Часть 2

      Новый день, и всё по новой. Умывание, разминка и скудный завтрак. Кушель привыкла отдавать сыну последнее, сильно обделяя саму себя. Это то, что стало её обыденностью. Молодая женщина прекрасно понимала, что тем самым делает хуже себе, но у неё на руках подрастающий сын, полумеры в её соображениях не предусмотрены. В Подземном городе условия жизни кардинально отличаются у каждого живущего. Кому повезло жить ближе к выходу, те знают ту не многую роскошь, вроде более-менее свежих фруктов, мяса раз в несколько месяцев, чай и, возможно, мёд. Поэтому для выживания у многих совершенно нормально стараться отобрать у своего соседа.       Люди же, живущие значительно дальше от выхода, но ближе к многочисленным коридорам, ведущим в руины других городов, с продовольствие везёт несколько меньше. Они довольствуются тем, что им останется от привоза в поверхности. Но даже в таких случаях стоимость продовольствия не первой свежести может быть заоблачной. Справедливости в Подземном городе нет ни для кого, кто не может заплатить. Представительниц и представителей древнейшей профессии справедливость обходит, даже если они готовы платить. Их никто не будет защищать, потому что не считают за людей. В такой отрасли себе крышу над головой ищут все: от мала до велика; зачастую, не по своей воле.       Леви сполна насмотрелся этого кошмара, сполна наслушался тихих рыданий за тонко стеной борделя. Не всегда это бывали женщины возрастом примерно, как его мать. Частенько, это бывали девушки, которые только недавно ставшие полноценно подростками.       Древнейшая профессия в Подземном городе оплачивалась скудно. Справедливости ради она всегда оплачивалась владельцам борделей нужно было на чём-то наживаться. Кушель всегда была страшна одна только мысль, что как только её сын подрастёт, его тоже принудят работать, приписав ему огромную сумму долга за его проживание… и вообще за его рождение. — Надо же, как сильно у тебя отросли волосы. — Изумилась молодая женщина, осматривая своего сына, который уже понимал к чему шёл разговор. Ему никогда не нравилось, когда мама бралась за ножницы. И ведь она всегда обещала, что будет аккуратной; никогда не получалось. — Не надо, мне и так нравится, — возразил Леви, прикрывая свой лоб маленькими ладонями. — Ты опять будешь сильно тянуть.       Когда дело касалось стрижки, этот разговор всегда был одним и тем же. Кушель обещала, но обещание не выполняла. Вот если бы у неё были ножницы поострее… Возможно, тогда всё было бы несколько лучше, удобнее и быстрее. И всё же, ей удалось убедить Леви подстричься. Она усадила сына на высокий стул, накинула на его плечи пыльную тряпицу, завязала под горлом. В ход пошла изрядно поредевшая деревянная расчёска. Леви как мог старался держать голову прямо, не наклонять её вслед за движениями расчёски, но получалось не очень хорошо.       Но когда Кушель взяла в руки главное орудие мучения — ножницы — вот тогда вся усидчивость мальчишки полетела в грязное окно небольшой комнаты в борделе, которая принадлежала Кушель.       Стричь Леви — это испытание воли и терпения. Но не делать этого попросту нельзя. Поэтому молодая женщина старалась сделать это как можно быстрее. И вот когда со стрижкой было покончено, она смотрела на хмурого сына, который сложил руки на груди и надул губы. Несмотря на то, что Кушель никогда не училась стричь людей, у неё получалось всегда ровно и аккуратно. И вот даже сейчас на неё смотрел её сынишка, его лоб был чуть приоткрыт из-за пробора на левую сторону. Ухоженный мальчишка, несмотря на весь смрад, сырость и грязь Подземного города.       Но радости было мало. Привычный стук в дверь комнаты служил оповещением: время работы. Кушель едва заметно помрачнела, в последний раз поправила волосы сына, сняла с его плеч тряпицу и, пронаблюдав как он сам спрыгнул с высокого стула, проводила его взглядом до двери. Ей не нужно было говорить ему, что делать, Леви и сам всё уже понимал, хоть и не одобрял это с высоты своей детской непосредственности. Он много раз спрашивал свою маму почему она продолжала делать то, что делала, почему бы просто не отказаться и не убежать. Ему не нравилось видеть её заплаканной, но чаще — побитой. Но на всё это был только один ответ: — Это нужно, чтобы мы могли что-то кушать.       Но мальчишка всё наблюдал, как его мама становилась всё бледнее, худее, как становилась более уставшей. Но даже его уговоры поесть хотя бы суп, который она приготовила для него, потому что сам он не хочет, она отклоняла.       В этот раз уход Леви из борделя для долгой прогулки сопровождался тихими всхлипами его мамы. Он лишь краем глаза видел её отчаяние, она будто просила его не уходить. Но вместе с тем, Кушель не хотела, чтобы сын видел, в какую грязь она опускает себя раз за разом для их существования — то, в каких условиях они находились, что ели, нельзя назвать жизнью.       Леви потерял счёт времени, пока гулял. Но голод напомнил ему, что ему бы стоило вернуться обратно. В тот самый момент он проходил мимо одного трактира. Там частенько оставались торговцы с поверхности. В трактире всегда пахло вкусно, пахло свежим хлебом, похлёбкой, иногда мясом на огне — то, чего Леви никогда в своей жизни не видел, не пробовал, но запах всегда почти сводил с ума.       На пороге трактира стояла маленькая девочка с небольшой корзинкой. Она с широкой улыбкой протягивала всем проходящим мимо булочки, говоря, что это она сегодня утром их испекла. Девочке на вид было столько же, сколько и Леви. Из трактира доносился смех, галдёж, слышался стук пустых стаканов о деревянные столы. По этому маршруту Леви ходил очень редко, почти никогда, поэтому сильно удивился, увидев эту девочку. Она казалась абсолютно счастливой на фоне всего того кошмара, который царил вокруг. Совсем выбивалась из общей картины, будто ей не место тут. «Головой ударилась, что ль?» — задался вопросом Леви, не прекращая наблюдать за девочкой, которая с большим энтузиазмом раздавала булочки и получала иногда монеты. Леви даже начал завидовать, внутри него закипало желание подойти и опрокинуть эту корзинку. Почему это она позволила себе быть счастливой, когда вокруг творился полнейший кошмар? — Держи, — услышал Леви рядом, и едва ли успел среагировать, когда ему в руки пихнули две булочки. — Питайся хорошо, иначе не вырастешь.       Это была та самая девочка возле трактира. Она была немного выше него, её чёрные волосы красивыми вьющимися прядями ниспадали на плечи, медовые глаза смотрели на него с добротой и детской непосредственностью. Она точно чокнутая, если не видела то, какая грязь царила вокруг, если её это никак не смущало. — Это… да это не я маленький! Это ты дылда! — Возмутился Леви, но булочки всё равно забрал; они сгодились бы в прикуску к супу.       Всю дорогу обратно Леви казалось несправедливым то, что эта девочка немного выше него. Он ведь мальчик! Ему положено быть выше, потому что он должен защищать девочек! Этому его учила Кушель. Она учила его никогда не обижать ни девушек, ни девочек, ни женщин, даже если ей порой самой хотелось назвать одну из проституток, которая работала с ней в одном борделе, законченной потаскухой.       Это была беспринципная женщина. Складывалось ощущение, будто она получает удовольствие, работая в том заведении. Вполне вероятно, так оно и было. В борделе иногда можно было столкнуться с теми, кто пришёл в эту индустрию по собственному желанию ввиду получения лёгких денег. Они будто в упор игнорировали, что зачастую им перепадали только гроши от положенного. Иногда создавалось впечатление, что им в целом плевать на заработок, а удовлетворение своих низменных потребностей для них первостепенно.       Леви вернулся в бордель не очень-то вовремя. Очередной клиент ощупывал тело его мамы везде, где только могли дотянуться его короткие руки с толстыми пальцами. Мальчишка не должен был этого видеть, Кушель была уверена, что акт унижения её достоинства закончится быстрее, чем её сын вернулся бы, но вот он, стоял на пороге с широко распахнутыми глазами. — Убери руки от моей мамы! — Мальчик ринулся на мужчину с явным намерением разнять их обоих, чтобы не видеть, как его маму, самого светлого и нежного человека в его жизни порочат прямо у него на глазах. Леви, казалось, понимал, что делал, но на деле он всего лишь действовал на уровне рефлекса. Булочки уже позабыты на полу, пускай и достаточно чистом — Кушель и Леви постоянно наводили порядок в комнате, чтобы в ней было более комфортно жить. Маленькие руки мальчика вцепились в широкие запястья мужчины, но ему просто не хватило сил, чтобы дать маме возможность вырваться. Зато мужчине сил было не занимать, несмотря на его избыточный вес. — А ну отцепился, щенок поганый! — Одного рывка рукой, в которую Леви вцепился в силу ослепляющей ярости, хватило, чтобы он отлетел в сторону, словно ветошь, и упал на пол неподалёку от стола, который был в комнате. Кажется, мальчишка даже ударился головой о ножку. И пока он приходил в себя от удара, он слышал, как кричала Кушель, как старалась удержать этого ублюдка, чтобы он не подходил к её сыну. И в этот самый момент мужчина в самом деле остановился, но только ради того, чтобы развернуться и со всей своей силы влепить женщине пощёчину. — Мама! Не трогай её! — Удар был достаточно сильным, удивительно, что у такого хлипкого стола не сломалась ножка. Леви пытался встать, но у него не получалось, голова кружилась. А меж тем, он продолжал обессиленно наблюдать, как этот мужчина схватил Кушель за волосы, приподнял её над полом, а второй рукой потянулся к ремню на своих штанах. — Вместо того, чтобы пытаться защитить его и кричать, займи свой рот чем-то более полезным и привычным для тебя.       Это было похоже на кошмарный сон. Кушель плакала, пока через силу удовлетворяла клиента своим ртом, его пальцы направляли её голову, крепко держа за волосы. Женщине было стыдно смотреть в глаза сыну, пока происходил весь этот ужас. А меж тем перед глазами мальчишки рушился весь его мир, но его представление о маме, как о чём-то чистом и светлом — никогда. Всё это она делала лишь для их выживания, она не получала удовольствие от процесса, но никогда не презирала своего сына за появление на свет, несмотря на то что он наполовину ответственность одного из клиентов, который даже не знает о существовании сына.       Впрочем, даже если бы он узнал, едва ли бы это что-то изменило.       Кушель заливалась слезами, давилась, чувствуя рвотные позывы, пока ею пользовались. Одни только звуки уже были противны, а сама визуализация этого кошмара — и того хуже. Это было тем, от чего женщина так усердно старалась защитить своего сына. Он не должен был даже иметь представление о том, на что шла его мама ради выживания её и её сына. Он не должен был видеть это унижение. Но даже в тот момент Кушель оставалась любимой мамой, которая подарила ему жизнь, обделяла себя ради него, но никогда не требовала, чтобы он благодарил её; то, как на неё смотрели большие глаза мальчика, говорило громче любых слов.       Казалось, это длилось вечность, но, когда мужчина наконец отстранился от Кушель, заставляя её глотать, он заправил себя обратно в штаны. Он небрежно бросил на пол перед женщиной несколько монет, а после — одарил Леви таким взглядом, что ему захотелось съёжиться где-то под столом и никогда не вылезать.       Ещё некоторое время мальчик потратил на то, чтобы помочь маме привести себя в порядок. Его взгляд всё ещё был шокированным, однако его руки не дрожали, когда он вытирал кровь под носом Кушель, аккуратно расчёсывал ей волосы поредевшей деревянной расчёской. — Когда я вырасту, никто из них тебя больше не тронет. Я им всем покажу. — Для Леви подобное обещание всё равно, что дело чести. Он хотел вырасти как можно скорее, потому что уже в свои детские годы понял: он ничего не смог бы сделать ни одному из тех ублюдков, которые приходили к его маме. — Кстати, мне девочка одна дала парочку булочек. Ты подожди, я сейчас подогрею суп.       Кушель на это лишь покачала головой. Это был знакомый жест, Леви знал его очень хорошо. Она снова не будет есть. Даже если бы она прополоскала горло, отвратное ощущение после того, что её заставили сделать, никуда не делось бы. Оно, разумеется, было бы менее ощутимым, однако лёгкой тошноты это всё равно никак бы не отменило. — Я всё равно оставлю тебе порцию, обязательно поешь. — Мальчишка редко когда спорил с мамой по каким-либо поводам, однако ему всегда было грустно от того, что она себя обделяла, хоть и понимал, что это всё ради него одного. Он лишь проводил маму взглядом, когда она поднялась с пола и, добравшись до кровати — до той самой, на которой он, скорее всего, был зачат совершенно случайно, — легла. Мальчик видел лишь спину и лёгкое очертание позвонков через уставшую ткань платья Кушель — более целомудренное, чем то, что было у неё ранее, а теперь пылилось под кроватью, как отвратительное напоминание о роде её деятельности.       Ужин Леви был в тишине, которая нарушалась только мягким стуком ложки о дно суповой тарелки; со сколами, потому как более-менее целая посуда была только у владельца борделя. У него и одежда всегда хорошая была, чистая. И Леви ненавидел этого «противного дядьку», потому что именно он заставлял его маму страдать ради собственной наживы. И уйти он им обоим не дал бы, если только… но Леви ещё слишком мал даже для того, чтобы размышлять об устранении этого ублюдка.       А булочка в прикуску к супу, несмотря на то что была уже немного подсохшей…