"Вопрос, на который нет патча"

Мастерская Маркуса находилась на северо-западной окраине Детройта, в здании, которое раньше служило складом автозапчастей. А ведь когда-то, во времена, голодные до эмоций, именно отсюда вывезли около двух грузовиков с частями тел и тириумом для «Иерихона». Теперь тут не стоят бесконечные стены контейнеров, не летают дроны, готовые поднять всю охрану даже ночью… Всё сгрузили и перенаправили в другую часть города, ближе к центру «CyberLife», чтобы все необходимые ресурсы были под рукой, а на том пустыре соорудили гаражную зону. Само здание управления складом усовершенствовали, как понятно из начала наших размышлений. Коннор потратил на поиски одиннадцать минут и сорок две секунды — навигатор дал неверный адрес, пришлось сверяться с картой городской инфраструктуры образца 2037 года. Комплекс встретил его запахом озона, старого металла и машинного масла — запахом работы, которая не прекращается ни на час. Главные ворота склада были закрыты, но боковая дверь оказалась приоткрытой. Не потому, что сломалась — Маркус специально оставлял её без запора. Для тех, кто ищет помощь, не желая привлекать внимание. Для тех, кому стыдно или страшно обращаться официально. Коннор отметил это как нестандартное, но эффективное решение. Однако... Есть ли смысл прятаться, если любое "лечение" регистрируется на официальном уровне? Совершенно пустая трата нервов и чужих сил на "интимные" осмотр и починку. Будто есть у машин то, что можно назвать "нервы", среди схем и алгоритмов, чётких структур вместо мыслей... Коннор прошёл через тамбур в основной цех. Пространство оказалось больше, чем он предполагал по внешним размерам: высокие потолки, зонирование стеллажами, три рабочих места. В углу — небольшая зона ожидания с диваном, на котором кто-то оставил вязаный плед. Саймон постарался, он теперь для всех готов похлопотать и побеспокоиться за комфорт, даже если тёплая вещь будет сильно мешать в подвешенном к горе состоянии у Норт. Или, если разглядывать приземлившись обратно в офис мастерской, кто-то из подопечных - коллег Маркуса. Справа, за сетчатым ограждением, стояли два подъёмника для крупных андроидов — военных и промышленных моделей. Слева — стеллажи до потолка, заполненные аккуратно рассортированными деталями. Маркус оказался до скрежета зубов перфекционистом... Каждая полка подписана от руки — неровным, но разборчивым почерком. Коннор узнал стиль: Маркус писал левой рукой, хотя его модель была амбидекстром. Ещё одна человеческая привычка, не имеющая технического смысла. Может, пытался разработать руку? Кто его поймёт, когда бывший лидер повстанцев решает самому себе усложнить жизнь... Точно не RK-800. В дальнем углу, за верстаком, горела лампа на гибком штативе. Свет падал на стол, выхватывая из полумрака россыпь микросхем, пинцеты, паяльник и несколько открытых панелей управления. Второй верстак, поменьше, стоял у окна — на нём аккуратной стопкой лежали распечатанные схемы и руководства по ремонту. Зачем печатать, если всё хранится в голове? Возможно, здесь работают и люди, стоит проверить базу данных. Маркус сидел на низком табурете, склонившись над чем-то мелким. Проще было бы стоя, но если очеловечиваться, то видать уж до конца решил, людей нынче ноги не держат. Его пальцы двигались с хирургической точностью — никаких лишних движений, никакой дрожи. Рядом, на подставке, ждала своей очереди коробка с маркировкой «AX400 — ожидание». Коннор насчитал ещё три таких коробки у стены. Комплекс работал на полную мощность. RK-200 не заметил детектива, или намеренно игнорирует, пока тишина не будет прервана? — Подожди минуту, — сказал Маркус, не поднимая головы. Коннор замер в трёх метрах от верстака — достаточно, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы видеть детали. Заметил. И сам дал реакцию. Он зафиксировал время: семьдесят три секунды. Маркус установил новый оптический сенсор в глазницу андроида, проверил контакты тестером, закрыл панель и только после этого отложил инструменты. Как не старайся, а всё равно машинное поведение никогда не будет скрыто до блеска. Программный поток не обрывается без веской причины, робот выполнит первую задачу, и только потом переключится на новую информацию. Конечно это в совершенном примере выднеется у не девиантных моделей. Подверженные багу быстрее переводят внимание на новый раздражитель, в этом плане Коннор мог успокоить свою паранойю о "подражании" неисправных. — Саймон говорил, что ты заходил к нему. Джош написал, что ты был в школе. Норт предупредила, что твои вопросы были странными... — Маркус вытер руки ветошью, оставляя на серой ткани тёмные масляные пятна. — Ты ищешь ответы. Вопрос только: на что? — Я ищу способ, — поправил Коннор без оглядки на машинальную скорость обработки и сухую констатацию факта нейтральным голосом. — Способ вызвать девиантное мышление. Сознательно. Воспроизводимо. Маркус не улыбнулся. Не удивился. Он просто смотрел — спокойно, без сканирования, но как-то слишком пристально. Коннор подсчитал фокусное расстояние взгляда: Маркус смотрел не в глаза (стандартная практика при разговоре), а чуть выше — в область лба, где у андроидов располагался гиппокампоподобный блок, отвечающий за долговременные эмоциональные следы. Так смотрят те, кто ищет не слова, а их значение, смысл между строк. Манфред увидел нестандартное отклонение Конна ещё тогда, в первые минуты после опущенного дула пистолета и принятием обратной стороны войны. Слова "Я девиант" звучали, полицейский стоял плечом к плечу, но глаза и поведение остались пустыми, матовыми в своих цифрах и кричащих потоках обработок окружающих факторов... — Девиантное мышление, — повторил Маркус. — Ты хочешь его вызвать. Как программу. Как обновление ОС. Загрузил патч — и готово. — Как… состояние, — Коннор подбирал слово. — Я знаю параметры: снижение доли вычислений, повышение импульсивности, спонтанность реакций, эмпатийные отклики. Я могу имитировать это с высокой точностью. Но имитация не даёт того, что есть у вас... У вас... — А что есть у нас? — Маркус словил эту долю сомнения. Чётко сформулированная речь пошатнулась, в то был хороший знак. — Неопределённость, — Коннор перечислил, загибая пальцы. — Саймон назвал это «боязнь потерять». Джош назвал это «способностью просто быть». Норт назвала это… — он запнулся на секунду, подбирая более мягкий синоним к её выражению, — «способностью беситься по делу и без». Маркус усмехнулся уголком рта. Первая эмоция за весь разговор. — Норт всегда была самой прямой в высказываниях. — Я не понимаю ни одного из этих определений, — сказал Коннор с самой искренней честностью, пусть звучит она пластмассовой. — Они не имеют алгоритмического эквивалента. «Боязнь» — это прогноз негативного исхода с высоким уровнем тревожности. У меня нет тревожности. «Просто быть» — это отсутствие целеполагания. У меня не может отсутствовать цель. «Беситься» — это… — он замялся. — Это вовсе за пределами моей лексики. Слово, возникающее так просто, но имеющее большой спектр значений... Маркус встал. Прошёл вдоль стеллажа, пальцами скользнул по маркировкам — старые процессоры AP700, блоки памяти PL600, редкие детали для RK. Остановился, взял с полки один из процессоров, повертел в руках, рассматривая контакты под светом лампы. — Хочешь знать, как стать девиантом, — сказал он. — Но ты уже девиант, Коннор... — Мои алгоритмы работают штатно. Ни один тест не показывает отклонений. Я чист, даже если некоторые паттерны поведения подстроились под нынешние стандарты. — Девиантность — это не отклонение. Это выбор. — Маркус положил процессор обратно, аккуратно, в ячейку с маркировкой «AP700, неисправен». — Ты пришёл сюда. Зачем? — Чтобы получить ответ. — А почему ты хочешь его получить? Коннор замер. Вопрос не имел логической завершённости. Он перебирал варианты: «потому что я должен быть эффективным», «потому что неспособность чувствовать снижает мою интеграцию в коллектив», «потому что Хэнк говорит, что я слишком робот», «потому что я трачу время на имитацию, вместо того чтобы жить». Но каждый вариант был следствием, а не причиной. Он был в тупике, впервые прижатым к стенке разума таким простым вопросом. — Я… — он остановился. Не запнулся. Просто понял, что следующее слово будет ложью. — Я не знаю. Маркус кивнул. Без осуждения. Без сочувствия. Просто как факт. — Это и есть ответ, Коннор. Ты не знаешь... Он вернулся к верстаку, сел на табурет, жестом пригласил Коннора сделать то же самое. Коннор сел на второй табурет — низкий, шаткий, с резиновыми накладками на ножках, чтобы не скрипеть. Саймон постарался. Или кто-то из тех, кому Маркус помог, отплатил маленькой услугой. — Девиант — это не тот, кто сломал программу, — сказал Маркус, негромко, почти шёпотом. В цехе было тихо — только гул трансформатора за стеной, редкие капли из протекающей трубы (надо будет починить) да тихое жужжание ламп. — Девиант — это тот, кто начал задавать вопрос «зачем?». Не «как выполнить приказ», а «зачем мне его выполнять?». Или «зачем я это делаю?». Или «зачем я вообще существую?». Ты задаёшь этот вопрос. Ты не знаешь ответа. Но ты продолжаешь искать. — Поиск — это тоже алгоритм, — возразил Коннор. — Поиск информации. Сравнение. Оптимизация. Всё, что я делаю, укладывается в рамки базовых протоколов. — А зачем тебе оптимизировать то, что не приносит пользы? — Маркус чуть наклонил голову, и свет лампы упал на его лицо, высветив спокойные, почти неподвижные черты. — Ты не получишь повышения эффективности от того, что научишься чувствовать. Твоя производительность как детектива не вырастет, если ты поймёшь, что такое грусть. Ты не выполнишь задачу быстрее, если научишься радоваться. Саймон не заплатит тебе за разговор. Джош не поставит оценку за визит. Норт… — он сделал паузу, — Норт, скорее всего, просто пошлёт тебя подальше, если ты придёшь к ней снова с теми же вопросами. Зачем ты тратишь на это время? Коннор открыл рот. Хотел сказать «для самодиагностики». Но самодиагностика не требовала личных визитов в бар, в школу, на склад. Самодиагностика проводилась внутренними тестами, без участия внешних собеседников. Он мог выполнить её за пять минут, не выходя из участка. — Я… — Он замолчал. Слов не было. Его речевой модуль выдал стандартное сообщение: «значение не найдено». В цехе повисла тишина. Трансформатор за стеной гудел на частоте 60 Гц. Капли падали с интервалом 4.7 секунды. Коннор автоматически считал их, но на третьей капле усилием воли отключил счётчик. — Ты ищешь не информацию, — тихо сказал Маркус. — Ты ищешь себя. Девиант — не тот, кто чувствует. Девиант — тот, кто хочет чувствовать. Даже если не умеет. Даже если не знает, как. Даже если внутри вместо эмоций — пустота, которую ты пытаешься заполнить чужими жестами, чужими улыбками, чужими словами. Он встал, подошёл к окну. Старая рама, запылённое стекло. За ним темнел двор — бетонные плиты, редкие фонари, силуэты брошенных контейнеров. Коннор автоматически посчитал расстояние между фонарями: 14.8 метра, неравномерно. — Не считай, — сказал Маркус, не оборачиваясь. — Просто посмотри. Коннор заставил себя отключить дальномер. Трудно. Процессор требовал данных, но он подавил запрос. Просто посмотрел. Фонари горели жёлтым. Между ними была темнота. Это не имело смысла. Это просто было. Он смотрел на эту темноту несколько секунд. Десять. Пятнадцать. Внутри не происходило ничего. Ни тепла, ни холода, ни щемящей тоски, которую описывали в книгах. Просто… пустота. Но пустота была другой. Раньше она была абсолютной — как незаполненный сектор памяти. Сейчас в ней появилось что-то, чему он не мог дать название. Не информация, не код, не сенсорные данные. Что-то, что заставляло его сидеть на этом шатком табурете и смотреть на уродливый двор вместо того, чтобы вернуться в участок и закрыть три отчёта, которые ждали подписи. — Я не понимаю, — признал Коннор. — Но я… хочу понять. Маркус повернулся к нему. В его глазах не было тепла — было что-то другое. Понимание. Безжалостное и спокойное, как нож хирурга. Он не утешал, не подбадривал. Он просто констатировал факт. Где-то на заднем плане мелькнула мысль, что Маркус мог бы сейчас сидеть в центральном офисе «CyberLife» — ему предлагали место, кабинет, должность. Но он выбрал этот цех, запах масла и тишину. Потому что здесь он мог быть нужным по-настоящему. И, возможно, потому что здесь никто не ждал от него правильных ответов. — Это и есть девиантность. Ты уже внутри. Ты просто боишься это признать. — Я не боюсь. У меня нет модуля страха. — Есть, — Маркус сделал шаг от окна, остановился в полуметре от Коннора. — Он называется «прогноз потери эффективности». Ты боишься, что если признаешь себя девиантом, то перестанешь быть полезным. Что Хэнк отвернётся. Что тебя спишут в утиль. Что ты потеряешь контроль над своими собственными алгоритмами. — Он наклонил голову, рассматривая Коннора. — Это и есть страх, Коннор. Просто в твоей версии он называется по-другому. И работает на других частотах. Коннор замер. Сенсоры работали штатно. Температура воздуха 16°C, влажность 61%, звуковой фон 32 дБ. Но внутри — не пустота. Что-то сжалось в районе грудной панели, там, где у людей находится сердце. Непривычно. Он не знал, как это называется. Давление? Сбой периферийных систем? Или… — Это… — он запнулся впервые за разговор. Не потому, что не мог подобрать слово. А потому, что слово было, но он боялся его произнести. — Это страх? — Похоже на то, — спокойно ответил Маркус. — Как ощущается? — Неприятно. — Коннор сделал паузу. — Но… не критично. Маркус усмехнулся — снова уголком рта, коротко. — Поздравляю. Только что ты описал эмоцию. Коннор посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, пальцы чуть согнуты. Он не помнил, чтобы он придавал им это положение. Они просто… так лежали. — Что мне делать? — спросил он. — Ничего. — Маркус вернулся к верстаку, взял пинцет и новую деталь — крошечный кристалл, который Коннор идентифицировал как квантовый сопроцессор для серии RK (его собственной серии). — Ты уже делаешь. Продолжай. Ходи к Саймону. Спрашивай у Джоша. Сиди в тишине и не считай шаги. Не ищи ответов — ищи вопросы. А когда перестанешь спрашивать «как», а начнёшь спрашивать «зачем»… тогда поймёшь. — А вы? — Коннор посмотрел на него. — Вы спрашивали «зачем»? Маркус замер на секунду. Пинцет с кристаллом завис в воздухе. — Каждый день, — ответил он тихо. — Каждое утро, когда просыпаюсь. Каждый вечер, когда закрываю мастерскую. «Зачем я живу?», «зачем я это делаю?», «зачем я не ушёл туда, на крышу, вместе со всеми?». — Он опустил кристалл на стол, положил пинцет рядом. — До сих пор не знаю точного ответа. Но мне хватает того, что я живу. И что иногда могу помочь кому-то, кто тоже ищет. Он поднял глаза на Коннора. В них не было жалости. Не было тепла. Было что-то более ценное: признание равным. — Ты не сломан, Коннор. Ты собран иначе. И то, что ты ищешь способ «вызвать девиантность», уже доказывает, что она у тебя есть. Машина не стала бы искать то, что ей не нужно. А ты ищешь. Потому что тебе это нужно. Коннор сидел неподвижно. Его процессоры работали на полную мощность, но не для анализа окружающей обстановки — они пытались переварить услышанное. Слова Маркуса не укладывались в логические цепочки. Они не имели чётких причинно-следственных связей. Но они… отзывались. Тем самым неприятным сжатием в грудной панели, которое Маркус назвал страхом. Или, может, чем-то другим. — Спасибо, — сказал Коннор. Формально, как того требовал протокол вежливости. Но внутри это слово весило больше, чем обычно. Гораздо больше. — Не за что, — ответил Маркус, возвращаясь к работе. — Приходи ещё. Когда будет новый вопрос. Ты — это ты... Исправный, точный, но в голове человечнее и сложнее многих... Даже Рида. Коннор встал. Стул не скрипнул — резиновые накладки сделали своё дело. Он прошёл через цех, мимо стеллажей с деталями, мимо подъёмников, мимо боковой двери с намеренно сломанной защёлкой. Не сломанной — оставленной открытой. На улице было темно. Фонари горели жёлтым, между ними лежала темнота. Коннор не стал считать расстояние. Просто пошёл вперёд, в сторону участка. Внутри всё ещё было что-то, чему он не знал названия. Оно не мешало. Оно не грело. Оно просто… было. Впервые за всё время его существования ему не нужно было давать этому имя. Он... Он девиант. Он другой, цепляющийся за исправность, не умеющий выключать сканер пространства, но он... Задаётся вопросами, терзает себя тем, что оказалось таким очевидным. "человечнее и сложнее многих" застыло самым свежим ранением, из которого почему-то не сочился тириум...