Глава 3. Магическая адаптация

      Магия — штука странная.       Она вроде бы есть, но я её почти не чувствую. Лишь при попытке что-то наколдовать в груди ощущается тепло, которое разгорается с каждой последующей секундой. Но вскоре тепло тухнет, тлея едва тёплыми угольками.       Я не могу это контролировать. Колдовство случается вспышками, а не течёт потоком. Не всё всегда получается по моему желанию. Единственным навыком могу считать лишь зажжение огня, на отработку которого потратила уйму времени, да и после такой незначительной вещи ощущаю усталость. И даже так зажечь костёр получалось в лучшем случае через раз. Полезный инструмент на деле оказался какой-то инопланетной вещью, к которой я не знала, как подступиться.       Поэтому выживальческая лесная жизнь потекла в прежнем русле, лишь изредка разбавляясь попытками узнать о магии внутри себя чуть больше. Потихоньку делались запасы на зиму, всë складывала в свою нору. Планировала оприходовать ближайшую пещеру в холме до наступления холодов. В общем, всë размеренно, без спешки, что было позволено в моем нынешнем состоянии.       Продолжая тему магии... Видимо, это всё же энергия, непонятная и непокорная. Не Дар. Что-то внутри меня вырабатывает и хранит эту энергию непрерывно, и при этом это «что-то» вместе с энергией не ощущается чужеродным, как пустота на месте только что выпавшего зуба. Значит, у меня-нынешней есть некий внутренний орган, которого не было у меня-прошлой.       Значит, я уже не совсем человек...       В итоге напрашивается незамысловатый вывод. Другой мир. Неизвестность. Опасность.       В лесу не было признаков цивилизованной деятельности, и это меня успокаивало. Ни троп, ни брошенных лагерей, ни угольков от костра, ни потерянных вещей. Не было даже руин. Вероятность, что кто-то из местного социума окажется здесь, довольно низка. Я могу жить тут весь отмеренный мне срок и ни разу не столкнуться с кем-то извне, и мой скромный одинокий быт не будет никем нарушен. Но... Пусть вероятность и низка, она всё же не нулевая. Кроме этого, возможно, в этом мире много кто обладает магией. Не могу же я быть одной-единственной такой, правда? И доподлинные магические способности мне неизвестны. В итоге вероятность того, что мне придётся связаться с местными разумными, закрывается знаками вопроса. И я, очевидно, не в выигрышной позиции, как ни посмотри. Я ребёнок, у меня нет помощников, у меня нет знаний. Я — самый слабый и беззащитный элемент этой пищевой цепи.       Подобные мысли угнетали. Мне не нравилась неизвестность и шаткая позиция моего благосостояния, но я ничего не могла с этим поделать. Пытаться узнать о мире — значит выйти из леса навстречу цивилизации. Опыт прошлой жизни говорит мне, что это заведомо плохая идея, ибо я вновь буду вынуждена встраиваться во враждебное общество. Проникнуть в мир незаметно? Высокий риск быть обнаруженной в условиях той же неизвестности.       Патовая ситуация. Чтобы узнать о мире мне нужно покинуть лес, но я не могу покинуть лес без знаний о мире. М-да...       Ну, раз проблема настолько сложна, то отложу её до лучших времён и продолжу заниматься своими делами. Авось обойдётся.

***

      Зима миновала.       Я и большая часть моей стаи провели её в ранее найденной пещере — углублëнном разломе утëса, который я случайно приняла за холм. Пещера надёжно защищала от холодного ветра и снега, позволяя переждать и холода, и проливные дожди, и ветреную погоду, и снегопады. Все свои запасы я перенесла сюда. На пол постелила солому. Думала повесить у входа что-то наподобие шторы — сплела большое полотно из ивовой ткани — да не пришло в голову, как её повесить. Оставила это полотно в качестве одеяла.       Весна в этом лесу оказалась буйной и мокрой. Снег сошёл, превратив землю в огромное болото, а ручьи — в бурные потоки. Моя уютная пещера, спасшая от зимней стужи, теперь отдавала сыростью. Соломенная подстилка начала преть, и пришлось её выкинуть и заменить свежей, сухой травой, которую удалось набрать на редких прогретых солнцем пригорках.       Воздух наполнился новыми звуками и запахами. Проснулись насекомые, запели вернувшиеся птицы, а вместе с ними оживились и мелкие зверьки. Мои ловушки, простаивавшие зимой, снова пошли в дело. Теперь, с окрепшими за холодные месяцы руками и лучше развитой координацией, плести петли и расставлять силки стало куда проще. Да и волчья семья, видя мою возросшую ловкость, стала чаще брать меня с собой на патрулирование территории. Я уже не отставала, могла идти следом, пусть и не так быстро и долго, как мои хвостатые братья.       Магия... О ней я почти не вспоминала, поглощённая ежедневной борьбой за существование. Лишь иногда, сидя у входа в пещеру и наблюдая, как солнце пробивается сквозь молодую листву, я пробовала повторить тот фокус с нагревом камня. Получалось… ну, когда как. Иногда камень в ладони лишь согревался, как будто пролежал на солнцепёке. Иногда — начинал светиться тем самым тревожным оранжевым светом, заставляя меня бросать его прочь. Контроля не прибавилось. Это было похоже на попытку управлять непослушной мышцей, о существовании которой ты только что узнал.       Она не похожа на Дар. Дар был как дыхание — тихий, фоновый, постоянный шёпот понимания между мной и зверями. Магия же вела себя как дикий котёнок, пойманный в лесу: то жмётся, затаившись где-то под рёбрами, и её не допросишься, то внезапно выскакивает, царапается и кусается, когда её совсем не ждёшь.       Я пыталась её «позвать». Сидела, сосредотачивалась, как когда-то медитировала у ручья в прошлой жизни, пытаясь услышать тишину. Внутри была не тишина, а смутное, тёплое чувство — будто в груди притаился маленький уголь, забытый после давно потухшего костра. Он не горел, а лишь изредка, капризно, напоминал о себе тупым теплом. Повлиять на этот уголёк силой мысли не выходило. Можно было часами твердить про себя «горячо, ярко, пламя», а в ответ — лишь та же ленивая теплота, равнодушная к моим умственным потугам. Она будто спала. А просыпалась только тогда, когда я, уже отчаявшись и разозлившись на собственную беспомощность, мысленно вскрикивала от нетерпения. Вот тогда — бац! — из глубины выстреливала короткая, яркая вспышка, и камень в моей руке на мгновение окрашивался в болезненно-оранжевый. Не от огня, а от какого-то внутреннего свечения, будто в нём проснулась крохотная магма. Я в испуге роняла его, свет угасал, а по спине бежали мурашки. Не от восторга, а от чего-то первобытного, животного страха перед тем, что не контролируешь.       Получалось это редко и непредсказуемо. Точно не я управляла процессом, а что-то во мне, гораздо более древнее и примитивное, откликалось на пик моего эмоционального напряжения. Как инстинкт самосохранения, только извращённый. Хочешь огня — разозлись до дрожи. Хочешь сдвинуть ветку — запаникуй, что её унесёт. Не магия, а какая-то эмоциональная эксплуатация собственной психики.       Поэтому я почти забросила эти попытки. Зачем выжимать из себя истерику ради чего-то противоприродного? Надёжнее было потратить силы на то, что подчинялось воле и рукам: сплести ещё одну верёвку, выкопать съедобный корень, насушить крапивы. Моя лесная жизнь, размеренная и тяжёлая, текла своим чередом, а этот странный внутренний «котёнок» лишь изредка пошевеливал во сне усами, напоминая, что он тут есть. Чужой, непонятный, но уже мой. Орган, которого раньше не было. От этого становилось и жутко, и как-то… одиноко. Я была уже не совсем человеком, но и не волком, а чем-то третьим. Затерянным в лесах чудом, которое само не понимало, как оно работает.       Пока что это чудо было не помощником, а ещё одной загадкой в и без того полном неизвестности мире. И с загадками, как я усвоила, лучше не торопиться. Они имеют свойство раскрываться сами, когда придёт время. Или не раскрываться вовсе.       Может, это вообще не магия? Но никак иначе назвать эту энергию я не имею ни малейшего понятия.       С того момента я стала относиться к этой своей странности не как к досадной помехе или игрушке, а как к инструменту. Опасному, неотлаженному, но инструменту. Я начала экспериментировать осторожнее, но настойчивее. Не просто «зажгись», а пытаясь представить себе точное действие: сдвинуть камень, поднять сухой лист, унять зуд от комариного укуса. То, что должно принести мне пользу, а не нарушить порядок, установленный природой. Чаще всего ничего не выходило. Иногда получалось нечто совершенно иное. Но редкие, крошечные успехи заставляли сердце биться чаще.       Именно в один из таких моментов тишину нашего леса разорвал новый звук. Не птичий клёкот, не рык зверя и не шелест листвы. Это был отдалённый, но совершенно однозначный гул. Низкий, нарастающий, металлический. Гудок. Паровозный гудок. Такой далёкий, но лесное эхо распространило его на километры.       Я застыла, вцепившись пальцами в кору дерева, у которого сидела. Волки вокруг насторожились, подняв головы. Альфа издал тихое предостерегающее ворчание. Они не знали, что это. Но знала я.       Цивилизация. Она была не просто где-то там, в абстрактном «мире». Она была близко. Достаточно близко, чтобы её голос долетал до моего лесного убежища.       Патовая ситуация, которую я так удобно отложила, снова нависла надо мной, только теперь уже не абстрактной угрозой, а вполне конкретным, слышимым фактом. Лес внезапно перестал быть бескрайним и безграничным. У него появилась граница. И я сидела где-то относительно недалеко от неё.       «Авось обойдётся» больше не работало. Пришло время решать. Или готовиться. Или и то, и другое.       Я посмотрела на своих волков, на свою пещеру, на примитивные, но такие дорогие сердцу запасы. Потом повернула голову в сторону, откуда донёсся гудок. Туда, где за стеной деревьев лежал неизвестный мир, полный магии, людей и вопросов, на которые у меня не было ответов.       В груди тепло от магии смешалось с холодком страха. Но вместе с ним пришло и что-то ещё. Не решимость ещё, нет, скорее любопытство. То самое, что когда-то заставило человека выйти из пещеры.       Зима миновала. Закончилось и моё затянувшееся детство в волчьей шкуре.

***

      Рутина, как паутина, опутала мои дни прочными, предсказуемыми нитями. С рассветом — пробуждение под храп и посапывание волчьей семьи. Первый выход из пещеры — вдохнуть воздух, проверить, не пахнет ли чужими, не слышно ли тревожных звуков. Потом — к ручью. Умывание было целым ритуалом. Сначала ладонями, потом, научившись плести грубую мочалку из расщеплённых волокон лыка — ею. Вода ледяная, даже летом, но после неё кожа дышала, а голова прояснялась. Мыться полностью я решалась редко — слишком долго потом сохнуть, да и холодно, высок риск простудиться. А болеть ой как не хотелось. Но вот ноги, вечно в грязи и пыли, споласкивала каждый день. Без этого — трещины, ссадины, воспаления. Прошлая жизнь научила: в лесу мелочей нет. Грязь — это будущая гангрена, а дальше — только ампутация.       После — завтрак. Чаще всего остатки вчерашней добычи, которую стая приносила и мне, или то, что попадалось в мои ловушки. Сырое мясо я теперь могла есть, хоть и без удовольствия. Фокус с зажжением огня вселял слишком мало надежды на жаркое. Желудок, кажется, стал покрепче, а может, волчье молоко в младенчестве что-то перестроило. Но всё равно жевала медленно, тщательно, выбирая куски помельче и помягче, а чаще просто глотала. Запивала водой из берестяного ковша — его я сделала, долго вымачивая и сшивая тонкими корнями кусок бересты. Протекал, конечно, но зачерпнуть и донести до нужного места воду позволял. Маленькая победа, от которой теплело внутри.       Потом — обход. Это был мой личный ритуал, отдельный от патрулирования стаи. Я шла не как охотник, страж, волк, а больше как... владелец. Хозяйка. Проверяла свои ловушки (теперь их было уже с десяток, раскиданных по разным тропкам). Поправляла сломанные ветром или любопытным зверьком. Осматривала знакомые заросли: не созрели ли ягоды, не вылезли ли грибы после ночного дождя. Делала зарубки на деревьях — не столько для ориентира (местность я уже знала как свои пять пальцев), сколько как календарь. Чёрточка — день. Пять чёрточек, перечёркнутых двумя диагоналями — условная «неделя». Время текло без названий месяцев и чисел, но его ритм нужно было чувствовать кожей. Зима не приходит внезапно, а подкрадывается по утренним заморозкам, по жёлтому листу, по уходу птичьих стай. Пропустить эти сигналы — значит умереть.       Вот и снова черта, — мысленно провожу ногтем по свежей отметине на сосне. — Сколько их уже? Сорок? Пятьдесят? Тело растёт, мышцы крепнут, мозоли на ладонях превратились в жёсткие подушечки. Я почти не помню, каково это — спать на чём-то мягком. Земля под боком кажется естественнее любой перины. Я говорю с волками обрывками образов и чувств, и они понимают. Я выслеживаю зайца по едва уловимому следу беспокойства, который он оставляет в воздухе, как тлеющий шнур. Кто я? Дикарка, воспитанная зверями. Отшельница. Девочка, играющая в Маугли в мире, где, по всей видимости, есть магия и паровозы. Смешно. Страшно.       После обхода — работа. Сегодняшняя задача: попробовать сделать примитивный горшок. Нашла пласт жирной, вязкой глины у того самого озера. Таскала её в пещеру комьями, разминала, очищала от камушков и кореньев. Потом — мучительные попытки слепить что-то устойчивое. То стенки разваливались, то дно трескалось. Руки, ловкие в плетении и разделке, чувствовали себя неуклюжими дубинами. Эх, хоть бы гончарный круг... или хотя бы ровную плиту... Но в итоге, после многих неудач, получилось нечто отдалённо напоминающее горшок: кривое, толстостенное, но способное держать форму. Поставила сушиться у входа в пещеру под слабым солнцем. Завтра, если не размокнет от возможного дождя, попробую обжечь на костре. Шансов мало, но надо пробовать. Без посуды нельзя сварить отвар, нельзя запасти жир, нельзя долго хранить воду. Прогресс здесь измеряется не количеством сырья, а такими вот уродливыми, драгоценными горшками, несущими в себе кучу вспомогательных функций.       К вечеру стая обычно возвращалась с охоты. Если повезёт — приносили и мне долю. Если нет — доедала утренние запасы, ягоды, коренья. Потом был тихий час. Волки отдыхали, вылизывали друг друга, щенки возились. Я садилась у входа, смотрела, как лес тонет в сизых сумерках, и... тренировала ту самую странность. Не рывками и криками, как раньше, а тихо, настойчиво. Брала в руку сухую шишку, но не приказывала ей просто «загореться». Я... представляла, как внутри неё, в самой сердцевине, рождается и нарастает крохотная точка тепла. Не пламени, а именно тепла. Как будто внутрь шишки помещаю тлеющую искру из собственной груди. Иногда — ничего. Иногда — ладонь просто нагревалась от долгого контакта. Но иногда... иногда шишка вдруг становилась тёплой, по-настоящему, своей собственной теплотой. Недолго, на несколько вздохов. Потом остывала. Никакого света, никакого огня. Просто тепло, переданное от меня к ней по невидимому мостику.       Похоже на энергообмен, — думала я, перекатывая остывшую шишку в ладони. — Не разрушение предмета, не создание огня из ниоткуда. Перемещение части тепла. Значит, это не только про вспышки эмоций. Значит, можно и тихо, методично, вдумчиво. Значит, у этого «котёнка» есть и другие повадки. Надо просто наблюдать. Иметь терпение. Как за ручьём: не можешь заставить его течь быстрее, но можешь изучить его течение и в нужный момент подставить свой берестяной ковшик.       С наступлением темноты — возвращение в пещеру, в общую кучу тел. Запах шерсти, земли, сухих трав. Ровное дыхание волков вокруг. И в этой безопасности, в этой почти что утробной темноте, мысли текли сами собой: «Я выживаю. Не просто существую, а выживаю всё лучше. У меня есть дом, семья, пусть и не человеческая. Есть работа, которая имеет смысл и пользу. Есть загадка внутри, которую я медленно, буквально на ощупь, начинаю разгадывать. Может, этого и достаточно? Может, и не надо никаких знаний о внешней цивилизации?..»       Но потом память услужливо подсовывала звук того гудка. Далекий, чужой, металлический. Напоминание, что мой лес — не вселенная, а всего лишь остров, если не камень в глади океана. И что рано или поздно с острова придётся или уплыть, или готовиться к визиту пиратов. И от этих мыслей тепло от только что согретой шишки в ладони казалось таким же хрупким, как последний весенний лёд.

***

      Воспоминания о паровозном гудке натолкнули меня на последующие волнующие размышления.       Люди.       Само слово, прокрученное в тишине разума, отдавалось теперь не просто неприязнью, как в прошлой жизни, а холодной, тошнотворной дрожью где-то под ложечкой. Это были уже не абстрактные «они», лживые и чуждые, иногда совестливые и жалостливые. Были конкретные призраки из младенческого полузабытья. Несмотря на архаичность английской речи и мои недостаточные знания, я пыталась погрузиться в контекст, эмоции и значения знакомых слов.       Мать. Юный, виноватый шёпот. Слова о «позоре для Семьи», «чистой крови». Она сдалась. Подчинилась тому, кто был сильнее и выше в иерархии. Оставила меня в лесу на смерть. Скорее всего не из человеческой жестокости, навряд ли. Из страха. Из слабости. Из-за давления той самой «Семьи». И в этом была главная опасность. Похоже, люди здесь — не просто индивидуумы, а части жёсткой, иерархичной системы, где понятия «чистота крови», «семья», «наследственность» — не пустые звуки, а железные законы, ради которых можно обречь новорождённого на верную смерть. Это пахло чем-то архаичным и жестоким. Не современным обществом с его лицемерными правами, а чем-то вроде… клановой аристократии. Средневековья, но приправленного теми самыми странными словами, которые я едва понимала. Сквибы. Чистокровные. Что это? Касты? Магические способности, привязанные к крови? Если это так, то моя горе-мамаша была чистокровной. И я, выходит, тоже. Ценный ресурс с хорошей наследственностью, который, однако, можно выбросить, как бракованную деталь, если он угрожает репутации Семьи.       Дед. Тот самый мужской голос, архаичный и неумолимый. Судья. Хранитель устоев. Его речь была пронизана холодным расчётом и презрением. «Риск и вред для Семьи». Я для них была не ребёнком, а риском. Потенциальной проблемой. И от проблем, судя по всему, здесь избавляются радикально. Что он сделает с матерью, если узнает, что я выжила? Накажет её? Или… устранит как не справившуюся? Мысли уходили в мрачные дебри, подпитываясь образами из книг, которые я читала когда-то: интриги при дворах, яды, исчезновения, войны между кланами.       А что, если они маги? — вертелось в голове. — Тот мир, в который я попала… мир Гарри Поттера? Обрывки знаний из прошлой жизни всплывали обрывками. Когда-то, когда я была в очередном походе в деревню, директор местного Дома Культуры отдала мне стопку потрёпанных книжек. Классическая поэзия, старые журналы, пьесы… Изначально я вовсе не намеревалась принимать эти книги — на кой они мне? В тот момент у меня было достаточно много работы, чтобы даже не вспоминать о культурном досуге. Но меня вынудили принять эту книжную стопку. Из доброты душевной и жалости, конечно. В этой стопке и оказались несколько книг Джоан Роулинг. Старые, не в полном комплекте, с вырванными страницами и карандашными рисунками. Позже, когда быт в лесу окончательно наладился, я всё же иногда занимала себя чтением этих книг.       И вот, вспоминая сюжет Гарри Поттера..       Волшебные палочки. Министерство магии. Пресловутая чистота крови. Пожиратели Смерти. Они уничтожали обычных людей, так называемых магглов, и магов, не вписывающихся в политику Чистоты крови. Игрались с запретными заклинаниями. Презирали тех, кто не похож на них. Вспоминалась высокомерность Драко Малфоя, фанатизм Беллатрисы Лестрейндж… И на фоне этого — образ Помоны Стебль, которая, кажется, была бы рада забыться в своих теплицах и не выходить из них. Или образ Ньюта Скамандера, который описывался в одном из подростковых журналов, потерявшихся в той же книжной стопке.       Страх был многослойным, как луковица. Первый слой — страх быть обнаруженной и убитой как неудобное свидетельство. Второй — страх быть пойманной и возвращённой в ту самую систему, в эту «Семью», чтобы стать пешкой, выгодной партией, инструментом для сохранения чистоты крови. Меня заставят играть по их правилам. Оденут в красивые платья, будут учить этикету и заклинаниям, а потом выдадут замуж за какого-нибудь такого же чопорного юношу, чтобы мы произвели на свет новых чистокровных наследников. Мысль вызывала не бунт, а глухое, животное отвращение. Это была бы не жизнь, а красивая клетка. Тюрьма с бархатными стенами, где душа сгниёт быстрее, чем тело в сырой земле.       Третий слой страха был тоньше и страшнее. А что, если я ошибаюсь? Что если там, за лесом, есть и другие? Не аристократы-маги, а простые люди. Фермеры, ремесленники, такие же, как те деревенские, с которыми я когда-то менялась шкурами. Простые, грубоватые, но в своей основе — добрые. Могла ли я, затравленная воспоминаниями о первых минутах этой жизни, судить обо всём народе? Может, есть целый мир, в котором моя «Семья» — лишь маленький, пусть и влиятельный, островок жестокости? Мечта найти хотя бы кого-то, с кем можно было бы говорить не образами, а словами, теплилась где-то очень глубоко, под всеми этими слоями страха и недоверия. Но она была. Слабая, как тот самый первый уголёк магии в груди.       Именно поэтому и страшно, — думала я, глядя на спящих волков. — Потому что есть шанс. Шанс, что не все они монстры. Шанс, что можно найти… если не друга, то хотя бы нейтрального соседа. Но чтобы проверить это, нужно сделать шаг. А шаг этот может привести прямиком в пасть к тем, для кого я — либо мусор, либо ресурс. Волки приняли меня просто потому, что я — это я. И потому что у меня есть Дар. Люди… они могут принять мою внешность, мой потенциальный «статус». Но поймут ли они меня? Ту, что предпочитает молчание леса светским беседам? Ту, чьи настоящие братья воют на луну?       Сжималю пальцы в кулаки, чувствуя, как под кожей проступают кости, уже не такие хрупкие, как раньше.       Нет. Я не готова. У меня нет сил, нет знаний, нет преимущества. Выйти к ним сейчас — значит отдаться на их милость. А их милость, судя по всему, весьма своеобразна. Сначала нужно стать сильнее. Освоить этот клубок странной энергии внутри. Стать такой, чтобы меня было не так просто поймать или убить. Или хотя бы такой, чтобы мой побег обратно в лес был гарантирован. Пока же… пока мой мир здесь. С ними.       Я положила ладонь на бок спящей волчицы, чувствуя спокойный ритм её дыхания. Здесь была простая, чёткая логика: свой – чужой, друг – враг, безопасно – опасно. Мир людей был запутанным лабиринтом полутонов, лжи и скрытых угроз. И до тех пор, пока я не найду в себе сил и мудрости, чтобы стать Тесеем в этом лабиринте, нитью Ариадны будет оставаться запах хвои, вой стаи и тихое тепло растущего внутри дара. Пусть непонятного. Но своего.