Часть 12. Ключ

      

Скай Джакоби

      Он нашёл меня сам, у оружейки, куда я приплелась с подписанной квитанцией в кармане и смутной надеждой хоть что-нибудь себе выцарапать.              — Джакоби, — раздался знакомый голос за спиной и я обернулась. И секунды две тупо на него пялилась.              Крис был выбрит. Крис был в чистой уставной форме, застёгнутой на все положенные пуговицы. У Криса были подстрижены волосы и вычищены ботинки, и от него пахло мылом, а не двумя годами лесов, и вот это последнее меня почему-то доконало окончательно.              — Ты… — договорить я не успела, потому что он сгрёб меня в охапку так, что хрустнули рёбра.              Стояли мы так неприлично долго. Я вцепилась в его плечи и держалась, как утопающая за последний свой шанс. Он был живой. Тёплый. Он был последним куском той жизни, где нас было четверо и где мы все ещё умели смеяться над одними и теми же шутками.              — Ты цела, — сказал он мне куда-то в макушку.              — Более-менее, — протянула я ему в грудь.              — Ханна?              — Была жива, когда расходились. С ней Тайриз и Кэрол.              — Райт?              — Не знаю, — мотнула я головой.              Крис отстранил меня на вытянутые руки и осмотрел с головы до ног, ничего плохого не углядел и облегченно выдохнул, а потом чуть улыбнулся.              — Трое из четырёх, — подытожил парень.              — Райт живой, я его знаю. Он переживёт нас всех и будет ныть, что скучно.              Янг засмеялся, а я засмеялась. И на минуту всё было почти нормально. Потом мы вышли на плац и он рассказал остальное.              Мэгги, Саша и Боб дошли с ним и тусуются во внешнем блоке, за той же сеткой, что и мои ребятки. Гленна к ним завели вчера вечером, и они с Мэгги встретились там, у входа в ангар, при двадцати посторонних людях, и, по словам Криса, она сначала минуты полторы просто не могла разжать руки.              Я слушала и кивала. Меня при этом не было. Я в это время лежала на койке под чистым одеялом, в сорока метрах от них, и не могла уснуть. Мы дошли до края плаца и остановились у ограждения, откуда была видна вода, пирсы и чёрная туша лодки у причала. И я решила не тянуть.              — Ты подал список. Из четырех фамилий, — недовольно буркнула я.              — Нас четверо, Скай, — спокойно ответил Янг.              — Джелко мне вчера этим списком в морду ткнул. При всех, — я говорила ровно, без крика, хотя хотелось рявкнуть хоть разок, — я пыталась провести Гленна и остальных, а он назвал меня по фамилиям и спросил, кого из четверых я подменяю корейцем.              Крис повернулся ко мне, и по его лицу я увидела, что он правда не понимает, за что его сейчас чихвостят.              — А что я должен был написать? — спросил он, — что нас восемнадцать? На объекте, где есть журнал учёта личного состава, где через день пересчитывают довольствие и где мой рапорт положат в папку и сверят с твоим? Скай, это не Рик с его планёрками во дворе. Здесь всё фиксируется.              — Ты мог предупредить, — не унималась я.              — Как? Голубя послать? — фыркнул Янг. Крыть было нечем, и он прекрасно знал об этом. — Я двое суток вёл сюда четырёх человек и был уверен, что ты уже мертва, — сказал он тише, — когда я подавал этот список, у меня в голове было ровно одно: если Джакоби дойдёт, пусть её фамилия уже будет в журнале, чтобы её на воротах не завернули как бродячую. Я вписывал тебя как живую. Это, знаешь ли, было единственное приятное, что я сделал за неделю.              — Ладно, — вот теперь мне стало по-настоящему паршиво, — извини.              — Ой, иди нахер, Джакоби, — парень шутливо вдарил мне кулаком по плечу, — кстати, про Портера, — оживился он, и я почувствовала, как у меня внутри всё медленно опускается. — Ты понимаешь вообще, что в его башке? Он единственный человек в этой стране, который знает, откуда взялся вирус. Джелко под него уже расчищает вторую лабораторию. Если у него срастётся, если тут реально можно что-то сделать…              — Крис.              — …то мы, Скай, стоим не в конце истории, а в начале. Впервые за два года, — Янг говорил это так быстро и воодушевленно, даже не гляядя на меня. Я знала этот голос, я сама им говорила с ним по рации в ту ночь, когда горела база Филлипса.              Скажи. Прямо сейчас, три слова: он врёт, я проверяла, я говорила с ЦКЗ.              Скажи, и через полчаса Джелко вытрясет из Портера правду, а из меня вытрясет, откуда я знаю. И придётся закладывать Бернара. И то, что вирус сделали не китайцы, не арабы и не господь бог, а наши, для наших, чтобы наши не умирали в отведенный им срок. И тогда шестьдесят четыре человека на этой базе узнают, что армия, которой они всё ещё служат, и есть тот, кто их всех убил.              Я посмотрела на Криса. Выбритого, в чистой форме, впервые за два года не серого лицом.              — Дай бог, — выдавила я.              Парень не заметил. Он кивнул и полез в карман за сигаретами, и всё то время, что он прикуривал, я стояла и переваривала простую вещь. Я только что соврала Крису Янгу. Первый раз за девять лет.              — Слушай, — он выдохнул дым, — Джелко у тебя доклад письменный требует?              — К вечеру, — кивнула я.              — Пиши как есть, — протянул Янг и выдохнул ровненькое колечко дыма, — я свой вчера сдал. И там всё как есть. Про Вудберри, про то, что мы сказали Граймсу, что Филипп мёртв, и что было потом. Всё. Хватит с меня, Скай. Один раз мы уже решили, что кое-чего людям знать не обязательно. Ты видела, чем закончилось. Старика я до сих пор во сне вижу.              Доклад я сдала в тот же вечер. Одиннадцать страниц. Написала всё. Вудберри, штурм, то, как мы сказали Граймсу, что Филипп мёртв, и то, чем это кончилось через полгода у ворот тюрьмы. С датами, с фамилиями, с потерями. Расписалась внизу и отдала дежурному, и меня даже не трясло, потому что трястись было уже поздно.              Про Бернара не написала ни строчки. Две вещи из трёх остались при мне, и я легла спать с мыслью, что, в общем-то, неплохо держусь.              На третий день с вышки дали сигнал.              Я как раз шла из медблока и услышала сначала не команду, а этот характерный шорох, когда сорок человек одновременно поворачивают головы в одну сторону. Потом уже голос с вышки: четверо, с востока, по дороге, оружие при них.              Я добежала до ограждения быстрее, чем сообразила, что бегу. Они шли по той самой освещённой полосе между пеньками. Впереди Дэрил, с арбалетом на плече, грязный настолько, что цвет жилетки угадывался только по памяти. Рядом Мэрл, широким шагом, руки на виду. За ними Бэт, мелкая, в чужой куртке до колен. И замыкающим, привычно, Ник.              Живые. Все четверо. У меня внутри что-то отпустило и тут же снова свернулось в узел, потому что я уже знала, чем это кончится.              Караул отработал по регламенту: оружие на землю, руки вверх. Мэрл сдавал свой обрез с таким выражением лица, будто ему наживую зуб выдирали. Дэрил положил арбалет медленно, аккуратно, и я видела, как он потом посмотрел на то место, где эта штука осталась лежать.              А потом на плац вышел Джелко. Я стояла метрах в двадцати и видела всё. Мэрл увидел его первым. И, к его чести, даже не дёрнулся. Просто выпрямился, склонил голову набок и растянул рот в самой поганой из своих улыбок.              — Вот те раз, — сказал Мэрл громко, на весь плац, — коммандер. Ты, часом, не за мной?       — Диксон, — Джелко подошёл, остановился в двух шагах и посмотрел на него как на строчку в описи имущества.              — Он самый. Одна штука, бэушная, с некомплектом, — Мэрл поднял культю и покачал ею в воздухе, — извиняй, руку по дороге посеял. Гауптвахты на меня теперь ползёт вдвое меньше, считай, экономия.              — Досмотреть. Внешний блок, — сказал Джелко караульным и развернулся уходить.              — И всё? — Мэрл откровенно веселился, но я видела его глаза и понимала, чего ему это стоит, — ни здрасьте тебе, ни как поживаешь, ни спасибо, что не сдох. Скучный ты человек, коммандер. Тебя, наверное, поэтому и не разжаловали.              Джелко не обернулся.              Дэрил всё это время стоял вполоборота, свободно опустив руку — ту, в которой ничего не было, — и не сводил глаз с брата, и я по этой позе читала как по букварю: если Мэрл дёрнется, Дэрил будет между ним и караулом раньше, чем кто-нибудь успеет передёрнуть затвор.              Не дёрнулся. Их повели к сетке. И вот тогда Дэрил меня увидел.              Он остановился так резко, что шедший сзади караульный ткнулся ему в спину. Секунды три просто смотрел, а потом мотнул подбородком — коротко, вопросительно. Мол, целая?              Я кивнула. И показала на себя, потом на плац под ногами, потом на него и на сетку. Он всё понял. Отвернулся и пошёл.              Ника, как и обещал Джелко, завели внутрь. Парень ввалился на плац, обнял меня одной рукой, сказал, что я похудела и подурнела, а потом обернулся на закрывающиеся ворота и замолчал.              — Пиздец у вас тут гостеприимство, — протянул Райт, — малявку-то за что? Ей семнадцать.              — За то, что не служила, — прояснила я позицию Джелко.              К вечеру я узнала, что Мэгги и Бэт нашли друг друга в ангаре и что зрелище это было такое слезливое, что даже караульные отвернулись. А меня опять там не было.              К сетке я пришла в двенадцатом часу, когда прожектора на дальнем участке гасят и остаётся дежурное освещение.              Диксон уже сидел. Не ждал, не караулил, а просто сидел с той стороны, привалившись плечом к столбу, и жевал травинку, и по нему было совершенно непонятно, сколько он там уже.              Я села с этой стороны, напротив. Между нами было сантиметров десять и два слоя рабицы. Молчали мы долго. Минуты три точно. У нас с ним это как-то всегда получалось само.              Потом парень сунул руку в карман, достал мятую пачку сигарет и, не говоря ни слова, начал проталкивать её через ячейку. Пачка не лезла. Он упрямо мял её, гнул, продавливал угол за углом, и наконец она вывалилась с моей стороны на бетон.              — Ты их где взял? — удивилась я. Вряд ли шастая по лесу можно откопать такое добро. Мы вот тоже шастали и не нашли.              — Нашёл, — привычно отозвался Дэрил.              — Диксон, — чуть ли не рыкнула я.              — У Мэрла спёр, — подал он плечами, — он в карты выиграл у какого-то мужика в ангаре.              Я засмеялась. Тихо, чтобы не привлекать караул, и он тоже фыркнул в темноте, и после этого стало можно разговаривать. Мы закурили каждый со своей стороны.              — Тут кормят, — сказал он и спустя пару секунд добавил, — два раза. Нормально кормят.              — Я знаю, — кивнула я.              — Врач приходил. Малявке ногу осмотрел, — продолжил рассказывать парень о своих впечатлениях.              — Знаю, Диксон. Я его и прислала.              Он хмыкнул и замолчал, и я поняла, что вот это и был весь его отчёт: у нас всё в порядке, не дёргайся, не лезь на рожон ради нас. Я сидела, курила и крутила на запястье браслет свободной рукой, машинально, как делаю это лет пять.              — Ты его всё время трогаешь, — заметил Дэрил.              — Ага, — буркнула я.              — Что там за буквы? — парень даже развернулся ко мне всем корпусом и всматривался в мое запястье.              Я могла бы отшутиться. Мне на язык уже лезло что-то дежурное, про то, что это память о лучших годах и о дешёвом магазине сувениров. Но было двенадцать ночи, у меня в трёх метрах за спиной стояла база, где я подписала одиннадцать страниц и одну не написала, и врать сегодня я уже устала.              — Инициалы, — сказала я. — Р, Э, Х.              Дэрил не спросил чьи. Просто ждал.              — Райан. Мы с ним три года были вместе. Он погиб на второй неделе, в Норфолке, у меня на глазах, и я ничего не успела сделать, — я затянулась, — Эрика — так зовут мою маму, а папа Хэл, мы потеряли связь с сушей не сразу, еще успели пару раз поговорить. А через месяц я в разграбленном торговом центре нашла коробку с этими бусинами, буквенными, детскими. И собрала. Первые две нашла сразу, а «Х» не могла найти месяца три, ходила по каждой лавке, вываливала эти коробки на пол и перебирала.              — Нашла же.              — Нашла. В Мейконе, в аптеке, среди всякой херни у кассы, — при этом воспоминании я невольно усмехнулась, — вот тогда я и разревелась. Не когда он умер. Не на похоронах, которых не было. Не после обрыва связи с родителями. А в аптеке, над пластмассовой буквой, посреди мертвяков и разбитых витрин.              Дэрил ничего не сказал. Он не сказал, что ему жаль. Не сказал, что Райан и родители гордились бы, не сказал, что я сильная, и вообще ни одного из тех слов, за которые мне хочется выстрелить человеку в колено.              Он просто остался сидеть. Мы докурили. Парень затушил окурок о бетон и не выкинул, а зачем-то убрал в карман.              — Слушай, — протянула я, засовывая свой окурок под какой-то камень, — через две недели карантин закончится, и будет совет офицеров. Я тебя заведу внутрь. Тебя, Мэрла, всех наших. Я знаю, как это делается, я найду, чем вас туда протащить, ты охотник, ты следопыт, они таких…              — Скай, — перебил он меня.              — Что? — в этом вопросе прозвучало столько недовольства, что я сама удивилась.              — Я не хочу внутрь, — Дэрил подался вперёд, и его лицо оказалось прямо за сеткой, расчерченное ромбами.       

Лукас Руиз

      Скажу честно, в ангаре было скучнее, чем в аду. Двадцать семь человек, бетонный пол, раскладушки, брезент вместо стен на две трети и один-единственный сортир на всех, к которому с утра выстраивалась очередь, как за новеньким айфоном. Кормили нормально, два раза, миска горячего и хлеб, но еда, знаете ли, десять минут в сутки. Остальные двадцать три часа пятьдесят минут мы просто сидели.              Форд первые сутки ходил вдоль сетки, как медведь, и матерился на трёх языках, из которых два я даже не опознал. Розита спала. Тара учила Мэгги играть в какую-то дурацкую игру с камешками. Гленн от Мэгги вообще не отлипал, и я его, в общем, понимал, но смотреть на них было физически больно, потому что человек от которого я не хотел отлипать, как-то затерялась между остальными.              А я сходил с ума от тишины. У меня двадцать шесть лет жизни прошло рядом с чем-нибудь работающим — комп, приставка, кофемашина, сервер, генератор, хоть радио, — и вот я сижу на раскладушке, кисть у меня прострелена и пальцы гнутся через раз, а вокруг гудит целая база с реактором, и ни к чему нельзя прикоснуться.              Пытка, я вам скажу. Так что на второй день я начал слушать. Есть у меня такая штука, ещё с кафе, я слышу технику ушами. Не в смысле мистики, а в смысле, что если ты десять лет чинишь чужое барахло, то ты по звуку знаешь, что у человека сдохло, раньше, чем он тебе это объяснит.              У караульных на посту трещали портативки. Не шипели, а именно трещали, и трещали характерно: чисто, чисто, чисто, а потом на определённых словах будто кто-то мял фольгу. И повторялось это только когда они разговаривали с южным сектором. С северным все было идеально.              Я слушал это сутки. И на третий день подошёл к сетке.              — Капрал! Капрал, слушайте, у вас фидер намок.              — Отойди от ограждения, — он даже головы не повернул.              — Я отойду, я обязательно отойду, я просто хочу сказать, что у вас не станция дохлая, вам её менять не надо, вы её, наверное, уже два раза меняли и оба раза не помогло, да? Вот. Не помогло. Потому что дело не в станции.              Вот тут он повернулся. Вообще это мой любимый момент в работе. Человек стоит с автоматом, человек тебя ненавидит, человек в жизни бы с тобой не заговорил, но ты только что назвал ему симптом, который он никому не рассказывал, и всё, он твой, он теперь не может не спросить. Я сейчас почувствовал себя доктором Хаусом.              — Ты откуда знаешь, что мы меняли?              — Я не знаю. Я предположил. Слушайте, у вас южное направление сыпется, а северное чистое, верно? И сыпется не всегда, а как бы кусками, будто кто-то мнёт фольгу. И, дайте угадаю, после дождя хуже, — тараторил я, пока мне не заткнули рот.              Он молчал секунд пять. Потом сказал:              — После дождя вообще ничего нет.              — Ну вот! — я чуть на сетку не залез от радости, — значит, вода. Это не электроника, капрал, электроника или работает, или нет. Это механика. У вас где-то на трассе к южному ретранслятору мокнет разъём или пробит кабель, вода зашла под оплётку, стоит в изгибе, и когда сигнал идёт, она вам его искажает. И чинится это, между прочим, за час. Изолентой и феном, если у вас есть фен. У вас есть фен?              — У нас есть техник, — мужик уже не так уверенно произнес это.              — Отлично! Прекрасный человек, наверняка. И что он говорит?              Капрал посмотрел на меня очень нехорошо и ничего не сказал, и по этому молчанию я понял всё, что мне надо было понять: техник говорит, что всё нормально. Техник у них там один на всю базу и завален по горло, и южный сектор его бесит уже месяц.              — Как тебя зовут? — спросил капрал.              — Лукас. Руиз. Я транслировал радиосигнал полтора года поддерживая его чисто на солнечных панелях, поднял спутниковую связь в тюрьме округа и разговаривал по ней с Францией. С Францией, капрал. Через океан. Из здания, где не всегда была вода в кране, — бегло перечислял я свои заслуги с момента начала этого ада.              — Врёшь, — фыркнул мужик.              — Вру, — согласился я, — но проверить-то легко.              Дальше я его просто заболтал. Мне не жалко, у меня этого добра много. Я рассказал ему про то, как мы вытаскивали панели с крыши школы, как я собирал ИБП из трёх дохлых, как Скай — вот та девчонка в форме, которая вечно крутится около ангаров, да, та самая, она мой командир, — как она мне держала фонарь в четыре утра и материлась, что я копаюсь. Я рассказал, как мне прострелили руку и как я две недели учился заново шевелить мизинцем. Я спросил, как зовут его самого, откуда он, есть ли у него семья, и он ответил, веджь человек, который двенадцать часов стоит на посту, ответит на что угодно, лишь бы не молчать.              К вечеру он знал обо мне больше, чем моя бывшая. А на следующий день я предложил пари.              — Капрал Данн. Десять минут. Дайте мне десять минут у вашей аппаратной, под конвоем, руки в наручниках, как хотите. Если я не найду поломку, я до конца карантина не открою рот. Вообще. Ни разу.              — А если найдёшь? — скептически глянул на меня мужик.              — А если найду, — сказал я, — то вы сами придёте и спросите, что ещё у вас сломано.              Пришли за мной через сутки, и это были уже не десять минут и не капрал. Меня отвели в узел связи — двое сопровождающих, никаких наручников, но и никаких иллюзий, — и там меня ждал мужик лет пятидесяти, лысый, с руками в мелких шрамах, какие у радистов бывают всегда от паяльника.              Главный старшина Барлоу. Он молча поставил передо мной портативку с разбитым корпусом, отвёртку и коробку с хламом. Ни слова не сказал. Сел напротив, сложил руки на груди и стал смотреть.              Проверка. Классика. У нас в кафе так же нанимали.              Я работал минут сорок. Левой рукой в основном, потому что правая кисть на мелкой моторике до сих пор посылает меня по известному адресу, и мне пришлось зажимать корпус коленом. И, разумеется, я всё это время говорил.              Я комментировал каждое своё движение. Я объяснял ему, что у него в коробке лежит абсолютно неприличное количество годных конденсаторов и что если их рассортировать по номиналам, а не хранить как жёлуди, то ремонт занимал бы вдвое меньше. Рассказал ему теорию про южный сектор с самого начала и со всеми подробностями. Между делом упомянул, что они, судя по гулу, снимают питание с лодки на береговой щит, и это гениально, но у них наверняка проседает напряжение по вечерам, когда включают камбуз, и что от этого у них горит аппаратура, и что я бы на их месте развёл линии.              Барлоу за сорок минут не произнёс ни слова. Когда я собрал портативку и включил, она заработала. Он взял её, покрутил, положил обратно на стол и наконец открыл рот.              — Ты всегда столько болтаешь? — его реально только это заинтересовало? А как же моя теоретическая часть материала?              — Всегда, — честно ответил я, — зато я никогда не молчу о том, что нашёл.              Вот на этом он и дрогнул. Я видел, как у него дрогнул угол рта.              — Гражданский, — сказал Барлоу, — внутрь тебя не заведут, пока не пройдет офицерский совет. Коммандер по этому вопросу непоколебим.              — А не внутрь? — осведомился я.              — А не внутрь — четыре часа в день. Здесь. Под сопровождением, инструменты по описи, без выхода в эфир без моего ведома. Спишь и жрёшь в блоке.              У меня, наверное, было такое лицо, что он даже поморщился.              — Господи, парень, ты чего сияешь. Это не помилование, это работа.              — Старшина, — сказал я, — я четыре дня сидел на раскладушке и не делал нихрена.              Первая смена была через день.              И вот когда я вошёл туда один — ну, условно один, конвойный стоял в дверях и откровенно скучал, — и увидел это всё при свете… ребята, я даже описывать не буду. Стойки. Настоящие стойки. Резервное питание. Антенное хозяйство, спутниковый терминал, журнал дежурств, в котором записывают каждый чёртов выход в эфир.              Я сел в кресло. Оно крутилось. Я честно отработал два часа на том, за что меня посадили, перебрал разъёмы, составил список того, что нужно на трассе. Всё как договаривались. А потом посмотрел на дверь, где конвойный увлечённо разглядывал собственные ботинки, и сделал то, ради чего вообще-то сюда и рвался.              Частоту Бернара я помнил наизусть. Я её месяц набирал в темноте, замёрзшими пальцами, в здании, где по коридору ходила куча людей, кооторые мне не доверяли.              Настроился. Позвал. И мне ответили. Только это был не Бернар.              — Слышу вас хорошо, — сказал голос, — наконец-то.              Английский. Чистый, американский, без единой французской нотки, и это было первое, за что зацепилось ухо. Бернар говорил по-английски как будто выучил его по учебникам и фильмам: правильно, слишком правильно, с этим своим смешным ударением на последний слог.              Второе — «наконец-то». Не «кто на связи», не «повторите позывной», не «вы кто такие». Наконец-то. Так говорят, когда ждали. Я сидел в кресле, в наушниках, и у меня почему-то вспотела спина.              — А где Бернар? — прошептал я.              — Бернара больше нет на этой частоте, — спокойно ответил голос, — уже около недели. Мне жаль, я знаю, что вы сблизились.              — Откуда вы знаете? — снова шепотом, а потом я покосился на своего конвоира, который уже клевал носом.              — Оттуда же, откуда знаю, что вас зовут Лукас.              И всё. Рука сама поползла к кнопке и остановилась, не дойдя. Так и висела над стойкой, растопырив пальцы, включая те два, которые после Ньютона вообще ничего не чувствуют, а сейчас почему-то чувствовали.              Он ждал. Не торопил, не переспрашивал, не говорил «алло, вы там?», а просто ждал, и в наушниках было только море, ровное белое море, которое я слушал два месяца и знал как собственный пульс.              — Умница, — сказал он наконец, и в голосе появилась какая-то усталая нежность, от которой захотелось вымыть уши, — молчишь. Я, честно, ставил на то, что начнёшь спрашивать. Все начинают спрашивать.              Ответить хотелось физически. Как чихнуть.              — Не надо, — мягко сказал он, будто увидел, — дыши. Мне не нужна ваша база. Я знаю, где она. Я знал, где она, ещё когда вы ковырялись в грязи под тюремным забором и на весь белый свет обсуждали, кто спёр вторую лопату. Ты себе не представляешь, до какой степени мне было скучно слушать про ваш урожай.              Конвоир всхрапнул и уронил подбородок ещё ниже.              — И файлы мне тоже не нужны, — продолжил голос, — они у меня есть.              Вот тут меня качнуло.              — Двадцать шестое февраля, четыре десять по-вашему, — сказал голос почти ласково, — они же не тебе одному летели, солнце моё. Они летели по открытому каналу, мимо всех, кто в ту ночь не спал, и я их записал в тот же самый час, что и ты. Я их два месяца ковыряю и знаю там каждый байт наизусть, а толку от этого ровно столько же, сколько от тебя.              В аппаратной было плюс восемнадцать, я видел градусник на стене, а меня трясло, как в декабре у забора.              — Ключей нет, — сказал он просто, — Бернар их не отдал. Держался четыре дня. Ты бы столько не смог, и это не упрёк, столько почти никто не может, я и в себе, честно говоря, не уверен.              «Мне жаль, я знаю, что вы сблизились». Он сказал это семь минут назад тем же самым голосом, и я, кретин, успел за эти минуты подумать, что мне кто-то сочувствует.              — А тебе он их отдал, — протянул голос. Скрипнул стул на том конце. Живой человек, обыкновенный, с затёкшей спиной, сидит и разминает поясницу, и от этой обыкновенности хотелось выть. — Не сообщением, Лукас, иначе бы я тоже его получил. В вашей премиленькой болтовне. В том говне, которое вы с ним обсуждали два месяца по ночам, про кофе, про ваши семьи, про то, как ты прикрывал Скай с ее историей про ваш секс. Бернар его тебе сказал. Не сразу, наверное. Не одной фразой уж точно. Но ты это слышал своими ушами, живьём, скорее всего не один раз, и ты единственный человек на планете, кто это поймет. Он выбрал тебя, потому что ты никто.              Я молчал и держался за край стойки так, что после остались две белые полосы поперёк ладоней.              — Я не тороплю, — в его голосе послушалась усмешка, — месяц, два, полгода. Ты будешь искать, Лукас, ты просто не сможешь не искать, я тебя за два месяца эфира выучил лучше, чем тебя знала собстенная мать. И когда найдёшь, ты выйдешь на эту частоту сам. И да, — добавил он, — ты сейчас думаешь, что пойдёшь и всё расскажешь. Иди и расскажи. Серьёзно, иди, я бы на твоём месте побежал.              Пауза. Короткая, выверенная, как будто он репетировал эту сцену снова и снова и вот его звездный час.              — Только по дороге спроси себя, скольким Скай рассказала про Бернара? Спокойной ночи, Лукас. У вас ведь уже ночь, да?              Щелчок. Не выключил, а просто выдрал. Обеими руками, за фидер, вместе с половиной клеммника, и что-то там хрустнуло, и я стоял потом над раскуроченной стойкой, сжимая в кулаке кусок кабеля, с наушниками на шее, из которых уже доноссилась лишь тишина.              Меня согнуло пополам и стошнило прямо на кожух. И только вытирая рот рукавом, я услышал, что в аппаратной кто-то есть. Не конвоир. Конвоир так и спал, свесив голову на грудь, как сломанная кукла.              В проёме, привалившись плечом к косяку и сложив руки на груди, стоял главный старшина Барлоу. Сколько он там простоял, я не знаю. По лицу у него понять было нельзя ровным счётом ничего.              Смотрел он не на меня и не на кабель в моей руке. Он смотрел на журнал дежурств, раскрытый передо мной и абсолютно пустой за сегодняшний день.              — Кто такой Бернар? — спросил Барлоу.