1

Витя прикурил сигаретку. Курить здесь запрещено – и в номерах, и на территории санатория, и в курительной комнате, потому что курительная комната, как доходчиво объяснила администраторша Зин Степанна, «предназначена не для курения, зарубите себе на носу». Зин Степанна вызывала у Вити некую благоговейную опаску, потому что выглядела и разговаривала точно так же, как директриса его родной школы. Такой же вот добротной советской закалки, с железной хваткой, мерзопакостным голосом и, не смейтесь только, аурой вечного нагоняя – такой аурой, что давит даже самую крепкую силу воли. Поэтому Витя высунулся в окно по грудь, выдул весь дым из легких, поозирался чутка, чтобы убедиться в собственной секретности, и нырнул обратно. Осенний воздух оставил на лице сырость и зябкость. Два дня – Витя здесь. В оздоровительном санатории «Полянка» (раньше – имени «Глеба Жеглова») на добровольно-принудительных началах. Больше, конечно, на принудительных, чем на добровольных, но, если кто-то попал в какую-то неприятность, если кто-то на кого-то наехал, потому что кто-то где-то засветился, и если кто-то чудесным образом увернулся от вполне себе целенаправленной пули не один, а целых два раза, нет-нет да и воспылаешь желанием немного оздоровиться в семидесяти (если не больше) километрах от Москвы в санатории «Полянка». А если еще к тому же этот кто-то – Витя Пчелкин, которому прикинуться ветошью невозможно ни физически, ни фигурально – авторитет бряцает на весь город, – то альтернатив не остается. Можно, конечно, снова на Урал мотануться, но Витя был согласен и «Полянку» потерпеть. Во всяком случае, он так думал, пока рассматривал золотые пейзажи вдоль МКАДа в окне тачки. Ну так вот. Витя Пчелкин добросовестно проторчал два дня в санатории. В первый день он из своей комнаты не вылезал – бдел. Прислушивался к шагам, выглядывал из-за блевотных фиолетовых шторок с узором сирени, сидел на шатающемся стуле, когда кресло со впивающимися в зад пружинами осточертело, а также лежал на скрипящей кровати и рассматривал серый потрескавшийся потолок. Голодал. Очковал.  На второй день решил выбраться на разведку. Вот что Витя узнал. Санаторий «Полянка» (раньше – «имени Глеба Жеглова») представлял собою желтое трехэтажное здание с обтерхавшейся лепниной и тяжелыми балконами, если присмотреться, ржавеющими. Окна были – повезло. Из окон поддувало – не очень повезло. Когда-то «Полянка» – видимо, когда еще имела непосредственное отношение к Глебу Жеглову, – была ведомственным санаторием и цвела и пахла, а когда быть перестала, то, похоже, утеряла и былую популярность, и былой лоск. Линолеум на полу пошел пузырями, матрасы обзавелись провалами, а ночью дом стонал, подвывал и потрескивал то ли просадкой досок, то ли в ответ на шаги постояльцев-полуночников. Измельчала и публика. Раньше небось сплошные партработники да заслуженные менты, а теперь – пенсионеры с бронхитами и ревматизмами, мадамы неопределенного возраста, но неизменно отдыхающие от несчастливого брака, матери с детьми – всегда орущими и стучащими чем-то по чему-то, – и несколько залетных мужиков. И все – оздоравливаются из последних сил. Витя следил на всякий случай за каждым, потому что угроза могла выпрыгнуть из-за каждого куста, он это знал не понаслышке. Собственно, после очередного такого куста Витю сюда и занесло. Теперь он сливался с местностью. Прикидывался толпой. Не отсвечивал. Но и не перебарщивал, меру надо знать. Например, Витя внимательно выслушал распорядок «культурной программы» от Зин Степанны – свалить от ее невидимой, но железобетонной хватки вовремя не получилось, – и попытался проспать утреннюю гимнастику. Хотел бы Витя похвастаться, что даже не дернулся, но зарядка имела место в подобии парка, а Витины окна выходили как раз на парк, а инструктор орал команды в громкоговоритель, а из радиоточки хреначила адовищно задорная песенка… Так что Витя все-таки дернулся – и больше заснуть не смог. Пришлось переться на завтрак и жрать кашу с комочками. Витя вот к такому всему не привык – или отвык уже. Ему «Метрополь», «Марко Поло», «Арагви» и «Метелицу» бы. На худой конец – «Прагу». Ему бы шампанское утром и коньяк днем, ему бы бабу вечером и пересчет бабла в свободное время. Ему бы век не видеть санаторий «Полянка» и его осеннюю унылость. Ему бы свалить, но, Витя и это выяснил (и совсем расстроился) – до ближайшего населенного пункта, деревни Бобёр, три дня лесом, практически в буквальном смысле. По крайней мере, леса здесь дохрена, да. Витя докурил, запихнул бычок в пачку, принюхался и помахал руками для профилактики. Еще одним убивающим Витю обстоятельством была неимоверная скука. В санатории «Полянка» было решительно нечего делать. Как минимум, тут не наливали. Как максимум – а надо объяснять? А так как Витя лицемерием не увлекался, то и постной рожи не прятал – а в ответ ловил недовольные взгляды персонала: и Зин Степанны, и буфетчицы Раисы, и уборщицы теть Наташи. Один только охранник Коля – который был не очень притязательным и отзывался на «Коляна», – не косился на Витю с осуждением. Но Витя и с Коляном особо не словился – пока что он был уверен, что ссылка его кончится раньше, чем потребность в общении станет жизненно необходимой. И все же, как думалось Вите, странновато будет, если он так и продолжит сидеть в своих хоромах от заката до рассвета. Тем более, опять-таки согласно Витиному мнению, надо сечь, так сказать, «Полянку». Надо держать ухо востро. И пускай Космос ручался и божился – «Вот те крест!» – что надежнее крепости не найти, Витя не собирался полагаться на удачу. А вообще, Витя просто уже начал гнить. Поэтому он подпоясался, накинул плащ, повесил шарф на шею – и потащился на свежий, хоть и отдающий прелой листвой, воздух. Люди, как понял Витя, после завтрака гуляют – значит, и Вите положено. Из говнистого расположения духа Витя мог бы побухтеть на территорию санатория, но это было бы не совсем честным. На самом деле, вполне миленько – центральная аллея из потрескавшегося асфальта, сквозь щели в котором ехидно выглядывали сорняки, тянулась от корпуса к центральным воротам. Аллея была довольно широкой и имела ответвления лабиринтоподобных дорожек. Как выяснил Витя путем шпионских наблюдений из-за шторок, дорожки и аллея – вотчина старичков, утюжили они ее упорно и по пять раз на дню. Еще была спортивная площадка с ненатянутой волейбольной сеткой, чуть поодаль – скрипучие качели, которые скрипели всегда: либо на ветру, либо под пытками цветов жизни. Фонтанчик был – облупленный и нерабочий, естественно. Корпус местных работяг – неприглядный и ничем не выделяющийся из общей картины. А так – все было усажено соснами и елками по мере сил. То есть умеренно усажено. Однако этого было достаточно, чтобы запах хвои слегка перебивал душок сырого асфальта, влажной земли и чего-то рыбного, что тянулось от водоема на территории санатория. Вот к водоему-то Витя и направился. Там была лодочная станция. И лодки. В лодку можно сесть – и угрести в какой-нибудь «Балчуг». Короче говоря, Вите было очень плохо, Витя духом падал и падал – уже третий день. Чем ближе Витя подбирался к водоему, тем медленнее становился его шаг и тем сильнее крепло желание развернуться и уйти – запереться в номере, как вариант. Вчера лодочная станция таким спросом у публики не пользовалась, но теперь здесь скопилась целая толпень постояльцев. Какое-то время Витя еще продолжал двигаться по инерции, и вот уже до слуха донеслись причитания, охи, ахи и вздохи. И ребенок ревел. Витя постоял, подумал, поозирался, напоролся на взгляд одной из мадам неопределенного возраста и понял, что день переставал быть томным. – Милицию, милицию надо! – кто-то провозгласил, и Витя рефлекторно напрягся. Но сделал еще пару шагов вперед. – Да как же это! – Свалился! – Допился! – Самоубился! Вот теперь Витя заинтересовался. Надо отметить, что лодочная станция располагала лодками, но чисто номинально. Лодки имелись, но выйти, так сказать, в море можно было только на одной – да и то на свой страх и риск. Остальные же – дырявые, зачерпавшие в себя тухлого озера и державшиеся на воде с божьей помощью. Вот в одной из таких лодок и нашелся труп. Витя трупу, что уж скрывать, удивился. – Вы его знаете? – послышался голос из неопределенного источника. Голос можно было описать девчачьим – высоконький и звонкий, такой тон обычно сопровождается глупыми хлопающими глазками. – Ой, то есть знали? Витя медленно опустил голову и нашел источник – большеротый, лупоглазый, румяный, в сером пальтишке и с длиннющими волосяндрами. Голос не обманул – реально девчонка. – Не-а, – ответил Витя и не соврал. Он же последние дни умышленно избегал возможности кого-то знать. Но для проформы глянул на труп – мужик лежал лицом кверху в залитой водой лодке. Да, Витя понятия не имел, что это за хмырь и как он умудрился утопиться в, емае, лодке. Хотя зеленый змий способен на чудеса. – Странно, – девчонку Витин незамысловатый ответ, похоже, огорчил – на ее лице отразилась недюжинная работа мозга, брови смешно сдвинулись к переносице, а кулак подпер подбородок прямо навесу. – Очень-очень странно. Витя пространно угукнул. Мужик продолжал смотреть стеклянными глазами в тяжелое серое небо, его плащ – неплохой, кстати, у Вити похожий, – прилип к стенкам лодки-убийцы, а из воды торчал только нос. Сначала Витя подумал, что картина чем-то смахивает на суицид в ванне, потом Витя подумал, что пора бросать пить. Последнюю мысль тут же постарался забыть. Занятно, конечно, что кто-то умудрился свалиться, допиться и самоубиться (последовательность опциональна) именно тогда, когда Витя забурился в санаторий «Полянка». С другой стороны, думал Витя, он и так на стреме до скрипа крыши, так может, реально совпадение? А вы попробуйте пооздоравливаться в этой богадельне без грамма спиртного и с ежедневной утренней гимнастикой – Витя, возможно, и сам уже не очень далек от такого конца. Ну, подклюкнул, решил поглядеть на звезды у озерца и… Откуда, интересно, у хмыря бухло? Контрабандист. Что закономерно, вначале именно этот вопрос – и только потом уже, собственно, наличие трупа, – нешуточно взволновал Зин Степанну, которая пришкандыбала на место ЧП спустя считанные минуты. Как и полагается, причитала, заламывала руки, вопила в тон ревущему ребенку (которого почему-то никто так и не сподобился увести) до тех пор, пока на горизонте не нарисовались погоны. Вот тут-то Витя и решил свалить подобру-поздорову. Он свой план на день выполнил и даже перевыполнил. Достаточно.

***

Достоянием санатория «Полянка» выступала столовая. Во-первых, это было самое светлое место во всем корпусе: со светлым кафелем, светлой краской на стенах, с окнами почти до потолка и белыми электрическими лампами над макушкой. Во-вторых, тут кормили, это плюс, терпящий только одно возражение – не наливали. Ну а в-третьих – столовая была местом встречи, которое изменить нельзя. Постояльцы стекались сюда жидкими стайками к установленному времени, переговариваться начинали еще в реденькой очереди, нетерпеливо потряхивая алюминиевыми подносами, а после, уже за столами, заводили полноценную дружбу. Дружба эта тем не менее длилась ровно до того момента, как поднос пустел и отправлялся к своим собратьям на подставку у выхода – после этой точки отсечения граждане (товарищи, как предпочитали выражаться буфетчица Рая и администраторша Зин Степанна) расползались по своим делам до следующей кормежки. Витя ковырял борщ. Борщ был кислый, это Витя определил не только по запаху, но и по вчерашнему опыту. Еще были гречка, тефтели, как выразилась буфетчица Рая, «на пару», а также компот из сухофруктов без сахара. Чай еще был – вот к чаю Витя сахар умыкнул, подключив фирменную лыбу и сверкнув коронным взглядиком исподлобья, на что Рая разрумянилась и вручила салфеточный кулек с передачкой чуть ли не под прилавком. Радовало, что пока Витя сам ни к кому не лез, никто не лез и к Вите. Он занял стол у стены, потому что места у окна, похоже, были престижными и выступали предметом соперничества. А у стены никто не сидел – Витя только. – Тут свободно? Витя оторвался от созерцания желтоватых жирных пятен на поверхности борща. Осмотрел девственно чистый стол и ряд пустых стульев. Покосился на остальной зал: оздоравливающиеся граждане (товарищи) скучковались у окон, в центре же – как после ядерной войны. И только потом Витя страдальчески поднял глаза на знакомый уже источник девчачьего – высоконького и звонкого, – голоса. – Занято, – сказал Витя, не мигая. Девчонка недоуменно похлопала ресницами и сжала свой поднос крепче. Похожа на мышь, подумал Витя. Большеротая, лупоглазая, патлатая – мышь. – Здесь же никого нет, – подметила мышь и с места не сдвинулась. Витя на всякий случай оглянулся снова. – Уверена? – прищурился он. Мышь, судя по скользнувшим по лицу сомнениям, на сто процентов уверена не была. Но осторожно отодвинула стул ногой – на всю столовую громыхнул скрежет ножек по казенному кафелю. – Значит, не занято, – заключила мышь и зафиксировала свои намерения, опустив поднос на стол – поднос тоже громыхнул. – Ну и шутки у вас. Витя ухмыльнулся куда-то в борщ, но это его максимум – ему сначала надо суп сожрать, зажмурившись, потом представить, что тефтели имеют вкус, потом запить это все водой с запахом сухофруктов… Витя мечтал о чае. Витины мечты за два с хвостом дня оздоровления в санатории «Полянка» измельчали. Или Витя измельчал. Оздоровился. – Как вам утро? – снова возникла мышь – она и не думала приступать к еде. Витя, в целом, не лелеял надежд на то, что мышь подсела просто так. Что у нее, например, боязнь открытых пространств или медицинские показания к непременному соседству со стенкой. Или потому что мышь, как вариант, имела конфликт с мадамой неопределенного возраста или ревущим (опять) ребенком за столом у окна. Но все-таки, если б мышь мочала, было бы отлично. Витя вот молчал. – Ужа-асное происшествие, – протянула мышь. И болтанула ложкой в борще. Жирная пленка намоталась на металл, пятна отпечатались на черпале и немного – на держале. Витя представил, как собственный борщ наматывается на ложку, и отодвинул тарелку. Взялся за гречку. Молча, разумеется. – Вы же там были? – неистовствовала мышь. Усилием воли гречка была прожевана. Витя снова посмотрел: девчонка вылупила свои большущие зенки, глядела неотрывно и будто бы даже не мигая. Уходить она никуда не собиралась, затыкать рот пищей – тоже. Подергивала себя за длинные волосюки и едва не ерзала от нетерпения. – Меня там не было, – ответил Витя, не роняя лица. – Да были же, – уже менее уверенно настояла мышь. – Не был. – А я помню, что были. – А ты перепутала. – Да хватит вам! – обиделась мышь. Обижалась она очень смешно, на Витин вкус. – У меня очень хорошая память на детали. Вы были в плаще! Зеленом. И в шарфике – красивом. Узорчатом таком. Как писатель… – она устремила мечтательный взгляд в окно, то есть куда-то Вите за спину. – Или как детектив под прикрытием. Витя решил, что шарф надо сжечь. Если это настолько бросающаяся в глаза деталь, что глуповатого вида мамзеля указывает ее в качестве приметы, то шарф надо сжечь. Еще хуже – остаться в анналах памяти как писатель или, прости боже, детектив. Вот так Витя решил и схватился за чай. Чай не подвел, пусть и отдавал душком ссаной тряпки, но то уже неизбежные издержки, а Витя настроился довольствоваться малым и никому об этом не рассказывать. Мышь тем временем так и подвисла с маловразумительным выражением мимики, позабыв и о Вите, и о супе, и о, видимо, цели своей парковки у стенки. Светило солнце, лязгали приборы, громко разговаривал очередной ребенок, оздоравливающаяся мадам хихикала в ответ на хохму залетного мужика. Мышь трепала Вите нервы одним своим присутствием. – Детекти-ив, – лениво протянул Витя, со вздохом откинувшись на спинку стула. Мышь вздрогнула. – Ну ты, девчуль, сказанула, конечно. Это у американцев детективы, а у нас… – А у нас?.. – с придыханием вторила мышь. – А у нас мен… милиционеры. Следователи, девчуль. Мышь, по-прежнему пребывавшая в шоке от успешного установления контакта, тупо поморгала. – У англичан тоже детективы, – возразила она. – У Агаты Кристи, например. Вы читали? – Не читал, – честно качнул головой Витя. – И слава богу. Мозги, знаешь ли… – и покрутил пальцем у виска. – Замыливаются. Чай не то что не подвел – чай выстрелил оглушительным успехом. Чай – оказал благотворное влияние на Витины тело и душу, и вот уже даже супец казался вполне симпатичным. Да и мышь, в целом, виделась не такой уж стремной. Да и ребенок, если так уж подумать, не слишком громко орал. Да ебись оно все, подумал Витя. – Тебя как звать? В ответ мышь засветилась от воодушевления. – Серафима! – подпрыгнула она, а на их с Витей столик недоуменно обернулся полуглухой дед. – Но все зовут меня Сима. Я – Сима! – Отлично, Сима, – какой кошмар. – Так вот, Сима, ты знаешь, что это за санаторий? Сима проявила чудеса сообразительности: – «Полянка». Раньше – «имени Глеба Жеглова». – В точку, Сима, – глубоко кивнул Витя. – А знаешь, Сима, кто здесь отдыхает? Теперь Сима усердно продемонстрировала чудеса наблюдательности: воровато оглянулась по сторонам, с тем же видом осмотрела Витю. Понизила голос на полтона: – В настоящий момент я насчитала трех великовозрастных дам, одного великовозрастного мужчину, женщину в самом расцвете сил и… – И все они, Сима, – милиционеры в отставке. Они не были милиционерами в отставке. Зато Вите было очень весело смотреть на округлившиеся блюдца мыши. То есть Симы. Один хрен. – И даже женщина в самом расцвете сил? – блюдца загорелись непонятным огнем. – В особенности она. И я, Сима, тоже. – Вы?! – ахнула Сима. – Я, – подтвердил Витя, и, позволив словам впитаться, добавил через паузу: – В отставке, Сима. Я, понимаешь, маньяка ловил в Ростове – и прямо на задержании язва открылась. Врачи сказали – покой, тишина, борщ. А тут что? – Что? – прошелестела мышь. Витя с удовольствием прищурился: – Трупак, – мышь поперхнулась воздухом. – А теперь представь, что из-за… твоей хорошей памяти на детали меня начнут дергать… – Кто? Да ты, ек-макарек, ты, Сима-Серафима – так подумал Витя, но вслух сказал: – Гражданские. Да и отставная братия, конечно. На жопе ровно им никогда не сиделось, – в подтверждение где-то сбоку громыхнул поднос. – Ну вот, короче, не перебивай. Начнут, в общем, дергать – вопросы, дело, труп. «Кто мог это сделать», экспертное мнение и все такое… И моя язва, Сима, снова откроется. И я умру. Прямо здесь, за столом, рядом с твоим, Сима, борщом, – Витя отхлебнул чайку и придавил и без того притихшую Симу отработанным недобрым зырком. – Тебе оно надо? Он вгляделся, оценивая эффект. Эффект был полный. То ли Витя перегнул, то ли Симе было кого-то очень жалко (трупака либо Витю), но сидела она, схватившись за края стола, как пассажирка тонущего «Титаника», вжала голову в плечи, а блюдца ее едва-едва заблестели. Да, теперь мышь смотрела своими блестящими блюдцами и изгибала бровки домиком, и Витя был почти доволен. Почти отбился. – Не надо оно тебе? – повторил он. – Не надо… – Тогда запомни, Сима. Меня здесь не было. Ты никого в зелененьком плаще не видела. Узорчатый шарфик… ты тоже не видела. Ничего ты, короче, не видела, Сима, – на каждую фразу она слабенько кивала. – И трупака не видела, но это уже по желанию. Вот. Че еще… Задумавшись, Витя допустил фатальную ошибку – мышиные блюдца сверкнули вновь, но по-другому. На Витин взгляд – отважным упрямством и слабоумным азартом. – А если… – начала она осторожно. – А если я помогу? Осторожненько, чтобы ваша язва, ну… не переживала. Я могу послушать, посмотреть… Я очень наблюдательная! – Сима, – сокрушенно покачал головой Витя. – У милиционеров в отставке нервы как нитки – лопнут, только тронь. Усекла? – Усекла, – сникла Сима. – Договоренность есть? – Договоренность, – вздохнула она, – есть. – Вот и умница. За сим Витя хлопнул ладонями по коленям и поднялся на ноги, полностью удовлетворенный своей недюжинной смекалкой и итогом авантюры. Уже в дверях столовой он ухмыльнулся. А обернувшись, заметил, что Сима успела собрать и собственную, и оставленную Витей посуду и теперь сосредоточенно пыталась утащить оба подноса разом. Витя ухмыльнулся еще шире.

***

После обеда Витя отважно шатался по коридорам санатория, уворачиваясь от других постояльцев и обходя по широкой дуге гиперактивных детей. Детей, по ощущениям, стало только больше, что было странным, ведь еще вчера Витя подслушал, что детскому организму необходим дневной сон. Вите он, кстати, тоже необходим, но – ни в одном глазу. Вместо этого в мозгах вертелась лодка, утопившийся в лодке мужик и воспоминания о том, как сам Витя вот совсем недавно вертелся волчком на битом асфальте, прикрывая голову ладонями и молясь всем святым, чтобы кусты всосали в себя свистящие над головой пули. В общем, теперь Витя торчал в углу у местного таксофона, нервно наматывал провод на палец и чувствовал себя натурой романтического склада. – У аппарата, – зазвучал Космосов голос из динамика после четырех продолжительных гудков, в течение которых Витя Космоса проклял. – Это я. – Телефон чистый? – тут же осведомился Космос, пошуршал то ли трубкой по роже, то ли перемещениями в пространстве, и шум на заднем фоне стух. – Чище некуда. Здесь все честные люди отдыхают, – мимо молчаливой галлюцинацией протек охранник Колян, а в конце коридора замаячила знакомая девчачья патлатая фигурка. Витя вздохнул: – Че кого? – Ну, пока тебе бы лучше не названивать из крепости. Витя поморщился – статус, видимо, все еще не ахти. Весь тот крохотный, но душевный подъем, который был обеспечен чаечком с сахаром и смешными мышиными глазюками, как ветром сдуло. Чалиться еще Вите и чалиться – до посинения. – Я по делу. Это… – он почесал репу, прикинул все «за» и «против» и все-таки продолжил: – Тут, короче, хмырь утопился. – Утопился? – Ну да, в лодке. – В лодке? Витя отвел телефонную трубку от лица, посмотрел вдаль, досчитал до трех и вернулся в диалог: – В лодке. Часто тебе встречались мужики, утопившиеся в протекающей лодке на мели? Положа руку на сердце, он не был уверен, что хмырь реально требовал внимания. Зин Степанна Вите показалась вполне умиротворенной для женщины, в чью смену отбросил копыта постоялец. В то же время, событие не всколыхнуть болотце санатория «Полянка» никак не могло, а потому в воздухе стояли разговоры: допился-самоубился, менты уехали, финита ля комедия. Несчастный случай – такой логический вывод сделал Витя из всех вводных. Но паранойя перекрывала кислород до белых пятен перед глазами, а чуйка шептала: держи ухо востро, нос – по ветру, очко – в безопасности. И – береженого бог бережет. И еще вот… – Что для трезвого канава, для бухого – магистраль, – гоготнул Космос, и его идиотская рожа нарисовалась в воображении удивительно отчетливо. – Ну пьянь же? Витя постарался вспомнить, выглядел ли хмырь как пьянь. Не вспомнил, но решил, что так уж и не всегда скажешь, пьянь или не пьянь. Так-то, как Вите казалось, пьянь пьянью, а лицо-то Аполлона – вот как бывает. – Может и пьянь, – Витя согласился, а сам едва не прокусил провод от злости. – Но совпадение же – мама не горюй, Кос. Я – тут, меня… ну, ты понимаешь, ищут. И сразу холодный. Прямо рядом с корпусом. Чуешь связь? – Чую-чую, – хмыкнул Космос без должного погружения в проблему и соответствующего ситуации беспокойства. – История на ум пришла, кстати. Помнишь Шурупа? – Не помню, – соврал Витя. – Генку-Шурупа не помнишь?! Да ты че! Ну так это тот, который в девяносто втором шароебился с партией вэдовских курток со всеми вытекающими. Не помнишь? Ну ты хлыщ. Короче! – Витя потер глаза и зачем-то обреченно кивнул. – Ему померещилось – не в первый раз, между прочим, – что за ним «братва с Уралмаша» приехала. На каждый чих в штаны срал и едва ли не отстреливался чем придется. Ну и там эта, прогрессирующая хуйня, понял, да? Дошло до того, что он в своей общаге на Самотеке все розетки из стен повыдергивал, соседям по этажу сказал, что там жучки прослушки КГБшной. А после оказалось, что эти самые уралмашевские ребята в тот месяц вообще в Чечню вагоны гнали, им не до него было, ну ты знаешь. А куртки те в итоге дворник старый спиздил, пока Шуруп по чердакам от своих врагов ныкался. Месяц потом по психушкам его искали. Затем Космос с облегчением выдохнул и на максимуме участия спросил: – Вспомнил? – Угу, – буркнул Витя. – Во-от. А сейчас-то то же самое. Ну, почти, – быстро исправился Космос, когда Витя прохрипел что-то возмущенное. – Ты ж пойми: тебе скучно, нудно, мозги простаивают – вот и это, посвистывают чутка. Шорох за стеной – киллер, мужик в лодке утоп – тоже киллер, баба подозрительно посмотрела – киллер стопудово. Расслабься, Пчел, – и из трубки зашипел тяжелый вздох. – Отдыхай, пока есть время, когда еще так… Чаек попей, воздухом свежим загородным подыши, с барышнями покумекай, в конце-то концов… – Да какими барышнями?! – оскорбился Витя. – В этой богадельне из барышень, Кос, клянусь – бабка с ревматизмом и мамаша, как ты говоришь, свистящая! – Так во-от в чем дело… – Тут, блять, труп!!! – прошипел Витя на весь коридор, утеряв остатки бдительности. – Сука. Меня уже один раз чуть не ебнули средь бела дня. Я нутром чую, понимаешь?.. – Нутром… – вдумчиво повторил Космос, и Витя себе пообещал оторвать ему уши при встрече. – Слушай сюда, Пчела. Саня тут договаривается. Они ж не дураки, они понимают, что война никому не нужна. По денежкам сойдемся, с процентами. Они подумают, почешутся и согласятся, как пить дать. Дня через два – ну максимум три, – все порешаем. А ты сиди. Не рыпайся. Не звони ни с каких телефонов, дебил. Веди себя как все. Понял? Жри борщ, смотри тентель-вентель, с бабкой флиртуй для хорошего настроения. Главное – голову не морочь ни себе, ни нам. Скоро за тобой заскочим, и поедешь покорять столицу. Витя молчал. С одной стороны, все его доводы, которых и вначале было с гулькин хрен, оказались исчерпаны. С другой стороны, вставив свои пять копеек, Витя рисковал навлечь на себя очередную басню с высокой моралью. Так что Витя молчал, смирялся со своей участью и обиженно сопел. – Ну понял? – еще раз спросил Космос. – Понял, – глухо ответил Витя. – Все, будь здоров тогда. И не гони волну. Все под контролем. Двери в санатории «Полянка» были скрипучие, но дверей было много, и на каждой висела табличка «Не хлопать!» ручной работы, отчего каждый входящий-выходящий считал своим долгом как следует дверью хлопнуть. Витя исключением не стал.