Глава 4

Перед четвёртым курсом она впервые навестила семью Уизли. Сначала пришло письмо от Молли — вежливое, аккуратное, с благодарностью Мейре за заботу о «такой замечательной девочке» и просьбой отпустить Эннит на пару недель в гости. Через неделю летучий порох выплюнула её на кухне «Норы», в дом, который пах жареным луком, свежим хлебом, мокрой травой с огорода и человеческим теплом, от которого у неё внутри непривычно сжималось горло. Фред и Джордж таскали её по всем своим привычным маршрутам: от сада с гномами до комнат, где каждая вещь жила собственной жизнью. Молли и Артур с самого начала вели себя так, будто она у них просто ещё одна: замечали её вместе с Фредом и Джорджем, когда троица слишком громко ржала на лестнице, ругали всех троих одинаково и одинаково же отправляли чистить картошку, выносить мусор, разбирать тарелки после ужина. Никто не задавал ей жалостливых вопросов и не смотрел «особенным» взглядом — просто: «Эннит, раз уж стоишь, захвати, пожалуйста, ещё один котёл в сарай». Джинни легко вписалась в этот же круг: то втягивала её в игру во дворике, то садилась рядом за столом и так, между делом, спрашивала про Хогвартс и рассказывала свои истории про братьев. Ночами было сложнее: привычный зуд под кожей никуда не делся, тянуло в темноту за пределами огорода, но выскальзывать в чужом доме казалось неправильно, и она просто училась терпеть, слушая, как «Нора» поскрипывает и дышит. Через две недели, когда она стояла у камина с сумкой, Молли крепко обняла её и только сказала: — Навещай ещё, Эннит. Фред с Джорджем в один голос добавили: — Если что — камин знаешь, дорогу найдёшь. На глаза навернулись слезы. По возвращении в замок Эннит уже знала: Хогвартс не становится родным, он просто перестаёт кусаться в самых очевидных местах. Лестницы всё так же норовили увезти не туда, портреты сплетничали, призраки выныривали из стен, но это стало привычным шумом, как ветер в старом доме. Из нового в этом году появились первокурсники, о которых говорили все. — Наш младшенький пошёл в люди, — мрачно сообщил Фред в первый же вечер, глядя на длинный стол, у которого ждали распределения. — Сейчас из него шляпа сделает гордость семьи. Или позор. — Ставлю три к одному, что позор, — отозвался Джордж. — Слишком нервный вид. Эннит проследила за их взглядами. Рыжий мальчик с вытянутым лицом, непривычно большим носом и огромными руками сидел на табурете, мял в пальцах край мантии. Это был Рон. Весь пах тревогой, стыдом и… надеждой, что его, всё-таки, заметят. Рядом в очереди стоял маленький, худой мальчишка с круглой оправой очков и шрамом на лбу, который даже отсюда резал взгляд. Гарри Поттер. Он не ёрзал, не вертелся, просто смотрел на Хогвартс так, будто не верил, что всё это — правда. Девочка с густыми волосами и решительным подбородком — Гермиона — почти не дышала от нервов, но пахла при этом не страхом, а жёстким намерением: справиться. Любой ценой. Шляпа спела своё, заорала: «ГРИФФИНДОР!» сначала над Гермионой, потом над Роном, потом над Гарри. Зал взорвался аплодисментами. — Отлично, — выдохнул Фред, когда Рон, чуть спотыкаясь, подошёл к столу. — Теперь у нас будет младший, на которого можно свалить всё. — Всё, — уточнил Джордж. — Даже то, чего мы ещё не сделали. Эннит смотрела на золотое трио чуть пристальнее, чем на остальных перваков. Уже хотя бы потому, что Рон был частью мира Фреда и Джорджа. А всё, что касалось близнецов, автоматически касалось и её. Учебный год набирал обороты. Эннит ходила на свои занятия, мучилась с трансфигурацией, варила зелья, аккуратно и точно, почти на автомате. В подземельях было спокойно. Снэйп по-прежнему играл роль чудовища под кроватью, но к четвёртому курсу она уже видела под этой маской структуру. Он был холоден, резок, несправедлив к некоторым — но никогда не был некомпетентным. К ней относился ровно. Как и всегда. Слишком мало яда для гриффиндорки. Это все так же раздражало однокурсников. Только ругательства стали еще жестче и обиднее: шептались про «слизеринскую подстилку», «любимицу профессора», ехидно спрашивали в коридорах, не выдаёт ли Снэйп ей ответы по зельям «за красивые глаза». При ней притихали, а стоило пройти мимо — голоса снова взлетали, как гарпии над падалью. О золотом трио она знала чуть больше, чем остальные старшекурсники, только потому что близнецы привыкли комментировать всё вслух. — Наш младшенький умудрился оказаться в женском туалете с троллем, — сообщил как-то Фред. — И выжил. — И ещё эта девочка, — добавил Джордж. — Гермиона. Похоже, теперь они связаны навеки общим идиотизмом. — Поттер, естественно, был в центре. Тролль, вломившийся в замок на Хэллоуин, был для неё больше запахами, чем новостью: камень, пот, тупой кислый страх, который потом долго висел в коридорах. Она чувствовала, как весь Хогвартс сжался, как зверь, которого ткнули копьём. По ночам волчица внутри стала беспокойнее. История с троллем была только началом. В коридорах шептались о третьем этаже, о закрытой двери, о том, что кто-то видел там что-то большое. Фред с Джорджем, естественно, пытались туда добраться. — Там трёхголовый пёс, — шепнул ей однажды Джордж, надувая щеки. — Ты представляешь, насколько это несправедливо? — С чего вы вообще решили, что там пёс? — устало спросила она. — Пробрались таки, — ответил Фред. — Лучше бы вообще туда не совались. О чём только Дамблдор думает. – А почему меня не позвали? – Это вышло случайно, – смутился Джордж. Эннит усмехнулась, но внутри отметила: Дамблдор прячет что-то серьёзное. Трёхголовый сторож просто так в школе не заводится. Волчица шевельнулась — не то от интереса, не то от инстинктивного ощущения охоты. А потом была первая игра в Квиддич. Эннит всегда поддерживала близнецов, хоть и болеть за “свой” Гриффиндор обычно не хотелось. Она сидела на трибуне, вдыхая запах мокрой древесины, кожи, пота, влажной земли, над которой носились метлы. Когда Поттер взлетел, она почувствовала, как у всех вокруг одновременно перехватило дыхание. Мальчик в небе был лёгким, как стрела. Он двигался так, будто родился в воздухе. А потом его метла дёрнулась. Рывок. Второй. Его повело. Толпа загудела. Эннит почувствовала это иначе: как резкий, колючий привкус чужой магии, направленной туда, вверх. Заклинание. Не её профиль, но тело отреагировало звериным: опасность. — Что происходит? — спросил Рон впереди, вскакивая. — Поттер падает, — ответил какой-то мальчик рядом. Эннит окинула взглядом трибуны. Кто-то шепчет, кто-то смотрит слишком пристально. Она увидела Снэйпа: чёрная фигура, вскинутая голова, губы шевелятся — тоже заклинание. Но магия от него ощущалась иначе: как плотная, обволакивающая, защитная. И откуда-то сбоку — крошечный всполох другой силы. Сухой, обжигающей. От ощетинившегося, нервно дёргающегося Квиррелла. У неё щёлкнуло: один пытается сбросить Поттера, другой — удержать. Сложилось странное, но ясное равновесие. Поттер удержался. Потом поймал снитч зубами, вырвав победу. Все заорали. Уже вечером, когда шум вокруг матча окончательно превратился в перескази и споры, мысль всё-таки укусила: может, сказать кому-то? МакГонагалл? Дамблдору? А потом она представила, как именно это будет звучать: «я понюхала заклинание на трибуне и уверена, что один профессор сбрасывал Поттера, а другой одновременно его спасал». Объяснять, что она чувствует магию носом и кожей, она не была готова. К тому же насчёт Снэйпа сомнений не было: он точно видел и чувствовал не меньше её. Если он влез, значит, уже в курсе того, что происходит. В итоге Эннит просто запомнила этот запах чужой магии — сухой, обжигающий, квиррелловский — и отложила в ту же внутреннюю полку, где лежали «трёхголовый пёс» и «Дамблдор что-то прячет». Чем ближе был декабрь, тем чаще волчица рвалась наружу. Её тело реагировало на напряжение замка, на усиливающийся запах опасности где-то под камнями. Никаких полнолуниий не требовалось: истинный оборотень мог поменять форму по воле, но воля трещала по швам, когда вокруг становилось слишком тесно. Одной ночью, когда в башне все уже спали, она больше не выдержала. Вылезла из постели, натянула мантию. Спустилась. Шаги были бесшумными — столько лет практики. Замок спал, но слушал. Она почти чувствовала его взгляд в спину. Снаружи дул колючий ветер. Луна висела чуть в сторону, не полная, но яркая. Лес звал. Она углубилась в тень деревьев, отошла подальше от границы света, нашла знакомое место — поваленное дерево, за которым её не увидит ни человек, ни случайно забредший кентавр. Сбросила мантию, сложила одежду в привычную кучку, прижала ногой, будто боялась, что смоет ветром. И позволила себе отпустить. Тело не превращалось красиво. Не было мягкого мигания магии, как у анимагов, которые в один миг меняли форму. Оборотня выкручивало. Сначала сжимало позвоночник, сгибало, будто ломая. Плечи оттягивало вперёд, кости щёлкали, смещаясь в новые суставы. Пальцы корёжило, вытягивая в лапы. Скулы ломило так, что в глазах темнело. Мышцы судорожно перестраивались. Кожа ползла, и по ней, будто изнутри, поднималась шерсть. Она знала каждый этап наизусть, но легче от этого не становилось. Каждый раз — будто заново. Она не услышала тихий хруст ветки, но волчица — услышала. Когда она, уже в шерсти, подняла голову, за деревьями, чуть дальше, стояли двое. Фред и Джордж. Белые в темноте лица, широко открытые глаза, они выглядели так, будто им вот-вот станет плохо. Она застыла. Внутри — человеческая и звериная части — одновременно сжались. Они видели. Она шагнула к ним — медленно, тенью. В их глазах мелькнул чистый, настоящий ужас — не перед ней как таковой, а перед тем, что человеческое тело так выворачивает наизнанку. — Мерлин… — выдохнул Фред. — Это… больно. — Очень, — сказал Джордж, не сводя с неё глаз. — Я по звуку понял. Она остановилась в трёх шагах. Звериная часть хотела развернуться и уйти, не встречаться с этим взглядом. Человеческая — хотела упасть на колени и выть уже человеческим голосом. Они не достали палочки. Не побежали. Не заорали «монстр». Фред медленно поднял руки, ладонями вперёд — как показывают, что не собираются нападать. — Эннит, — сказал он хрипло. — Если это ты… моргни. Или виляй хвостом. Я не знаю, как это работает. От абсурдности фразы что-то внутри треснуло — и напряжение вместе с ним. Волчица фыркнула, чуть склонила голову. Потом развернулась и ушла глубже в лес, просто потому что не могла иначе: тело требовало бега. Она мчалась, пока лёгкие не загорелись. Пока боль в костях не стала далёким эхом. Пока лес не перестал казаться тесным. Назад возвращалась уже тяжелее. В голове звенело: они видели, видели, видели… Обратное превращение было ещё более мерзким. Кости с хрустом уходили назад, лапы расползались в пальцы, челюсть как будто ломали кувалдой. Она кусала губы до крови, чтобы не заорать. Когда всё закончилось, она с минуту просто лежала на холодной земле, голая, с ощущением, что тело — чужое и плохое. Потом, сжав зубы, потянулась к свёртку, оделась дрожащими пальцами. Фред и Джордж ждали её там же. Сидели на поваленном дереве. Оба бледные, оба молчаливые — что само по себе было почти чудом. Когда она вышла к ним, натягивая рукава, они поднялись. — Сколько вы видели? — спросила она хрипло. — Достаточно, — честно ответил Джордж. — Чтобы никогда больше не шутить про анимагов. — И чтобы никогда не перепутать тебя с ними, — добавил Фред. Она скрестила руки на груди — не столько от холода, сколько от желания закрыться. Ей было стыдно за собственную кожу, за кости, за то, как это всё выглядит со стороны. — Пожалуйста… — она сглотнула. — Не говорите никому. Ни родителям, ни Рону… никому. Фред фыркнул — без улыбки, сухо, даже злой: — Ты что, серьёзно думаешь, что мы пойдём это обсуждать за семейным ужином? «Кстати, мама, сегодня видели, как нашу подругу выворачивает наизнанку в лесу»? Джордж чуть кивнул, смотря на неё серьёзно, как редко умел: — Мы бы, конечно, с радостью выкинули этот образ из головы, но… видимо, придётся жить. Вместе с ним. И с тобой. — Особенно с тобой, — добавил Фред. — Ты теперь официально самая жуткая и самая крутая из всех нас. Она не выдержала и хмыкнула. Смех вышел сорванным, почти болезненным, но в этом уже было что-то похожее на облегчение. — Кто знает? — спросили они после паузы. — Официально. — Дамблдор, — сказала она сама себе вслух. — Всё. Они стояли втроём среди ночного леса, и холод наконец-то начал пробираться под ткань мантии. Фред поёжился. — Знаешь, — сказал он, — если когда-нибудь тебя опять так вывернет… — «Опять» — это каждый раз, когда она превращается, — перебил Джордж. — Я к тому, — продолжил Фред, — что если тебе будет совсем худо — позови. Мы не станем смотреть крупным планом, обещаю, но… хотя бы рядом посидим. Чтобы ты знала, что ты не одна. Эннит почувствовала, как что-то тихо щёлкнуло внутри. Словно до этого она всё время держалась настороже, как загнанный зверь, а теперь впервые позволила себе чуть расслабить плечи — потому что рядом стояли ещё двое. — Спасибо, — только и смогла сказать она. Обратно к замку они шли молча. Фред пару раз порывался пошутить, но так и не смог найти правильные слова. Джордж однажды просто мимоходом ткнул её локтем в плечо — как делают братья, когда хотят сказать: «я тут», — и этого почему-то оказалось достаточно.