2

Потрескивающий статическим электричеством, Витя провел остаток дня в исследовании санатория «Полянка». Начал он со всеобъемлющего обхода территории – похрустев подошвами по оранжевому гравию, точно по костям, миновав неупорядоченный выводок стремных клумб, усаженных хилыми цветочками, он наткнулся на ротонду и очень удивился. Ротонда представляла собой беседку с облупленными колоннами, из которой при первом приближении настораживающе выстукивали шифр на азбуке Морзе, а при втором приближении рубились в доминошки трое дядек, совсем не подходящих портрету завсегдатая оздоровительного санатория. Витя к дядькам присмотрелся, спрятавшись за аляповатой туей, дядьки ему не понравились, но, до чего доебаться по существу, он не нашел. И пошел дальше. От ротонды через символический пролесок извилистая тропка – ясное дело, неофициальная, – вела как раз к проклятой лодочной станции. Хватаясь за тонкие ветки кустиков и деревец, Витя попытался пройти кривой дорожкой, сам не понимая зачем, но только изляпал обувь и едва не навернулся на грязной слякоти – накануне ночью пролил дождь. Итогом Витиного похода стало несколько открытий в области русского матерного, испоганенные брюки и замызганный подол плаща. Потоптавшись по территории еще сколько-то времени, Витя повстречался с двумя бабками на лавке у центрального входа, лица которых озарились неподдельным счастьем при виде нового персонажа в, вестимо, выученных наизусть пейзажах. Бабки хищно глядели на Витю и обсуждали «Маньку из двенадцатого номера», которая нагло протащила водку в графине из-под минералки. Витя позавидовал Маньке и поспешил ретироваться сразу же, как только одна из бабок подняла ладонь с узловатыми пальцами, чтобы пригласить его к беседе. Пошел в обход – встретил худого типа в спортивном костюме, который каждый вечер (как Витя выяснил по прошествии двух вечеров) бегал вокруг корпуса. Перейдя на спортивную ходьбу, Витя за худым типом немножечко проследил и выяснил, что на самом деле тип за углом здания квасит спиртягу будь здоров. Усилием воли пришлось отмести мысль присоседиться. Витя напомнил себе, что ему нужно бдеть, чтобы случайно не утонуть в лодке. Вернувшись с сумерками в санаторий и отмахнувшись по очереди от запаха капусты и амбре дезинфекции, Витя понял две вещи: во-первых, топливо граждане (товарищи) оздоравливающиеся откуда-то все-таки выуживали, и Вите только предстоит выяснить откуда; во-вторых, в таком режиме существования Витя рисковал подохнуть без посторонней помощи раньше, чем за ним «заскочат» братья. Либо от уныния, либо от нервяка. На нервяке Витя пропустил ужин. Запер дверь своей комнаты на два оборота ключа, водрузил на ее ручку стакан: полезут посреди ночи – услышит. Заглянул под кровать – нашел тряпку. Задернул шторы, но оставил щель в сантиметр, сел напротив этой щели в темноте и полчаса смотрел на кусочек парка в окне, пытаясь уловить движение в тенях. Увидел, как кот перебежал от одного мусорного бака к другому, одновременно кто-то оглушительно закашлялся за стенкой, Витя получил микроинфаркт и лег спать. Утром, злой и невыспавшийся (стакан наебнулся с дверной ручки без постороннего вторжения), Витя стоял на пороге столовой и высматривал знакомые мышиные блюдца или хотя бы неповторимые длиннющие патлы. Вместо этого нашел спортивного типа – тип поймал Витин взгляд и приветливо-вопросительно дернул подбородком. Витя чертыхнулся и, ссутулившись, устремился к излюбленной стенке. У стенки – вот счастье, – и нашлась мышь, которая до того совсем не была видна за чужими головами. Понурая, грустная, съежившаяся и очень одинокая, мышь уставилась в одну точку куда-то между тарелкой с манной кашей и чашкой с цикорием и ковыряла веточку рябины. Витя плюхнулся напротив без спроса. – Спишь, мышь? – бросил он, устраиваясь поудобнее и глотая голодную слюну. Мышь подняла свои печальные глазки, проявила минимальный интерес и пожала плечами: – Не сплю. Сижу, – и вздохнула: – Чего вы? Да, мышь являла собою вселенскую скорбь. Она вообще, как понял Витя, любое свое настроение транслировала в мир неприкрыто и в превосходной степени. – Есть дело, Сима. Государственной важности. Ты, кстати, хлеб будешь? – мышь опять тоскливо пожала плечами, и Витя в хлеб вгрызся. – Спасибо. Че нос повесила? Сима в ответ носом повела, словно самая натуральная мышь, и замялась, склонив голову набок и искоса разглядывая Витю. В итоге выдавила: – Не выспалась. Все думала, думала… – Че надумала? А кашу будешь? Нет? Замечательно, – Витя поваландал комочки в тарелке, мысленно перекрестился и сунул манку в рот. Пришлось запить цикорием. – А это уже не ваше дело, – вяло взбрыкнула мышь. Мышь обижалась по-прежнему смешно, но очень слабенько и с явной долей надежды во всем своем естестве. Витя всмотрелся повнимательнее: нет, наивная доверчивость в блеклых блюдцах даже раздражения не вызывала. Так, только желание сокрушенно покачать головой. Витя, конечно, головой не покачал. Он кивнул – с глубочайшим уважением Симиным личным границам. – Что правда, то правда, – еще раз глотнул цикория, морщась до треска морды, и наклонился вперед, опираясь локтями о холодный стол. – Но ты-то, Сима – ты ж не дура, я-то вижу. Я, между прочим, таких как ты сразу замечаю… – Каких? Сима так и прикипела глазами к своей рябине, отдирая ноготком кусочек коры. Пальчики ее уже были измазаны соком – пострадали ягоды. На обеих руках красовались дешевые, но вычурные колечки – одно с янтарем, а другое хрен пойми с чем, Витя не разбирался. – Ну таких, – он притормозил, прикинул пару мыслей и выдал: – Не дур. Понимаешь же, что происходит, а? – и ткнул пальцем куда-то в сторону окна, где, собственно, ничего не происходило, но жест выглядел внушительно. – Понимаешь-понимаешь. Мне тоже это все… Как бы сказать… Не нравится. С некоторых, ну, пор. Сима перестала ковырять рябину. Медленно подняла на него взгляд – как промокшая спичка, вот-вот погаснет. – А зачем вы вчера меня… – она втянула голову в плечи. – Прогнали? – Я? – изумился Витя. – Я не прогонял. Я… Как бы это… Оберегал, понимаешь? – на этот раз доверчивая Сима доверия не выказала. – Профессиональное у меня. Чтобы тебе по шапке не прилетело. Ты ж ходишь, глазами хлопаешь, вопросы всякие задаешь, а тут народ нервный. Вдруг решат, что ты чего-то знаешь. А ты, Сима, ничего не знаешь. – Я знаю, – нахмурилась она. – Больше, чем вам кажется. Например! – и ожила, встрепенулась, округлила глаза – аж дыхание сбилось. – Например, я знаю, что он не сам утонул! Тут Витя подобрался, мобилизировал концентрацию и отложил ложку. – Это с чего ты взяла? На это Сима закатила глаза, и он даже на секунду почувствовал себя тупым. Что нонсенс, конечно. – Так вы сами вчера сказали – будут к вам приставать и просить узнать, «кто это сделал». Значит, вы и сами уже уверены, что он не сам. А вы мне сказали, что вы… В общем, я склонна вам верить. Точнее, – приосанилась Сима, – вашему полевому опыту. Зарядившийся было Симиной отчаянной уверенностью, Витя сдулся. – Угу. Они посидели в дебильной тишине – относительной, конечно, ведь какой-то ребенок снова фигачил ложкой по столу, а бабки у окна вступили в перепалку. Но потом, и достаточно скоро, Сима опять просветлела озарением: – А еще там рябина валялась, я вчера подобрала, – и в доказательство тряхнула своей веткой. – Поломали, жалко. Витя, вновь слегка утерявший интерес, запал, решительность и веру в светлое будущее, а потому бесцельно озиравшийся по сторонам, флегматично уточнил: – И че? – Ну странно, – Сима дернула плечиком. – Зачем рябинку обдирать? Либо этот… покойный перед тем, как грохнуться в лодку, совсем с ума сошел – ну вы знаете, я читала, что, когда перебарщивают с алкоголем, всякие разные ужасы могут понаслучаться… Либо! – опять загорелась она. – Либо засада! – В рябине? – Или на, – выделила Сима, – рябине. Залез, убийца-то, а потом ка-ак спрыгнет! Ой-ой, или-или!.. Или это – следы борьбы, представьте: под покровом ночи злодей подбирается к ни в чем не повинной жертве со спины, нападает, а жертва, ну, оказывает сопротивление… Начинается потасовка, и кто-то из них хватается за рябину, – ветка промелькнула в опасной близости к Витиному носу. – И все, кранты жертве. И рябине тоже, к сожалению. Витя упер глаза в пол и попытался воспроизвести картину в воображении: упитый хмырь идет, пошатываясь, к лодке, в ус не дует, позади – черный силуэт, надвигается, надвигается, расширяется в размерах, тьма сгущается… А на месте хмыря – сам Витя, в этом вот зеленом плащике и в легендарном узорчатом шарфе. Раз – и нету Вити. Нет, подумал Витя, он бы упитым к лодочной станции не пошел, Витя опытом научен, а еще Витя ныкается от проблемок и старается еще больше геморроя на бошку не собирать. Сима не в счет. А кстати… – А хмырь-то точно был бухой? – вопрошал Витя вслух неожиданно для себя самого. Сима, которая все еще думала, что диалог имел шансы на какой-никакой выхлоп, тут же включилась: – Кто? – и следом включилась еще усерднее: – А, жертва. А никто не подтвердил. Я там до конца была. Ну, до того момента, как его убрали. Унесли то есть. Ну, труп. – И? – И никто не разбирался даже. Мне так показалось. Но я никогда не ошибаюсь. – Ой ли, – ухмыльнулся Витя. И воззрился на Симу – честнее лица не найти. Та его цепкий взгляд – а Витя был уверен, что взгляд у него был именно цепкий, – с достоинством выдерживала несколько долгих секунд. А потом почему-то добродушно улыбнулась: – Не-ет, никогда не ошибаюсь. Правда-правда! И никакой бутылочки никто не нашел, из-под алкоголя-то. Они не искали, а я потом пошарила немножко – вот, только рябинка. Просто, – Сима-мышь тоже навалилась грудью на стол, так что ее длиннющие волосяндры (Витя не перестанет удивляться) протерли крошки, – ну куда бы он ее дел? Либо в комнате оставил, либо с собой бы взял. А то Зин Степанна… – Так, – прервал поток сознания Витя. – Сима. Сима стихла и насторожилась, хлопала глазами и заглядывала Вите в рот. Вите это нравилось, а еще ему нравилось, что Сима молчала. – Ценный ты, Сима, кадр, – и чуть Витя не ослеп от ее очередной широченной улыбки. – Вот как мы поступим: ты, Сима, пойдешь и поболтаешь с товарищами… то есть гражданами оздоравливающимися. И с Зин Степанной. Проведешь, скажем так, что-то вроде, ну… – Дознания? – восторженно шепнула мышь. – Во-во, с языка сняла. А потом придешь – и все-все мне расскажешь. Поняла меня? – Поняла! Все-все. А вы? – А я? Ну, а я буду обеспечивать, так сказать… Поддерживать… – Витя пощелкал пальцами. – Короче, крышей стану. Мышкиной такой крышей. Безопасной. Чтобы тебя никто, типа, не спугнул. На это, вопреки ожиданиям, Сима скептически хмыкнула. – Вы же сами меня спугнули. Вчера. – Так это была воспитательная работа, – не моргнув, отбил Витя. – Чтобы ты осознала всю серьезность момента. А момент серьезный. Мужик помер, слухи, санаторий этот чертов… Сима нахмурилась, но не перебила, и Витя очень бережно перехватил ее взгляд – двумя пальцами, будто ниточку, – и потянул на себя: – Думаешь, я балабольствую, Сима? А вот и нет – мне надо знать, что произошло. По многим причинам. А разглашать – не имею права, не обессудь, – она смотрела внимательно, доверчиво и очень-очень честно, и Витя вспомнил, что, если он прав, то тот, кто грохнул любителя лодок, сейчас, возможно, сидел за соседним столом. Витя отвел глаза. – А сам я высовываться я сейчас не могу. Не та, так сказать, форма здоровья. Понимаешь? Тишина вновь зависла между тарелками. Витя было распахнул рот, чтобы додавить и без того гуттаперчевую Симу, но та так усердно соображала, что прерывать процесс показалось чем-то совсем уж неприличным. Удивительным образом она одновременно вписывалась и не вписывалась в антуражик вонючей «Полянки». Блеклая Сима, хотя и явно слегка отлетевшая от мира сего, в общем и целом, вполне могла бы слиться и цветом, и сутью с вот этой самой светлой столовской стенкой. И в то же время так ярко горел янтарь в ее колечке, такими суетливыми были ее руки, лицо и любопытный нос, такими длинными (нет, Витя не перестанет удивляться, это ж неудобно) были ее волосюки. А каждое слово, действие и даже мысль звонким потрескиванием разрезали монотонно удушающий вакуум санаторной скуки. Спустя минуту или две Сима потрогала рябину в последний раз и убрала веточку в сторону. – Хорошо, – решила она вдруг и снова радостно улыбнулась. Витя, исподтишка оценивавший обстановку, снова уткнулся взглядом в чашку. – Я вам помогу. Но вы… Вы обещайте, что не будете больше так огрызаться. Пожалуйста. – Клянусь честью офицера. Еще несколько секунд Сима с прежним воодушевлением с примесью благодарности зырила Вите прямо в душу. А потом выпорхнула из-за стола, с сомнением оглядела посуду – Витя вцепился в кашу как в спасательный круг, – и практически вприпрыжку поскакала проводить дознание. Витя проводил ее разбрызгивающиеся во все стороны патлы до самого выхода. И, закинув локоть на спинку стула, вернул худому типу-спортсмену доброжелательный кивок.

***

Спортивный тип в течение недолгой прогулки вокруг корпуса – мелкими перебежками от туи к туе, от бабки к бабке и от матери-одиночки к матери-одиночке, – сообщил Вите две вещи: типа звали Иван Петрович Сидоров; тип готовился к марафону по мере сил и всеми доступными способами. Витя за любовь к физкультуре типа очень зауважал, но все-таки одним глазом следил за его бурной жестикуляцией, пока другим глазом мониторил обстановку. Поймать контакт с Иваном Петровичем Сидоровым оказалось до глупого легко – тот расцвел аки яблонька по весне, как только Витя нарисовался в его поле зрения. Еще больший энтузиазм Иван Петрович Сидоров выказал, когда Витя окольными дорожками объяснил, что «суставы требуют сугреву». И на пике радушия Иван Петрович Сидоров проложил Вите путь в сердце санатория «Полянка». Каморка охранника Коляна была не каморкой, а скорее берлогой, выгрызенной в толще кирпича между котельной и складом хозинвентаря. Зато с отдельным входом. Тип – Иван Петрович Сидоров, – пропустил Витю вперед, Витя вперед идти отказался (тыл открыт), еще минуту они потратили на вежливо-бдительные расшаркивания у порога, и вскоре обоих (завалились они в помещение одновременно и плечом к плечу) накрыл плотный запах табака, сырости и, кажется, мышей, хотя Витя не взялся бы со стопроцентной уверенностью определять ноты мышиных ароматов. На столе, заваленном обрывками газет и запчастями от чего-то, шипел и трясся маленький черно-белый телевизор «Электрон». Колян, в засаленной телогрейке, сидел перед телевизором на табуретке, не мигая глядя в экран – там две мадамы в народных костюмах выводили что-то заунывное. Витя все чаще терял чувство времени в санатории «Полянка» (раньше – «имени Глеба Жеглова»). – Доброго полудня, Николаич! – провозгласил Иван Петрович Сидоров и привалился костлявым плечом к стене. Да, как выяснилось, батек Коляна тоже был Коляном. – Это, Николаич, товарищ Борис. Он тоже, это самое… для души. Колян медленно и нехотя оторвался от черно-белых мадам в кокошниках и перевел сухой взгляд на Бориса, то есть Витю. Взгляд этот был ничего не обещающий. – У нас тут сухой закон, – зловеще напомнил Колян. – Санаторий. Оздоровительный. – Ну да, – кивнул Витя, оглядывая берлогу. В углу стояли ящики из-под «Боржоми», но что-то Вите подсказывало, что «Боржоми» там нет. – Так и мы не пьянства ради, да, Вань? – Иван Петрович Сидоров излишне активно закивал. – А здоровья для. Всегда, на Витиной памяти, тихий и молчаливый Колян оглушительно фыркнул, и Витя рефлекторно дернулся. Выматерился про себя. Машинально поправил рукава рубашки – плащ из комнаты он так и не захватил. – Это в Советах здоровье за бесплатно было, – этот постулат Колян заявил с охренительным знанием дела, хотя определить его возраст с точностью хотя бы до десятилетия было затруднительно – Колян выглядел равным образом и на ранний тридцатник, и на глубокий полтинник. – А нынче-то здоровье дорогое. – Так и мы не бедные, – брякнул Витя и тут же дернул Ивана Петровича Сидорова: – Да, Вань? И хотя Иван Петрович Сидоров должной поддержки не выказал, фраза, похоже, была кодовой: Колян, не отрываясь от телевизора, удовлетворенно крякнул, потянулся под стол и вытащил оттуда, как фокусник, бутылку без этикетки. Жидкость в бутылке была цвета крепкого чая. – Самогон, – пояснил он. – Чистый. С первака. Хлебный. Витя принял сосуд, покрутил-повертел, установил контрольный зрительный контакт с Коляном Николаичем и откупорил горлышко – пахнуло мощно. Не «Мартель» – такой вывод сделал Витя. – Натурпродукт, – вставил Иван Петрович Сидоров – присоседился сбоку и тоже втягивал запашок самогонки ноздрями. – Ка-ачество, – мурлыкнул он. – А че, – без видимого интереса спросил Витя, закупоривая бутыль от греха подальше, – народ у тебя, Колян, адекватный ходит? Не подведут? А то адмнистраторша ваша бдит, как не бдят дозорные. Это не совсем правда, ведь иначе вряд ли в прохудившейся лодке в санатории «Полянка» (раньше – «имени Глеба Жеглова») нашелся бы трупак, однако Витю чувство слежки не покидало ни на секунду – ни в столовой, ни в парке, ни в душе, ни в кровати. Может, Космос и был прав – шарики за ролики. Колян тем временем, как и в прошлый раз, ловким движением руки явил на свет замызганную стопку и кинул на Витю взгляд, полный укора. Самогон (чистый, хлебный) забулькал. – Какой народ. Пара человек. С тобой – три. Я ж не ларек. – Я, Ванек, – перечисляя, Витя кивнул на Ивана Петровича Сидорова, – и Манька из двенадцатого номера? – Не, – решительно покачал головой Колян. – Манька со своим. Третий год уж – в полной экипировке. Че, брать будешь? Бор-рис… А кто Витя такой, чтобы отказываться? Коляну надо отдать должное: деньги он принял и пересчитал с поразительной для его облика быстротой. С той же отточенной расторопностью сунул их в карман телогрейки. И подобрел – это Витя понял по разомлевшей от прибыли и стопарика горячительного улыбище. А Витя только и ждал момента. Точнее, изначально он решил совместить приятное с полезным, но так как приятным он уже обзавелся, дела насущные созрели: – За качество ручаешься? – весело поддел он Коляна-добряка. – А то один у вас вот так ласты склеил. Иван Петрович Сидоров, не выдержав заминки, принялся ожесточенно подтягиваться на дверном косяке. Колян же посмурнел – в глазах его встала не то чтобы искренняя печаль, но профессиональная досада. – В лодке который? Вчера? Не пил он, – презрительно выплюнул Колян. – Я ему лично предлагал – отказался. Напыщенный какой-то. Был. «У меня», – грит, – «с печенью проблемы». Ай… – и махнул ладонью, отгоняя дух неблагодарного трезвенника. – Земля пухом, короче говоря. С Коляном и Иваном Петровичем Сидоровым все-таки пришлось хлопнуть «за здоровье и мирное небо над головой», а в награду Витя получил плотную холщевую сумку – Колян со скепсисом осмотрел Витин прикид, пришел к выводу, что Витя «хер куда засунет» контрабанду и с привычной уже ловкостью рук без капли мошенничества раздобыл «футляр для богачества». Так что теперь Витя вышагивал по гравийной дорожке санатория «Полянка», остервенело размахивая сумкой в разные стороны. Шагал Витя один, без особого труда сбросив с хвоста Ивана Петровича Сидорова – тот сопротивлялся не особенно увлеченно и предпочел обществу Вити культурный досуг с охранником Коляном. А Витя – Витя чувствовал, как отяжелели ноги, как заполошно забилось сердце, как похолодело лицо вовсе не от свежего пригородного воздуха. Теперь он намеренно маячил на виду у всего честного народа, потому что уже даже не воображение, а само зрение рисовало подозрительные тени у деревьев и темные силуэты по углам. Предчувствие Витю грызло. Одно дело – накручивать нервы на кулак по поводу трупака неизвестного происхождения, другое дело – понимать, что трупак, вероятнее всего, и правда появился не без чьей-то помощи. И если первое – один только факт наличия трупака в непосредственной близости к ныкающемуся от головорезов Вити, – не слишком сильно беспокоил, то вероятность умышленного убийства взъебала Витю не на шутку. Вите было стремно. Хотелось проснуться. И, наверное, поэтому Витя очень обрадовался Симе. Он наткнулся на нее на открытой террасе санатория, миновать которую не представлялось возможным, а еще Витя намеренно поперся к террасе, потому что на террасе обычно собирался консилиум бабок (между процедурами и процедурами), в присутствии которых Витю вряд ли бы кто-то кокнул. Очень хотелось в это верить. Сима, лохматая от санаторного бриза, завернутая почти по щеки в свое серое пальтишко, все еще лупоглазая и большеротая, беспечно щебетала с одной из бабок – улыбалась так, что ее разрумяненное лицо едва ли не трескалось по швам. Улыбка у Симы была белозубая и ровная, с по-детски приподнятой верхней губой, от чего нос ее морщился и заострялся. Сходство с мышью от этого всего меньше не становилось. Витя поморгал и затопал по деревянным ступеням террасы. – Ой! – завопила Сима – громкая она все-таки, громкая, шумная и суетливая. – Наконец-то вы меня нашли! Пока Сима извинялась перед бабкой, которую обстоятельства вынуждали бросить на произвол судьбы, Витя осью земли бессмысленно торчал посреди дощатого настила. Сумка с самогоном оттягивала ладонь, за шиворот забирался хвойный ветерок, солнце слепило глаза и ложилось неровными желтыми пятнами на пол, перила и Симину макушку, подсвечивая топорщащиеся волоски, а Витя подумал, что он же на самом деле Симу не искал. – Я все узнала, – заявила Сима, подскочив к Вите и не теряя своей широкой улыбки. – Хотела вас сама найти, но тут та-ак много свидетелей, – она кивнула на скопище бабок – бабок было порядка десяти. – Вот последнюю только опросила. А вы? А вы чего без верхней одежды? – Э-э, – вдумчиво протянул Витя, и вот уже Симины белые пальцы зацепились за рукав его рубашки и потянули внутрь корпуса. Сима от нетерпения чуть ли не пританцовывала, а еще она не затыкалась и не переставала улыбаться. Витя, который по-прежнему пребывал в состоянии настороженной трясучки, большую часть пропускал мимо ушей, сжимал свою сумку в пальцах и судорожно всматривался в редко проходящих мимо постояльцев. – …И она сказала, – трындела Сима под боком, продолжая тащить Витю на буксире в неизвестном направлении, – что на пристани разговаривали двое, но один был немой. – Кто сказала? – опомнился Витя. – Бабка номер два. Но мне кажется, ее глючило. У нее окна на лес выходят – я спросила, – а лодки в другой стороне. А вы что думаете? Витя ничего не думал. Витя задавался вопросом, какого хрена они делают в жилом отсеке на третьем этаже – его комната была на втором. Сима – специалист широкого профиля, – прочитала мысли и объяснила: – Дождь будет, я чувствую, – и тряхнула своей шевелюрой, параллельно отпирая дверь типовым ключиком с табличкой «33». – Дождевики надо взять. У меня есть – аж два! Я у Зин Степанны попросила при заселении, у них тут склад дождевиков. Как раз на случай дождя. Дверь не поддавалась – в санатории «Полянка» все было сооружено на славу через жопу. Сима – пыхтела и приговаривала «сейчас-сейчас», стучалась плечиком в дверь, что, по идее, не должно было помочь двери открыться. Сумка с бутылкой упиралась Вите в колено, и он понял, что именно так и выглядит лох – стоит с самогонкой в кульке под дверью у чудаковатой девицы, которую сам же накануне посылал к ебёне матери. Витя оглянулся по сторонам – коридор был пуст. Вздохнул. И надавил плечом на раму – знавал он такие двери, вскрываются как консервы. Щелк. – О! – обрадовалась Сима – дверь поддалась. Витя сделал шаг вперед, но в грудь ему уперлась Симина ладонь – янтарь предупреждающе сверкнул в электрическом свете. – Стоп! – заявила Сима. Глазюки ее стали по-смешному серьезными. – А вас как зовут? Я вот представилась. А вы – нет. Некрасиво. – А ты не спрашивала, – ловко парировал Витя. – А я… – Сима задумалась на мгновение. – А это неважно! Интеллигентность – знаете такое понятие? Интеллигентность, это когда выключаете свет даже в чужом доме, – Витя ничего не понял, и это, по всей видимости, отразилось на его лице. Сима закатила глаза: – Или когда представляетесь при знакомстве, даже если никто не спрашивает. До интеллигенции Вите, конечно, было далековато и по жизни, и в амплуа отставного мента, но Сима смотрела не с подозрением, а с обидчивой принципиальностью. Мышь защищала свою норку. Как бы смешно Сима ни обижалась, обижать ее отчего-то не хотелось. – Виктор Палыч, – выдавил он наконец, и только потом подумал, что с «Борисом» будет несостыковочка. – А фамилию ты не называла, – предупредил он. – Виктор Па-алыч, – но Симе на фамилию, похоже, было по барабану: она перекатила имя-отчество на языке и вновь расплылась в радостной улыбке. – Здравствуйте! Проходите, пожалуйста. Комната Симы была крошечной – меньше Витиной собственной, ведь Витя все-таки приплатил за квадратные метры, хотя и остался неудовлетворен выхлопом. Симины же апартаменты были обклеены такими же древними обоями, совпадали неповторимым советским стилем меблировки, не сильно отличались планировкой – но были светлее за счет открытых шторок, а еще теплее и уютнее. Витя огляделся в поисках источника уюта и не нашел ничего конкретного – только хаос: на тумбочке неловко пристроилась кривая стопочка исписанных листов, рядом валялись обгрызанные карандаши, на подоконнике сушились носки, на кровати сиротливо лежал раскрытый томик с кричащей обложкой «Убийство в «Восточном экспрессе». Запах стоял смешанный – дешевые духи, бумага, яблоко и что-то цветочное. Цветочные нотки, как понял Витя, источал засушенный букетик у окна. – Вот, – Витя обернулся на голос, и почти в рожу ему прилетел сверток болотного цвета. – Ваш дождевик. И булочку с изюмом хотите? У меня их тоже две. Зин Степанна вчера выдала, я ей статью про санаторное питание обещала. Сказала – из деревни. Сука ты, Зин Степанна – так подумал Витя, в памяти которого были свежи воспоминания о каше с цикорием и кислом борще с пресной гречкой. Деревне Бобёр Витя пожелал долгих лет жизни. Пышная, слегка заветренная, но вполне симпатичная булка с изюмом завязала в животе тянущий узел и наполнила рот слюной. Витя булку принял нетерпеливо, но бережно, и печально вспомнил соленья и бараний шашлык по фирменному рецепту «Метелицы» – в луково-помидорно-петрушковом маринаде, с курдючным жиром, красноватой сочащейся середочкой и поджаристой корочкой по бокам. Вите стало очень грустно. Сима, не приметившая на этот раз упадок Витиного духа, уселась на край кровати, отломила кусок от своей булки и принялась методично выковыривать изюм. – Где вы были? Узнали что-нибудь? Про нашего… утопленника? Или вы просто гуляли? Или… – Узнал, что он не бухал, – вовремя прервал ее Витя, жуя сдобу. Та была еще более съедобной, чем казалась на первый взгляд. – Вообще не бухал. Я пообщался… с причастными. Алкоголем хмырь не интересовался. У него, понимаешь, Сим – печень. Такие пироги, – вздохнул Витя, отгоняя вновь накативший нервяк. – Так что… – Ага! – Сима, что закономерно, пришла от новости в экстаз. Вите вообще казалось, что ввести Симу в экстаз – плевое дело. – Я так и думала! Значит, это не несчастный случай. Его утопили! Витя потер переносицу. – Логические цепочки, Сима, тебе удаются на ура. – Это еще что, – довольно вздернула нос Сима. – Я столько всего узнала. Вообще, вы не находите, что в этой… «Полянке» до одури скучно? – Витя, разумеется, находил, и поэтому кивнул. – А вот не нам одним, представляете? Ну, мамочки мне ничего толкового не рассказали, но вот ба-абки… Ой, Виктор Палыч, бабки – кладезь, честное слово. Никаких сомнений. Бабки и самого Витю не раз выручали. Как же подрывателя Саниных хором на Котельнической нашли? Да бабки все – сидели на скамеечке и считали пришлых. Так усердно считали, что даже точное описание ушлепка дали, вплоть до кривого носа. Но то были бабки московские, прожженные, закаленные и с многолетним опытом ведения наблюдения за прохожими. Так ли хороши санаторные бабки? – Бабка номер один видела гражданина в черном халате… Ну что вы так смотрите? Так и сказала! Видела она его, в общем, на лодочной станции в день гибели нашей жертвы. А преступники – особенно маньяки, – часто возвращаются на место убийства. – Так, – кивнул Витя, представляя маньяка в банном халате, крадущегося к пруду с полотенцем через плечо. – А бабка номер четыре вспомнила, что грибник топтался возле хозяйственного сарая и чем-то шуршал. Позавчера как раз. Сказала – матерился. Грибник. Санитарша, кстати, тоже видела его у сарая. – Почему грибник? – Ну-у… Он с рюкзачком… И с ножом… О! – Сима округлила глаза, в них вспыхнула догадка. – С ножом! Нож вам не кажется подозрительным? Теперь Витя представил маньяка в резиновых сапогах, крадущегося к пруду с плетеной корзинкой наперевес. А в корзинке, естественно, нож. – Так он же утопился, а не от ножевого… – Ну да, – Сима вмиг погрустнела, и голос ее растерял былой звонкости. – Бабка номер семь жаловалась, что охранник размахивал фонариком в ночи. А, еще дед с радикулитом. Он у меня без номера, потому что больше дедов я не опрашивала. В общем, дед сказал, что какая-то барышня перед ужином орала, что «всем покажет, как жить». Витя жевал, слушал, рассеянно кивал и пялился в окно – небо там было не голубым, а серым от хоть и тонкой, но сплошной завесы облаков. На санаторных бабок (и деда с радикулитом в единственном экземпляре) Витя не возлагал больших надежд, но все-таки допускал, что хоть что-то, хоть капелюшечка, хоть намек – найдется. Хоть бы ствол в кармане черного халата высмотрели, всяко полезнее. Ан нет. А ситуация тем временем воняла тухлятиной. Сима, судя по ее потускневшим глазкам и опущенным уголкам губ, тоже результатом удовлетворена не была. Свою булку она уже ликвидировала и сидела теперь печальной мышью, поджав ноги и вяло перебирая бумажную салфетку. А чего она ожидала? Что Витя ее по головке погладит за пустой опрос бабок? Да щас. – Ты че здесь делаешь, Сима? – спросил Витя спустя пару минут молчаливых избеганий взглядов. Тот факт, что они сидели сложа руки в буквальном смысле, поедал изнутри. – В санатории, я имею в виду. У тебя тоже язва? Сима посмотрела в ответ удивленно, потом смутилась, покраснела, взмахнула бледными короткими ресничками и пробубнила: – Я… журналистка. Витя напрягся, хотя сам не понял почему. – И че пишешь? Она съежилась еще больше, и Витя нашел это забавным. Мышь вообще была забавной во всем – и носом своим подвижным, и глазами, что менялись чаще, чем погода за окном, и этой бесконечной суетой, которую, оказывается, очень легко затушить одним прямым вопросом. – Ну… полезные советы всякие. Для газеты «Наш быт». Как, знаете, солить огурцы. Или там – связать плед. Или что, например, если в кофе добавить соль во время варки, то вкус будет… Да неважно, – Сима растянула губы в улыбке, а Витя этой улыбке не поверил. – А сейчас у меня командировка. Большая будет статья, про «Полянку» как раз. – Про то, как бухой хмырь утонул в лодке? – подначил Витя – и Сима, наконец-то, улыбнулась по-настоящему, широко и бесхитростно. – Ну скажете тоже. Он же не… пьет. Не пил. Да и вообще… Ну нет, – тряхнула головой Сима, словно едва не сдалась своим страстям, – это, конечно, интересно, но мне надо написать о том, как здорово отдыхать в российских санаториях. Если хорошо напишу – меня переведут на английский и, может быть, покажут иностранным читателям, но это только если я хорошо напишу, а тут пока, ну, ничего хорошего не вырисовывается. Уж неясно, о конкретном хмыре ли Сима говорила или же в целом о санатории «Полянка», одно название которого Витю теперь заставляет задумываться о самоубийстве на почве уныния, однако независимо от причины Витя был всеми руками за. Ничего – нихренашеньки, – хорошего здесь не было. Только булка вот. И букетик симпатичный на подоконнике. – Хотя я мечтала о криминальной журналистике, – вздохнула Сима и швырнула скомканную салфетку в помойное ведро. – Но меня не пустили. – Кто не пустил? – удивился Витя, потому что «не пустить» да еще и «в журналистику» в голове у него укладывалось с трудом. – Ну, главный редактор той… газетенки. Да и канал меня отфутболил. Да и вообще… Сказали, у меня ни опыта, ни, как они там выразились?.. Ни стержня, вот. Но! – Сима вновь оживилась, по закону калейдоскопа Симиных настроений. – Вот я сейчас с вами потренируюсь, напишу большущую статью-разоблачение, возьму у вас рекомендательное письмо – и меня примут. Вы же, – она прищурилась, а Витя вопросительно-опасливо покосился, – дадите мне рекомендацию для работодателя, м? – Зачем? – буркнул Витя. – Я думаю, если они увидят рекомендацию от следователя в отставке, который ловил маньяка в Ростове и на этой почве еще и заполучил язву – в обморок попадают. Тут Витя подумал вот о чем. Первое: Сима статью не напишет. Второе: Сима и правда внимательна к деталям. Третье: Витя никогда не был в Ростове. Четвертое: надо что-то делать, иначе он сойдет с ума. – Ну и, – он плюхнулся в такое же неудобное, как в собственном номере, кресло и вальяжно вытянул ноги. – Че дальше? – А что? – насторожилась Сима. – Ну ты у нас в журналистов-детективов метишь. Давай, командуй. Где мудака ловить? – Не знаю, – и это прозвучало жалобно. Но Сима еще ни разу не разочаровала Витю сменой своих ярких настроений. Не разочаровала и теперь: – Знаю! Надо провести повторный осмотр места преступления. Мы найдем улики, я чувствую, найдем. Тем более, – она похлопала по болотному кульку рядом с собой, – зря что ли дождевикам пропадать? У двери Витя глянул в зеркало – дождевик на нем смотрелся как мусорный пакет на памятнике Ленину. Отлично, подумал Витя, это для маскировки. А перед выходом все-таки не выдержал и спросил: – Че за цветочки-то? Сима задумчиво оглядела букетик на подоконнике. – Бессмертник.