Часть 10. Буря, что ворвалась в Ущелье

Хуа Чэн и его свита покинули Сяньлэ через неделю. Отъезд был таким же дерзким, как и приезд. Цзинь Мао, хоть и не добился полного унижения «принца», был доволен: он продемонстрировал гостю «порочность» правителя и укрепил свои позиции как «единственная разумная сила» при дворе. Но в народе слухи были иными. Простые люди, солдаты, видевшие поединок на плацу, говорили о принце, который сражался как лев, защищая честь страны. Говорили о его сдержанности, о том, как он не стал унижать побеждённого капитана. Слухи о его «жестокости» к наложницам как-то странно не подтверждались — девушки были живы-здоровы, и даже шпионки Цзинь Мао не могли сообщить ничего, кроме «шума и криков» по ночам. Недели превратились в месяцы. Се Лянь, используя передышку, укрепляла то, что могла. Через Лян Чжэна проводила чистку в армии, осторожно смещая ставленников Цзинь Мао. Через тайные каналы Ши Уду (который всё ещё был в бегах, но присылал сообщения) устанавливала контакты с недовольными купцами и мелкими дворянами, чьи интересы страдали от уюнского засилья. Бань Юэ, получив через Се Лянь странную весть о Пэй Су, долго сидела в тишине своих покоев. Пальцы её сжали веер так, что тонкий бамбук затрещал. «Он сжёг кольцо...» — прошептала она. В памяти всплыл не образ яростного противника с плаца, а юный капитан с прямым взглядом, указывавший ей рукой на созвездие Лебедя в тёплую, давно минувшую ночь. Возможно, честь и преданность не были полностью изгнаны из этого прогнившего мира. Цинсюань и Бань Юэ, под маской ревнивого соперничества, отточили свой тайный язык до совершенства. Их «ссоры» в саду и «примирения» за чаем позволяли обмениваться новостями и строить хрупкие планы. Им даже удалось обратить одну из приставленных шпионок — ту самую, чей брат-рекрут был спасён от верной смерти в каменоломнях распоряжением «принца». Теперь у них было ухо, приникшее к замочной скважине кабинета Цзинь Мао. Но затишье было обманчивым, зловещим, как затишье перед бурей.

***

Удар пришёл с востока, с рассветом, пять месяцев спустя. Гонец, покрытый пылью и смертельной усталостью, рухнул во дворе, выкрикивая весть, от которой кровь стыла в жилах. Император Уюна, Цзюнь У, объявил, что «в связи с нестабильной ситуацией в Сяньлэ, угрожающей безопасности региона», он вынужден ввести «миротворческие войска» для «защиты законного правительства и торговых путей». Это была открытая аннексия под благородным предлогом. Тридцатитысячная армия Уюна, закалённая в захвате Юнани, переходила границу. В Совете Цзинь Мао не просто выступал — он завывал, разрывая на себе одежды в лицемерном горе. — Какое сопротивление?! Вы видели их армию под Юнанью! Это не война, это бойня! Наш долг — спасти народ! Нужно немедленно отправить парламентёров, принять все условия! Это единственный разумный путь! Лян Чжэн, багровея, ударил кулаком по столу, заглушая его. — Разумный путь?! Путь предателей и трусов! Каждый шаг, который мы уступим, станет могилой для Сяньлэ! Мы будем сражаться! За каждый камень! Шум нарастал, переходя в хаотичный гвалт. Все взгляды, полные страха, ярости или расчёта, в конце концов устремились к трону. К фигуре в парадном плаще, которая до сих пор не произнесла ни слова. Се Лянь поднялась. Движение было неспешным, но в нём была такая неумолимая сила, что гул в зале стих, сменившись гнетущей тишиной. Она сбросила тяжёлый плащ с плеч, и он упал на ступени трона бесформенной массой. Под ним оказался простой, но прочный полевой доспех. — Сяньлэ, — произнесла она, и её голос, низкий и твёрдый, прозвучал так, что дрогнули даже сердца старых придворных, — не Юнань. Мы не садовники. Наши предки выковали это королевство в бою. И мы не отдадим его без боя. Она обвела взглядом зал, остановившись на Цзинь Мао. — Советник, ваши советы о капитуляции я расцениваю как предательство. До конца войны вы — под домашним арестом. Лян Чжэн! Мобилизуйте все резервы. Созовите ополчение. Мы встретим их у Гранитного ущелья — это лучшее место для обороны. Я сам поведу войска. В зале поднялся шум. — Ваше Высочество! Это безумие! Вы — последний из династии! — Именно поэтому, — перекрыла их крики Се Лянь. — Если я паду, Сяньлэ падёт со мной. Но если солдаты увидят, что их принц сражается рядом с ними… они будут стоять до конца. Фэн Синь, Му Цин — со мной. Готовьте мои доспехи. И коня. Перед самым отъездом, в полной тайне, она вызвала самого быстрого и верного гонца из людей Фэн Синя. Вручила ему две вещи: официальное прошение о помощи, скреплённое печатью принца Сяньлэ. И маленький кожаный мешочек. — Откроешь только в случае катастрофы. И отдашь только тому, кто покажет тебе вторую половинку того, что внутри. Пальцы гонца сомкнулись на мешочке, где угадывался острый контур серебряной булавки-бабочки. — Слушаюсь. И… вернитесь, Ваше Высочество. Се Лянь лишь молча кивнула, глядя, как он растворяется в предрассветном мраке.

***

Кровавый рассвет в Гранитном ущелье Ущелье встретило их скорбным гулом ветра, завывавшего меж скал, как погребальный плач. Три дня ад вылизывал это каменное горло языками стали и огня. Армия Сяньлэ, уступая во всём — числе, выучке, броне — сражалась с отчаянной, обречённой яростью. Ими командовал не седовласый генерал, а их молодой принц в когда-то сияющих, но уже исцарапанных доспехах, с лицом, искажённым не страхом, а холодной, сосредоточенной яростью. Се Лянь была везде. Её голос разносился над полем боя, подбадривая, отдавая приказы. Её меч, тот самый, брата, разил без пощады. Она сражалась не как полководец, а как лучший из воинов. Солдаты, видя алый плащ, мелькавший в самой гуще схватки, находили силы для нового удара. Они дрались за каждый клочок скалы, за каждую пядь родной земли. Но уюнская машина была безжалостна. Катапульты методично дробили их баррикады. Железные фаланги, подобно тискам, сжимали пространство. Волна за волной, бесконечной саранчой. На третий день, когда силы были на исходе, а ущелье буквально сплошь устилали тела, случилось неизбежное. На левом фланге, там, где сражались ополченцы, дрогнула линия. Видя брешь, уюнцы ринулись в прорыв, угрожая окружить центр. — За мной! — крикнула Се Лянь, поднимая окровавленный меч. — За Сяньлэ! Это была не атака, а самоубийственная контратака. Горстка оставшихся всадников во главе с ней врезалась в бок наступающей колонне. Это был удар отчаяния, но яростный и точный. Им удалось смять первые ряды, отбросить врага, залатать брешь ценой своих жизней. Именно в момент успеха, когда уже казалось, что худшее позади, её конь, пронзённый десятком стрел, рухнул. Се Лянь успела отскочить, приземлившись на груду камней. Она отбивалась, её движения ещё были быстры, а удары смертоносны. И когда в самой гуще схватки, когда она отбивала удар, направленный в спину молодому ополченцу, два уюнских копейщика, действуя с убийственной слаженностью, нанесли удары с двух сторон. Один клинок скользнул по её рёбрам, разрезая доспех. Второй, более удачный, вонзился в бедро, ниже защиты лат. Острая, жгучая боль пронзила тело. Она пошатнулась, едва удержавшись в седле. Мир поплыл перед глазами. — ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО! — крик Фэн Синя прозвучал где-то совсем рядом, заглушаемый рёвом битвы. Она видела, как уюнские солдаты, почуяв лёгкую добычу, ринулись к ней, чтобы добить. Видела, как Фэн Синь и Му Цин, окровавленные, отчаянно прорубаются к ней сквозь стену врагов, но не успевают. И в этот миг, когда над ней уже занёсся окровавленный топор, с северного склона ущелья донёсся звук. Не крик, не грохот. Сначала это был гул, нарастающий, низкий, как землетрясение. Потом – дикий, неистовый рёв, от которого задрожали камни под ногами. Рёв, которого не знали ни в Сяньлэ, ни в Уюне. На поле битвы, как чёрная лавина, обрушился свежий, яростный отряд всадников. Во главе их, на вороном коне, под алым знаменем с символом призрачного огня, мчался король Хуа Чэн. Его лицо было искажено жестокой радостью битвы, алый глаз пылал, как уголь. Справа от него, с лицом, выражавшим чистейшую ярость, скакал Пэй Су, сокрушая всех на своём пути. Удар был сокрушительным по внезапности и ярости. Воины Хуа Чэна, словно клинок, вогнанный между рёбер гиганта, раскололи уюнское построение. Хуа Чэн, не сбавляя бешеного галопа, прокладывал путь прямо к тому месту, где держалась, истекая кровью, Се Лянь. Он сражался как демон, его два клинка описывали вокруг него смертельный вихрь. Он добрался до неё как раз в тот момент, когда один из уюнских воинов занёс топор для последнего удара. Клинок Хуа Чэна перехватил топор, отшвырнув его в сторону. Вторым движением он снёс голову нападавшему. Затем, одной рукой, с нечеловеческой силой, выдернул из раны в бедре торчащее копьё (она подавила крик, укусив губу до крови), а другой подхватил её, сажая на коня. — Держись, принц, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе не было насмешки, только стальная решимость. — Твой гонец опоздал. Но я уже был в пути, когда услышал первые слухи о мобилизации Уюна. Кажется, я вовремя. Се Лянь, теряя сознание от боли и кровопотери, успела лишь кивнуть. Последнее, что она видела перед тем, как погрузиться во тьму, — это было лицо Хуа Чэна, прикрывающее её своим телом от новой волны врагов, и его алый глаз, смотрящий на неё не с любопытством, а с чем-то, похожим на уважение. Тьма поглотила её с мыслью, что, возможно, её тайне пришёл конец. И что, возможно, это было к лучшему.