Почти обычный вечер

— Никита! Громкий голос резанул слух. Неприятно. Резко. Слишком живо для того состояния, в котором он находился. Голос будто ударил прямо в голову, отозвался болью в висках, заставив его вздрогнуть. Но в этой резкости было что-то странно успокаивающее — как будто его дёрнули за ворот, не дав окончательно утонуть. Он раздражал. И всё же Никите хотелось, чтобы он продолжал звучать. — Что такое?.. — тихо спросил он, даже не сразу поняв, что ответил вслух. Голова болела. Не резко — тупо, давяще, словно её медленно сжимали изнутри. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым пульсом. Никита шёл вперёд, глядя под ноги, слушая Давида вполуха. Тот, как всегда, говорил много — перескакивал с мысли на мысль, смеялся, возмущался, строил планы. Солнце садилось за горизонт. Свет становился тусклым, рассеянным. Лёд под ногами темнел, трещины в нём казались глубже, чем были на самом деле. Тени вытягивались, переплетались, и Никите всё чаще казалось, что они движутся не так, как должны. Будто за ними кто-то наблюдает. Мысли лезли одна за другой. Они не кричали — они давили. Тихо, настойчиво. Иногда становилось страшно. Не из-за мифов. Не из-за темноты. А из-за себя. — Никита! — голос Давида стал громче, резче. — Ты меня вообще слушаешь?! Этот голос был слишком громким. Слишком живым. Он злил. Давил. Но именно он вырвал Никиту из вязкой, липкой тьмы собственных мыслей. Никита моргнул и остановился. Он вдруг понял, что всё это время шёл, не осознавая, куда именно и зачем. — Да… — выдохнул он. — Слушаю. Давид нахмурился, сбавил шаг и пошёл рядом. Он смотрел на Никиту слишком внимательно, словно пытался рассмотреть что-то сквозь маску и опущенный взгляд. Он снова где-то не здесь, — мелькнула мысль. С каждым днём всё чаще. — Ты как-то странно себя ведёшь, — сказал Давид уже тише. — У тебя голова болит? Или ты устал? Никита пожал плечами. — Нормально всё. Ответ был привычный. Слишком привычный. Давид сжал губы. Ему не нравилось это «нормально». Оно звучало пусто. Неправдиво. Но он не стал давить — только ускорил шаг, будто надеялся, что движение поможет ему успокоиться. Дом встретил их тусклым светом и прохладой. Давид первым скинул куртку, сразу заговорил — как будто боялся тишины. — Слушай, а если мы в следующий раз пойдём не туда, а ближе к лесу? Я слышал, там тоже странные штуки происходят. И вообще, ты сегодня какой-то… — он замялся, — молчаливый. Никита разулся, аккуратно поставил ботинки. Каждое движение давалось с усилием. — Ты точно в порядке? — Давид не унимался. — У тебя вид… ну, ты понял. Я не понимаю, — думал Давид, наблюдая за ним. Он рядом, но как будто не со мной. Раньше он таким не был. — Просто устал, — снова сказал Никита. Давид хотел что-то ответить, но замолчал. Он прошёл на кухню, начал суетиться — поставил чайник, достал еду. Ему всегда нужно было что-то делать, когда он нервничал. — Я сейчас отойду ненадолго, — сказал он, выглядывая из кухни. — Вернусь скоро. Поешь, ладно? Никита кивнул. Дверь закрылась. И дом мгновенно стал слишком тихим. Тишина навалилась сразу. Никита остался стоять посреди комнаты, не двигаясь. Казалось, воздух стал плотнее. Мысли начали возвращаться — медленно, но неотвратимо. Я не справляюсь. Я мешаю. Я только тяну его за собой. Он сел на край кровати, уставился в пол. Сердце билось слишком быстро. В груди стало тесно, будто воздуха не хватало. Если я уйду — ему станет легче. Если я останусь — всё станет только хуже. Мысли путались. Они ходили по кругу, не давая зацепиться ни за одну. Никита поднялся и пошёл в ванную. Включил свет. Зеркало отразило его фигуру — высокую, закрытую, чужую даже для него самого. Он отвёл взгляд. Он не хотел видеть себя. Руки дрожали. Не сильно — но достаточно, чтобы это заметить. В голове шумело. Мысли стали обрывистыми, несвязными. Он не хотел умирать. Он просто хотел, чтобы стало тише. То, что он сделал, было почти автоматическим. Без истерики. Без слёз. Будто он действовал на автопилоте. Сознание сузилось до ощущений: холодный воздух, пульс в ушах, дрожь в пальцах. Алая кровь медленно стекала по коже, тёплая, слишком настоящая. Она контрастировала с белизной ванной, делая всё вокруг нереальным, чужим. В голове будто что-то лопнуло — и стало пусто. Тишина. Не облегчение. Не счастье. Просто тишина. Ноги внезапно ослабли. В глазах потемнело. Никита с трудом привёл себя в порядок, спрятал следы, натянул рукава. Мир качался, будто он стоял на краю обрыва. — Я… нормально, — прошептал он, сам не понимая, кому. Он добрался до кровати почти на ощупь и рухнул на неё, даже не раздеваясь. Голова кружилась. Сил не осталось ни на что. Он уснул быстро. Тяжело. Когда Давид вернулся, в квартире было тихо. Еда стояла на столе нетронутой. — Никит?.. — позвал он негромко. Ответа не было. Он заглянул в комнату и увидел Никиту — спящего, свернувшегося на кровати, в одежде. Давид замер на пороге. Что-то неприятно сжалось внутри. — Ты же сказал, что поешь… — пробормотал он. Давид постоял ещё немного, потом тихо прикрыл дверь. С каждым днём он всё дальше, — подумал он. И я не понимаю, что с этим делать. Он ещё не знал, насколько всё плохо. И что это было только начало.