Пролог

      Песок, холодный и сырой под босыми ногами, слегка покалывал кожу. Элеонора шла вдоль кромки прибоя, чувствуя, как морской ветер обвивает её ноги, задирает подол слишком короткой юбки. В одной руке она сжимала туфли на высоком каблуке, в другой — остатки собственного спокойствия.       Съёмки закончились час назад. Последний кадр: она пьет газировку, капли стекают по подбородку шее, «Идеально», — сказал режиссёр. Мэттью, улыбнувшись той самодовольной улыбкой, которая заставляла Элеонору стискивать зубы, тут же подбежал и сжал талию: «Молодец, Эл». Он приехал смотреть. Смотреть на неё. Каждый перерыв его руки находили её спину, его губы шептали что-то на ухо, от чего становилось тошно. А когда прозвучало «снято!», он исчез, даже не дождавшись, когда оборудование погрузят, и она освободится.       Она дышала глубоко, втягивая солёный воздух, пытаясь выветрить из памяти прикосновения его пальцев. Синие пряди парика, теперь спутанные ветром, хлестали по щекам. Розовые линзы в её глазах казались чужеродными, как и всё остальное.       Просто уйти.       Небо нахмурилось стремительно, без предупреждения. Сначала редкие тяжёлые капли, оставлявшие тёмные пятна на песке, а потом стена воды обрушилась с такой яростью, что за секунду Элеонора промокла насквозь. Тонкий светлый топик мгновенно стал прозрачным, обрисовывая контуры чёрного кружевного бюстгальтера. Она вскрикнула от неожиданности и холода и бросилась к ближайшему укрытию — деревянной раздевалке для серфингистов. Влетев внутрь и едва не поскользнувшись, захлопнула дверь за спиной, на секунду прислонившись к ней.       Внутри пахло старым деревом, солью и… дорогим парфюмом. Бергамот, сандал.       Она замерла.       Прямо перед ней, в полумгле, спиной к двери, стоял парень. Он был в одних черных плавках, его спина, подтянутая и широкая, напряглась, когда он натягивал через голову простую белую футболку. Он обернулся на шум.       Их взгляды встретились. Он был высоким. Очень. Его глаза — ярко-зеленые, как море после шторма в солнечный день — скользнули по ней без тени удивления, словно каждый день видел мокрых девушек в синем парике, с размазанным макияжем и розовыми линзами.       «Незнакомец. Просто незнакомец», — промелькнула мысль. И в этом была свобода.       — Простите, — пробормотала она, резко отведя взгляд. Собственный вид казался ей нелепым и уязвимым.       — Ливень? — спросил он. Его голос был низким, спокойным, без привычных ей интонаций: ни подобострастия, ни скрытого расчета.       Потянувшись в карман Элеонора достала телефон, экран вспыхнул и погас, она чуть выругалась про себя, и засунула его обратно в складку юбки, пытаясь побороть дрожь.       Он наклонился к спортивной сумке и достал оттуда рубашку из тонкой ткани песочного цвета.       — Возьми, — протянул он. — Замерзнешь.       Она взяла. Материал был мягким, качественным. Надела поверх мокрого топика. Ткань пахла им — тем же бергамотом и сандалом, теплом и чем-то неуловимо безопасным.       — Спасибо, — прошептала она. — Телефон… у вас работает?       — В номере оставил, — он пожал плечами, усаживаясь на грубую деревянную скамью. — Похоже, мы в заложниках у погоды.       Элеонора прислонилась к стене, наблюдая, как потоки воды заливают маленькое окошко. Тишина в раздевалке не была неловкой. Он не задавал вопросов. Не спрашивал, почему у нее синие волосы и почему она здесь одна. Это молчаливое принятие было для нее редким и драгоценным подарком.       — Я Адам, — сказал он, нарушая тишину.       Просто имя, которое ничего для нее не значило.       — Нора, — ответила она мгновенно, выхватив из воздуха первое пришедшее в голову имя.       — Нора, — повторил он, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки, в намеке на улыбку.       Она приоткрыла дверь, чтобы оценить обстановку. Поток холодного воздуха и брызги ударили ей в лицо. Дождь не утихал, а, казалось, набирал новую силу, превращая мир за дверью в сплошную водяную стену.       И тогда она почувствовала его близость. Тепло его тела, дыхание на своей мокрой шее. Тот самый аромат, теперь смешавшийся с запахом ее собственной кожи. От него исходило спокойствие, почти осязаемое, как щит от всего, что было снаружи.       Когда Элеонора обернулась, они оказались в сантиметрах друг от друга. Его зеленые глаза внимательно изучали ее лицо, будто пытаясь разглядеть черты под слоем косметики. Она не думала. Действовала на чистом импульсе, на желании сжечь дотла этот день, холод, усталость, притворство Мэттью. Она встала на цыпочки и прикоснулась губами к его губам.       Поцелуй застал его врасплох. Адам замер на долю секунды. Но затем его руки нашли ее талию сквозь тонкую ткань рубашки, и он ответил. Глубоко, уверенно. Вкус был соленым, от моря и дождя, и бесконечно новым.       Он оторвался, дыхание сбилось.       — Я тебя даже не знаю, — прошептал он, но его руки не отпускали.       — Я тебя тоже, — её губы растянулись в полуулыбке, голос прозвучал низко, томно. — Разве не в этом вся прелесть? Двое незнакомцев, тесное пространство и ливень за дверью. Разве это… не сводит с ума?       Он смотрел на неё, и в его взгляде что-то дрогнуло — воспоминание недавнего разрыва после предательства.       — Да, — тихо согласился он. — В этом есть своя правда.       — Тогда почему бы, если мы больше никогда не увидимся, не провести это время… интереснее? — она сама поразилась своей дерзости. Но она была «Норой», а «Нора» могла всё.       Его ответом стал новый поцелуй. Горячий, требовательный, лишающий остатков рассудка. Его руки беспорядочно скользили по ее спине, прижимая так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела. Она впилась пальцами в его плечи, цепляясь, царапая. Ярость, копившаяся в ней весь день, встретилась с ответной яростью в нем, в том, как он целовал её, как будто тоже пытался что-то стереть, забыть в этом шуме дождя.       — Я хочу тебя, — выдохнула она, едва оторвавшись, чтобы глотнуть воздух.       Он замедлился на миг, его взгляд, темный и сосредоточенный, пронзил ее. Но затем снова наклонился, и поцелуи стали еще более жадными, почти болезненными. Адам приподнял ее, и она обвила его ногами, чувствуя, как мокрая ткань юбки задирается. Его пальцы отодвинули тонкое кружево белья в сторону, и он, приспустив плавки, вошел в нее одним резким, безжалостным движением.       Она вскрикнула от неожиданности и наслаждения, впившись ногтями в его кожу. Он не отпускал ее рта, заглушая ее стоны своими поцелуями, двигаясь с такой силой, будто хотел через нее сбежать от самого себя. Она чувствовала, как на ее коже остаются следы — отпечатки его пальцев на бедрах, следы его губ и зубов на ключице, на стыке шеи и плеча. Когда волна накатила, смывая все мысли, он вонзил зубы ей в плечо, чтобы заглушить собственный стон, и провалился вместе с ней.       Тишина. Только тяжелое, прерывистое дыхание и затихающий за стенами грохот ливня.       Он все еще держал ее, его лицо было скрыто у нее в шее. Она чувствовала бешеный стук его сердца.       Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. В разрывах туч показалось солнце, бросая золотые полосы на мокрые доски пола.       Она мягко высвободилась из его объятий. Ее ноги дрожали. Песочная рубашка была смята. На ее коже оставались доказательства: синяки на бедрах, красная метка от укуса на плече. Свидетельства встречи, которой не было.       Она посмотрела на него. Он стоял, опершись о стену, и смотрел на нее тем же спокойным, изучающим взглядом. Но теперь в глубине его зеленых глаз плавало нечто неуловимое — вопрос, который он так и не задал вслух.       Элеонора привела себя в порядок, поправив белье и юбку, наклонилась, чтобы поднять туфли.       — Прощай, Адам, — обронила тихо и вышла, не оборачиваясь.       Теплый, влажный воздух ударил в лицо. Она пробежала по пляжу к частной парковке отеля «Клифсайд». У тротуара, сверкая каплями дождя на лакированном темно-синем кузове, ждал Rolls-Royce Cullinan. Шофер в безупречной форме немедленно вышел и открыл заднюю дверь.       — Мисс Ричардс, — кивнул он, его взгляд профессионально скользнул по ее необычному виду, не выразив ни тени удивления.       Элеанора села в прохладную, тихую глубь салона. Дверь закрылась бесшумно. Только тогда она выдохнула, схватилась за синие пряди парика и стянула его с головы. Из плена высвободилась ее собственные, настоящие белые как горный снег, тяжелые и длинные, падающие почти до лопаток, волосы. Она встряхнула головой, почувствовав давно забытое облегчение. Затем осторожно сняла розовые линзы, моргая уставшими голубыми глазами.       — Всё в порядке, мисс Ричардс? — спросил шофер, встретившись с ней взглядом в зеркале заднего вида.       Она задержала взгляд, через тонированное стекло, на высокой фигуре с сумкой через плечо, которая вышла из раздевалки и уверенной, неспешной походкой направилась к отелю. На его темных волосах, на широких плечах под простой футболкой.       — Да, — её голос прозвучал ровно и тихо. — Всё в порядке. Поехали.

***

      Адам подошёл к стойке администрации отеля «Клифсайд», его мокрые кроссовки оставляли едва заметные следы на безупречном полированном мраморе. За стойкой молодая женщина в строгом темно-синем костюме подняла на него вежливый, но бесстрастный взгляд.       — Чем могу помочь?       — Девушка, — начал Адам, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал слегка сдавленно. — Минут двадцать назад. С синими волосами и розовых линзах. Возможно, регистрировалась или… Может, вы видели, куда она направилась? Её зовут Нора.       Администратор чуть склонила голову набок, её лицо оставалось профессионально-приветливым, но в глазах появилась стальная твёрдость.       — Прошу прощения, мистер Эйнсворт, — сказала она, и в её интонации прозвучало лёгкое удивление, что он, зная правила, вообще задал такой вопрос. — Администрация отеля и частного пляжа не имеет права разглашать информацию о резидентах. Даже такую. Конфиденциальность — наш главный приоритет.       Она сделала небольшую паузу, позволив вежливости смягчить отказ.       — Вы, как никто другой, должны понимать, — добавила она почти что с сочувствием, но в нём явственно читался негласный укор.       Адам замер на секунду. Да. Он знал. Он вырос в этих неписаных законах, где каждый шаг просчитан, а личное пространство — роскошь, охраняемая целой армией юристов и консьержей. Он кивнул, коротко и резко.       — Да. Я понимаю. Спасибо.       Адам развернулся и направился к лифтам, ощущая на спине спокойный, но неотступный взгляд администратора. В номере его ждали тишина, порядок и вид на теперь уже спокойное море, сверкающее в лучах заходящего солнца. Он сбросил сумку, но не сел, подошёл к окну. В памяти всплывало не лицо — его было не разглядеть под слоем косметики и неестественным цветом волос, — а выражение. Грустное, уставшее, что-то глубоко спрятанное в глазах, которые казались розовыми, но, он был готов поклясться, такими не были. Взгляд, который искал не оценки, а простого спасения от дождя. И нашёл его… в нём. Вспышка, жар, ярость, а затем — пустота, которую он теперь ощущал физически. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу. Прощай, Адам. Голос прозвучал в его памяти тихо и навсегда.

***

      Лифт, обшитый полированным деревом, поднялся на последний этаж. Элеанора приложила карточку к сканеру, дверь открылась с тихим скрипом, впуская её в просторный, выдержанный в холодных серо-бежевых тонах, интерьер с панорамным видом на море. Не включая света, она повесила рубашку и сбросила остатки мокрой одежды прямо на пол в прихожей, прошла через гостиную и швырнула телефон на глубокий диван из мягчайшей белой кожи.       В ванной комнате, от которой веяло стерильной чистотой и ароматом лилий, она включила воду погорячее. Потоки воды, почти обжигающие, хлынули на неё, смывая остатки грима, соли, песка, и его запах. Бергамот и сандал, смешанный с её собственным потом, ускользал в сливное отверстие. Она стояла, упираясь ладонями в прохладную кафельную стену, и позволяла воде течь по спине, пока кожа не начала краснеть.       Вытеревшись грубым вафельным полотенцем, она встала перед зеркалом во весь рост. Синяки на бледной коже бедер, отпечатки пальцев, будто вдавленные в мрамор. И красная, чёткая метка от укуса — печать дикой, бездумной близости.       Элеонора коснулась её подушечками пальцев. Не больно. Просто… факт.       И тогда мысль, зрелая и неумолимая, оформилась с кристальной ясностью. Если она бежит от Мэттью — от его притворной нежности, оценивающего взгляда, от ощущения себя активом в его коллекции — в объятия абсолютного незнакомца, в анонимность и почти что саморазрушение… Значит, бежать больше некуда. Значит, пришла пора не сбегать, а прекратить. Остановить это. Разорвать.       Она накинула белоснежный махровый халат и вышла из ванной. Переставив сим в новый телефон включила экран. Тут же пришло уведомление от Мэтта: «Эл, где ты? Клип получился огонь. Обсудим промо?»       Элеанора взяла телефон. Её пальцы, обычно такие уверенные в переписке с юристами отца, на секунду замерли. Затем она набрала короткое сообщение, без эмоций, без объяснений, просто констатацию факта, окончательную, как удар судьи молотком:

      «Мэттью, все кончено. Деловые отношения также прекращаются. Не связывайся со мной. Информация о расторжении помолвки поступит твоему отцу ближайшее время. Элеанора»

      Она отправила его, выключила телефон и положила на журнальный стол. За окном зажигались огни города, холодные и далекие. Синяки слабо ныли, напоминая о шторме, который случился и прошёл. О незнакомце по имени Адам, который теперь был просто воспоминанием, призраком, унесённым тем же ливнем. Элеонора сильнее укуталась в халат, подобрав под себя ноги.       Внутри, на месте прежней тяжести, зияла тишина. Но это была тишина не пустоты, а освобождения. Первый, трудный шаг был сделан.