Часть 3

      День ото дня Кушель становилась всё слабее, а её клиенты — злее и напористее. Леви порой силком уводили другие проститутки, потому что он отказывался покидать слабеющую и худеющую маму. Его запирали в самой дальней комнате, пинком отправляя туда, потому что добровольно заходить он отказывался. Иногда его забывали в дальней комнате на пару дней, а он трясся от гнева и страха; страха за свою маму. Уже в то время в его детской черноволосой голове зрела мысль:       Найти каждого, кто прикасался к ней и отправить их прямиком в ад, но дав как следует ощутить все те страдания, через которые прошла Кушель.       Никто не знал, как долго это всё продолжалось. В Подземном городе сложно полностью понять, когда начинался год, а когда он заканчивался. Даже Леви не менялся особо, потому окружающим сложно было сказать, сколько лет мальчишке.              Его маме становилось всё хуже, и никакие уговоры поесть на неё не работали. Мальчик всё чаще проводил время у кровати мамы, старался её развлекать, чтобы она хотя бы раз ему улыбнулась, как делала это всегда, то бы ни случилось. Болезненное состояние Кушель стало, пожалуй, единственной причиной, почему клиенты посещать её перестали, но это всё равно никак не умаляло гнев Леви в отношении всех этих ублюдков. Он приходил в ярость, когда слышал краем уха, что от его мамы нет уже никакого проку, что выглядит она уже паршиво, и владелец борделя ещё милосерден, если всё ещё не вышвырнул её вместе с «её дрянным сопляком». — Мама, просыпайся, пойдём посмотрим на облака? — Мальчик мягко толкал Кушель в плечо, стараясь её разбудить. Её дыхание становилось всё менее и менее уловимым. Она была бледной, почти серой, глаза сильно впали, как и щёки. От прежней красоты не осталось совершенно ничего. Мгновения бодрствования женщины становились всё более редкими, она едва могла найти в себе силы, чтобы открыть глаза. — Сходишь без меня сегодня, хорошо? — Её голос тихий, слабый, с придыханием, будто даже попытка говорить причиняла ей боль и отнимала много сил. Но даже в этот момент её пересохшие губы тронула лёгкая улыбка. Исхудавшая рука потянулась к макушке мальчика и мягко погладила. — Ты молодец, Леви. Всё делаешь, как я учила.       Без мамы на облака смотреть было не так интересно. Леви не понимал, как она так легко могла разглядеть животных или что-то ещё в этих белых сгустках, которые свободно плыли по небу. Они были свободны, могли перемещаться куда угодно, принимать любые формы, быть больше или меньше.       Леви старался питаться полноценно, таская тайком с общей кухни то, что мог. Он и маму пытался накормить, но она отказывалась и только просила воды. И если раньше она ещё могла пить её самостоятельно, то в последующем Леви помогал ей, приподнимая её голову и мелкими порциями вливал ей воду. Он протирал ей лицо, причёсывал ей волосы, которые неумолимо выпадали, старался её накормить, но она была настолько слаба, что вся еда либо шла обратно, либо вызывала приступ жуткого кашля. Но всё было тщетно.       Мальчишка не знал, сколько времени прошло, но он продолжал заботиться о Кушель, бегал смотреть на облака, а после — рассказывал ей, что видел. Он видел дождь, видел радугу после дождя — Кушель говорила ему, что иногда на небе после дождя она появляется. Но ночью Леви никогда не выбирался посмотреть на небо — мама никогда так не делала, и ему не разрешала. Вот он и не ослушивался её.       Он не знал был ли в этом мире ещё кто-то близкий им. Кушель никогда не рассказывала ему о Кенни, об их родителях, которых не стало из-за гонений на клан Аккерманов. Впрочем, именно это и стало причиной побега Кушель и её старшего брата в Подземный город. Так они оказались в ловушке. Однако если Кенни удалось вырваться из этого богом забытого места, то вот его сестра так и осталась там, работая за гроши на самой унизительной работе. Король был бы счастлив явно, если бы узнал, что стало с одной из неугодных ему. Возможно, этот трус бы даже посмеялся, посчитав, что так Кушель и надо.       Она становилась всё слабее день ото дня пока в один из дней, едва открывая глаза, она в пол-уха слушала рассказ её сына о том, что он сегодня видел и что ел.       — А сегодня я видел зайца на небе, из облака, ты представляешь? — Леви был ещё слишком мал, чтобы столкнуться с тем, что, по факту, происходило прямо у него перед глазами, его детский разум отказывался принимать ту правду, которая была здесь и сейчас. Но что-то там, в самой отдалённой части его разума, неустанно твердило, что ему пора повзрослеть, быть как все те «противные взрослые», чтобы просто выжить. Именно поэтому его рассказ звучал больше, как попытка отвлечь себя от правды; холодной, неприглядной, пугающей.              Тишина в комнате была гнетущей. Она давила на слабые детские плечи тяжёлой рукой, её хотелось заполнить болтовнёй; неважно о чём — лишь бы не тишина. Кушель молчала.                    Сложно было сказать спала она в этот момент, или бодрствовала. Казалось, она даже не слышала рассказа своего сына. Женщина была настолько слаба, что даже не могла поднять руку, чтобы погладить Леви по голове, как делала это всегда. Когда она наконец приоткрыла глаза, она посмотрела на мальчишку. Изнеможённая, худая, она будто старалась изо всех сил держаться за тонкую ниточку, связывавшую её с этим бренным миром. Но даже она уже истерзанным разумом понимала: она не сможет. — Надо же, как сильно отросли у тебя волосы. — Каждое слово давалось ей с большим усилием, не говоря уже об улыбке, которая выглядела жутко на худом лице и обветренных губах. — Сейчас, ещё немного… я подстригу тебя. Обещаю, буду в этот раз… Кушель не смогла договорить, хрипло выдохнула, но более не вдохнула. Её глаза закрылись сами под оклики её сына, который никак не мог понять, что происходит. Леви старался растрясти маму, звал её снова и снова. Но она больше не отзывалась, даже не дышала.       Леви был на грани истерики. Его глаза, широко распахнутые, смотрели на бледное, исхудавшее лицо мамы. Впалые щёки, сильно выделяющиеся синяки под глазами.       Мальчик бегал от одной проститутки к другой, но подавляющему большинству было всё равно, либо они были под «кайфом» от какой-нибудь дряни, которую им приносили их клиенты. И лишь один из клиентов его мамы, пришедший за удовольствием, замер на пороге, но ненадолго — Леви оказался не настолько пугающим, чтобы отвадить ублюдка от Кушель. Мальчик снова познал каково это, когда его отшвыривают, как что-то, что совсем ничего не весит.       И лишь когда этот клиент увидел в каком состоянии женщина, цокнул языком и ушёл, рассерженный тем, что владелец борделя его не предупредил, что Кушель не просто «немного захворала», а что она мертва уже не первый день.       И лишь в тот момент комната стала ощущаться холодной, по-настоящему холодной.