очень понимали, зачем это нужно, тащили ей камешки, листья, перья — "для красоты". Мия всё собирала, раскладывала на камне, приклеивала смолой, и берестяные страницы становились не просто записями, а настоящими картинами. — Ты музей здесь собрала, — сказал как-то Питер, застав её за разглядыванием очередной "страницы". — Музей памяти, — поправила она. — Чтобы не забывать. — А что ты про меня написала? — Много чего. Хочешь почитать? Он поморщился. — Я читать не очень. Буквы прыгают. — Тебя научить? — Зачем? — Чтобы читать. Чтобы знать, что про тебя пишут. Чтобы самому записывать, если захочешь. Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом. — Ты серьёзно? — А почему нет? Ты же учишь мальчишек драться, охотиться, выживать. А я могу научить читать и писать. Чтобы они не просто воинами были, а... людьми. Он хмыкнул, но в хмыканье этом не было насмешки. — Людьми, — повторил он. — В Нетландии. — Даже здесь, — твёрдо сказала она. — Особенно здесь. Он молчал долго. Смотрел на неё, на бересту, на камни, на лес вокруг. Потом кивнул. — Попробуй. Если эти оболтусы согласятся сидеть на месте дольше пяти минут. Она улыбнулась. И на следующий день у костра началась "школа". Это было зрелище. Мальчишки, которые гоняли по лесу как дикие звери, сидели на брёвнах, высунув языки от усердия, и выводили угольками на бересте корявые буквы. Фоксли злился, потому что у него получалось хуже всех, Твигс старательно вырисовывал своё имя и каждый раз показывал Мии с гордостью, будто подвиг совершил. Нибс вообще оказался способным — схватывал на лету и уже через два дня пытался читать её записи, шевеля губами. Питер не учился. Сидел в стороне, чинил стрелы, делал вид, что ему всё равно, но Мия замечала, как он краем глаза следит за процессом. Как замирает, когда кто-то из мальчишек складывает буквы в слово. Как прячет взгляд, когда она ловит его на этом. А через неделю она нашла на своей поляне свежий лист бересты, прижатый камнем. На нём было коряво, но старательно выведено: "Мия". И рядом, чуть мельче: "мая". Просто буквы. Просто имя. Но когда она подняла глаза, Питера нигде не было. Только следы на мху вели в лес. Она улыбнулась и спрятала этот лист в самый низ стопки, под все остальные. Самое дорогое — туда, где никто не найдёт. Время шло. Остров молчал, и это молчание перестало быть пугающим. Оно стало просто фоном, как шум ветра или плеск воды. Мия просыпалась по утрам, слышала, как мальчишки галдят у костра, как Питер рявкает на них, раздавая указания, и чувствовала странное, тёплое спокойствие. Дом. У неё никогда не было дома. А теперь был. Однажды вечером, когда лагерь затих и все разбрелись по хижинам, они сидели на её поляне. Питер принёс с собой флягу с каким-то забродившим соком, и они пили по очереди, глядя на звёзды. Их было много здесь — непривычно много, как бывает только вдали от больших городов. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Мия, откинувшись на тёплый камень. — О чём? — Что если бы я не попала сюда, я бы никогда этого не увидела. Ни звёзд таких. Ни леса. Ни... вас всех. — Повезло тебе, — усмехнулся он. — Повезло, — серьёзно ответила она. — Правда повезло. Он повернул голову, посмотрел на неё. В темноте его глаза блестели, отражая звёздный свет. — Я думал, ты захочешь вернуться. В свой мир. — Иногда хочу, — честно призналась она. — По мелочам. По горячей воде. По мягкой постели. По... — По чему? — По тому, чтобы не бояться, что завтра кто-то умрёт. Он молчал. Потом его рука нашла её руку, сжала. — Я не дам им умереть. — Ты не бог, Питер. Ты не можешь всё контролировать. — Могу, — отрезал он. — Пока ты здесь — могу. Она посмотрела на него. На этого мальчишку с глазами старого солдата, который верил в свою силу так отчаянно, что это почти становилось правдой. — А если меня не будет? — Ты никуда не денешься. — А если остров проснётся? — Я его уложу, — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Я с ним договорюсь. Всегда договаривался. — Ценой? — Не твоей, — твёрдо сказал он. — Никогда больше не твоей. Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Он обнял её, прижал к себе, и они сидели так, глядя на звёзды. Нетландия спала вокруг них — спокойная, тёплая, живая. — Давай останемся здесь навсегда, — прошептала она. — Мы и так здесь навсегда, — ответил он. — Ты и я. И эти... — он кивнул в сторону лагеря. — И все, кто ещё придёт. — А если однажды мы всё-таки уйдём? — Куда? — Не знаю. В другой мир. В другую жизнь. — Тогда пойдём вместе, — просто сказал он. — Я без тебя не умею уже. Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах не было привычной ухмылки. Только тишина и что-то очень похожее на страх. Страх потерять. Страх остаться. Страх, что однажды утро настанет, а её не будет рядом. — Не бойся, — сказала она. — Я здесь. — Знаю, — ответил он. — Потому и не сплю по ночам. Всё проверяю, дышишь ли ты. Она рассмеялась тихо. — Ты следишь за мной во сне? — Не во сне. Во всём. Он наклонился и поцеловал её — медленно, осторожно, будто боясь разбить. И в этом поцелуе было всё, что они не говорили друг другу словами. Все страхи. Вся нежность. Вся эта странная, неправильная, единственная в мире любовь. Утро встретило их туманом, ползущим по земле белыми змеями. Мия проснулась раньше Питера — редкость — и лежала, глядя на его лицо. Во сне он был другим. Младше. Спокойнее. Без этой вечной маски командира, без напряжения в плечах, без хищного прищура. Просто мальчишка, которому когда-то давно не повезло стать вечным. Она осторожно выбралась из-под его руки, накинула рубаху и вышла на крыльцо. Лагерь просыпался — где-то уже звенел голос Твигса, кто-то тащил воду, кто-то ругался на проклятую кашу. Обычное утро обычного дня. Она пошла на свою поляну. Береста ждала — стопка росла, становилась толще, тяжелее. Мия села на камень, взяла уголёк и задумалась. О чём писать сегодня? О вчерашних звёздах? О разговоре? О том, как Питер боялся, что она перестанет дышать во сне? Она улыбнулась и вывела на чистом листе: «Сегодня я проснулась и поняла, что я дома. Не в том доме, где стены и крыша. А в том, где люди. Где один странный, невозможный мальчишка, который не умеет любить иначе, чем через контроль и страх. Где куча мелких дикарей, которые стали моей семьёй. Где остров, который однажды проснётся и снова захочет жрать. Но пока он спит — мы будем жить. И помнить. И записывать всё, чтобы не забыть, когда он проснётся» — Опять строчишь? — раздалось сзади. Она обернулась. Питер стоял на краю поляны, заспанный, взлохмаченный, в одной рубахе нараспашку, и смотрел на неё с привычной полуухмылкой. — А ты опять следишь? — А ты опять сбежала. — Я не сбежала. Я пошла записывать. — Всё, — он подошёл, сел рядом, заглянул в бересту. — Что там сегодня? — Про тебя. — Опять? — Опять. Надоело? — Нет, — он взял уголёк из её рук, покрутил, вернул обратно. — Пиши. Я потом прочитаю. Когда научусь нормально. — Научишься, — уверенно сказала она. — Я тебя научу. — А если я ленивый? — Значит, заставлю. Он усмехнулся, притянул её к себе, поцеловал в висок. — Опасная ты. — Сама знаю. — Идиоты эти мальчишки, что тебя боятся. — А ты? — А я боюсь ещё больше. Потому что знаю, на что ты способна. Она улыбнулась, уткнувшись лицом ему в плечо. И сидели они так на камне, посреди поляны, среди разбросанной бересты и угольков, пока солнце поднималось над лесом, разгоняя туман. Нетландия просыпалась вокруг них, тёплая и спокойная. Им не нужно было слов. Они просто были. Вместе. А где-то глубоко под корнями старого дуба спал остров. Ему снились сны — странные, тяжёлые, полные обрывков памяти, смеха, слёз и крови. Ему снились дети, которых он забрал, и те, кто ещё придут. Ему снилась девочка с берестой в руках и мальчишка, который не умел любить. Он спал и ждал. Потому что однажды он проснётся. Но это будет уже совсем другая история. ...И вы помните и ждите, потому что возможно у этой истории ещё есть продолжение...