Урок 5. Извращённая привязанность. Патология взаимности. [DOTTORE]

Знаете, в чём главный парадокс красоты?

Она притягательна ровно настолько, насколько легко может быть уничтожена.

Фарфор тем и ценен, что боится падений.

Ангел тем и прекрасен, что никогда не задерживается в Аду.

Со временем Амели научилась безошибочно считывать настроение Дотторе — своего мучителя и единственного собеседника в этом безжалостном заточении. По тому, как часто он заглядывал в ее комнату. По тому, насколько глубокими становились синяки на ее запястьях после его «рабочих визитов». По тому, как менялся его голос — от обманчиво-ласкового до стального, режущего без ножа. Ласковый — хуже всего. Значит, будет особенно больно. Последние дни мужчина был особенно невыносим. Эксперименты следовали один за другим, словно он стремился наверстать упущенное, и каждый становился беспощаднее предыдущего. Казалось, будто учёный вымещал на ней не просто профессиональный азарт, но и всю накопившуюся злость на мир, который не поспевал за гениальностью его идей. Усталость, раздражение, глухое бешенство от несовершенства окружающих — всё это обрушивалось именно на неё. Она гадала, в чём причина... Быть может, очередной «образец» оказался бракованным? Или, что случалось реже, многоступенчатый эксперимент пошёл не по плану, разрушив идеальную теорию? А может, у него возникли трения с собратьями-Предвестниками?.. Она не знала. Впрочем, девушка сомневалась, что даже сама Царица стала бы перечить Дотторе. А если бы и перечила — ему было бы плевать. Он всё равно делал бы то, что считал нужным. Вопрос упирался лишь в цену, которую бы пришлось заплатить. Состоять в кругу Предвестников было дьявольски выгодно. Постоянный доступ к почти неограниченным ресурсам, огромное влияние и власть, поддержка высших чинов, умело сглаживающих любые вопросы касаемо законности его деятельности, — всё это не просто облегчало задачу, а делало её почти священной миссией. Снежная даровала благоприятные условия для развития его детища, позволяя творить, что вздумается. Само собой, под благовидным предлогом — во имя науки и укрепления державы. Амели терпела и не жаловалась. Всегда. Но с каждым днём, с каждым новым, всё более изощрённым экспериментом внутри что-то неумолимо накипало. Чувство это подбиралось к горлу горячим, едким комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Оно душило её по ночам, заставляя вглядываться в белый потолок и сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Невероятно, — бормотал Дотторе, склонившись над пробирками с её кровью. Маска Предвестника была сдвинута набок, открывая часть лица — острые скулы, тонкие губы, кривую усмешку. — Твои клетки регенерируют почти втрое быстрее, чем в прошлый раз. Если так пойдет дальше, ты сможешь восстанавливаться практически мгновенно. Представляешь, Амели? Бессмертная кукла. Она молчала, сидя на краю операционного стола. Лёгкий белый сарафан был запачкан кровью — ее собственной, что стекала из свежих разрезов на предплечьях. Раны уже начали затягиваться, розовая молодая кожа стягивала края, но боль продолжала пульсировать в такт сердцебиению. — Бессмертие, — повторил он, подходя ближе. Провел пальцем по еще влажной ране, наблюдая, как она вздрагивает. — Это ли не мечта любого смертного? А ты получишь его просто так. В подарок от меня... — Это не подарок, — голос Амели прозвучал тихо, но твёрдо. — Это очередной эксперимент. Дотторе замер. Его глаза — тёмные, глубокие, с красным отблеском — впились в ее лицо. — Обиделась? — в его тоне сквозила насмешка. — Неужели моя фарфоровая куколка умеет обижаться? Какая трогательная человечность. Она подняла на него глаза. В мятной зелени плескалось что-то опасное. То, что она так долго держала внутри всё это время. — А ты? Ты умеешь быть кем-то, кроме садиста с манией величия? Она и не заметила, как в порыве этой тихой, отчаянной ярости, перешагнула невидимую черту. «Вы» и «Доктор» исчезли, остался только он — мужчина напротив, который считал себя вправе резать её живьём ради собственных интересов. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и вязкая, как расплавленный свинец. Она заполнила собой каждый уголок лаборатории, заглушила гул приборов. Дотторе смотрел на девушку не мигая. Улыбка медленно, словно нехотя, начала сползать с его лица, сменяясь холодным, пугающим спокойствием. Он не привык, чтобы ему дерзили. Тем более те, кого он считал своей собственностью. — Повтори, — попросил он почти ласково. Амели прикусила язык. Поздно. Слова уже сорвались, и обратно их не загнать. Но гордость — та самая дурацкая гордость, которая помогала ей выживать все эти годы — не позволяла отступить. А это означало одно: будет больно. — Ты слышал. Она даже не увидела, а скорее почувствовала его движение — текучее, стремительное, нечеловеческое. Сильный толчок швырнул её спиной в стену. Удар был глухим и страшным: мир перед глазами тот час взорвался фейерверком, в ушах зазвенело, а по лопаткам разлилась тупая, ноющая боль. — Какая же ты глупая, — выдохнул он ей в ухо и в ту же секунду его пальцы грубо впились ей в волосы, дёрнув голову назад, заставляя выгнуться. В этом шёпоте не было нежности. Только ледяная ярость, приправленная чем-то тёмным и жутким, что клубилось на дне его зрачков. Она попыталась вдохнуть, чтобы ответить, но не успела. Его ладонь мгновенно сомкнулась на её горле. Лицо Дотторе оказалось в опасной близости — так близко, что она могла разглядеть каждую трещинку в его чёрной маске, каждую вспышку алого за ней. Его пальцы – длинные, сильные и неестественно холодные, мертвой хваткой сдавили шею. — Я даю тебе бессмертие, делаю тебя совершенной, позволяю считать себя особенной. Без меня ты была бы ничем. Но ты здесь. Живая, почти идеальная. И вот чем ты мне платишь? Смеешь кусать руку, которая тебя же создала? — Создал? — прохрипела она, с трудом выдавливая слова. Воздуха не хватало, перед глазами плыли радужные круги. — Ты... Ты превратил мою жизнь в Ад... и называешь это созданием? — А ты хотела Рая? — усмехнулся он, но усмешка вышла злой. — Его не существует, ангел мой. Есть только лаборатория. Есть только я и ты — мое лучшее творение. И ты будешь делать то, что я скажу. Но, кажется, успех и впрямь вскружил тебе голову. Ты стала забывать своё место, перестала ценить, что имеешь. Решила, что раз дышишь, то уже свободна? Он сделал паузу, наслаждаясь её беспомощностью, тем, как она судорожно пытается глотнуть воздух. — Показать тебе, как иллюзорна твоя свобода на самом деле? Пальцы мужчины резко надавили на её горло с новой, чудовищной силой. Теперь они не просто обхватывали. Они душили. Давление стало не просто угрожающим, а смертельным. Казалось, ещё немного, и она услышит хруст собственной трахеи. Это была не просто демонстрация власти. Это была пытка чистым, концентрированным насилием без скальпеля. Хватка стала неумолимой, абсолютной. Из глаз девушки, против воли, брызнули слёзы — не от страха, а от удушья; животного страха и ужаса тела, которое вдруг поняло, что его сейчас раздавят. Слёзы на её ресницах заставила глаза Предвестника на мгновение потемнеть. Но уже не от ярости... Там разгоралось странное, почти извращённое удовольствие. Желание... Голод. От острой нехватки кислорода Амели захрипела. Превозмогая боль и жжение в лёгких, обхватила его руку своей. Нежное прикосновение. Жалкая попытка. Ногти впивались в его кожу, оставляя на той розовые полосы, но тут же соскальзывали. Он смотрел, как угасает свет в её мятных глазах. Как зрачки расширяются, поглощая радужку. Как беззвучно шевелятся приоткрытые бледные губы, пытаясь поймать воздух, которого нет. И в этой картине было что-то до неприличия интимное. Что-то, отчего его собственное дыхание, вопреки логике, участилось. Рефлексы взяли верх над гордостью. Её ладони, еще секунду назад царапавшие кожу мужчины, с бессильным отчаянием заскользили по его плечам, хватая уже не для угрозы, а для опоры — последней точки в мире, который начал стремительно проваливаться в черноту. Дотторе смотрел ещё секунду. Две... Любовался тем, как смерть подбирается к его самому ценному творению. Господи, как же красиво она уходила... Его фарфоровая кукла, наконец готовая разбиться. Но именно в это мгновение, на самом краю, когда чернота уже почти затопила сознание, её рука дрогнула вновь. Пальцы слабо, почти невесомо, коснулись его запястья. Не царапая и даже не пытаясь сбросить удавку. Просто... коснулись. Как слепой котёнок тянется к теплу. Или как прощаются. Именно тогда осознание ударило его. И ударило больнее чем что-либо ещё. Наваждение рассеялось. Глаза расширились, а пелена, ещё секунду назад застилавшая их, рассеялась. Пальцы Предвестника мгновенно разжались. Так же внезапно, как и появились на её шее. Амели рухнула на пол, жадно глотая ртом воздух, захлёбываясь кашлем и слезами. Она не видела его лица в этот момент. Не видела, как на долю секунды в его глазах мелькнуло что-то, похожее на... испуг? Она даже не успела понять, что осталась жива. Дотторе не мог её потерять. Как и она не имела права умирать. Не теперь, когда... Его аналитический ум тут же попытался объяснить ему собственную реакцию с научной точки зрения, но безуспешно. Это не было просто испугом за потерю ценного материала, потенциала. Это было... Чем-то, что даже он, учёный, гений, не мог себе объяснить. И ему это не понравилось. Совсем нет. Всё-таки он привык быть тем, в чьих руках сосредоточены контроль и власть. Всецело и единолично. А это было... сложно. Отгоняя прочь недоумение и ступор, он вновь просмотрел на неё. Вот только уже по-другому. Иначе... Придётся разобраться с этим. Позже. И если потребуется: устранить. — Смотри на меня, — приказал он, и в этих словах не было права на выбор или раздумья. Амели с трудом подняла голову. Горло саднило, на шее уже наливались багрянцем следы его пальцев — ожерелье, которое будет ныть ещё несколько дней. — Ты хотела умереть? – он спрашивал это совершенно серьёзно, в его голосе не было и тени от привычной насмешки. – Поздравляю, была на волосок от успеха. Я почти позволил тебе это. Амели молчала. Грудь всё ещё ходила ходуном, пытаясь надышаться, а слёзы, перемешанные с пылью, чертили на её щеках тёмные дорожки. — Нет, — выдавила она наконец. Голос сел, превратился в хриплый шёпот. — Я не хотела... Я не хочу умирать. — Тогда зачем ты меня провоцируешь? Зачем испытываешь судьбу? — прошипел он сквозь зубы — Ты же знаешь, что я могу тебя убить. Легко, быстро, и без сожалений. Насчёт, третьего, правда, он уже не был так уверен. Но ей об этом знать было необязательно. Да и не только ей. Вообще никому. Она смотрела на него снизу вверх — задыхающаяся, с багровыми разводами на шее. И в её мятных глазах, сквозь боль и слёзы, вновь полыхнуло то самое — жгучее, непокорное. — Потому что я не хочу быть тенью, — прошептала она. — Вещью. Куклой. Зверушкой для своего хозяина. Я хочу, чтобы ты видел меня реальную. Даже если ненавидишь за это... Дотторе замер, явно не ожидавший от неё такой неподдельной, обжигающей в своей искренности честности. А затем рассмеялся. Но не едко, а тихо и по-настоящему. Так, как не смеялся уже давно — может быть, с того самого первого дня, когда маленькая девочка спросила его имя. — Как мило, — выдохнул он, и слегка покачав головой, опустился перед ней на корточки. — Ты готова умереть, лишь бы я обратил на тебя внимание? Амели, девочка моя... Ты даже не представляешь себе, как сильно заблуждаешься. Он протянул руку к её лицу. Девушка инстинктивно дёрнулась, ожидая удара, новой грубой хватки, от которой потом останутся синяки... Но этого не случилось. Дотторе провёл пальцем по её щеке, стирая грязную дорожку от слезы. Жест вышел почти нежным. Почти. — Я тебя вижу. Лучше, чем кто-либо другой. Вижу твою ненависть, гордость, глупую, самоубийственную храбрость. И твоя дерзость... она мне нравится. Правда нравится. В меру, конечно. Когда ты огрызаешься — ты становишься живее. Интереснее. Но... Его голос снова стал стальным, жёстким. Палец предупреждающе сжался на подбородке: так сильно, что она не смогла сдержать тихого, но полного боли, стона. — Не путай то, что я позволяю, с тем, что тебе дозволено. Ты — не равная мне. В первую очередь ты — то, что я создал. И если я решу, что моё творение дало трещину... — он развёл руками, изображая сожаление. — Что ж, художник имеет право уничтожить неудачный эскиз. Так что не разочаровывай меня, Амели. Для твоего же блага. Дотторе поднялся, отряхивая колени. – Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь презирать. Можешь даже мечтать о том, как однажды воткнёшь мне скальпель в глаз. Но вслух говорить будешь только то, что я хочу слышать. А то я ведь тоже могу обидеться. И моя обида, уж поверь, будет гора-аздо... изобретательнее твоей. На мгновение между ними повисла тишина, нарушаемая лишь её учащённым дыханием да стуком сердца, которое колотилось где-то в горле. – И потом... Запомни раз и навсегда одну вещь: только я решаю, когда тебе умирать. Ты меня поняла? Если ещё раз попытаешься сыграть со мной в эту игру — я не остановлюсь. Просто проверю, на какой секунде умирает мозг. А ты потеряешь всё: бессмертие, силу, будущее, которое я для тебя строю... – он помедлил, будто решая, стоит ли озвучивать следующие слова – ...потеряешь меня. — А без тебя я — ничто, — закончила она за него с горькой усмешкой. — Просто кусок мяса, который закопают в общей могиле. Да-да, я поняла. Можешь не утруждать себя... – Быстро учишься. Это похвально. Будем считать, что урок усвоен. В противном же случае следующая демонстрация станет для тебя последней. Помни об этом, когда в очередной раз решишь открыть свой рот. Он уже было направился к выходу, но остановился. — Кстати, насчёт диагноза... Сократив расстояние, мужчина навис над ней, заслоняя собой искусственный свет лаборатории. Теперь она видела только его — тёмный силуэт, горящие глаза, хищную улыбку. – Ты права, милая. Я садист. И мания величия у меня, безусловно, есть. Не стану отрицать. – Он провёл костяшкой пальца по её скуле — едва касаясь, почти благоговейно. – Но я — твой садист. Твоя мания величия. А ты – моя, Амели. И это, — он медленно улыбнулся, обнажив клыки, — делает нас с тобой идеальной парой. Тебе не кажется? Его слова прозвучали как признание в любви и приговор одновременно. Клятва и проклятье. Обещание вечности, полной боли, смешанной с наслаждением; реальность, в которой перестаёшь понимать, где начинается одно и заканчивается другое. Странное, извращённое счастье... Амели смотрела на него снизу вверх — загнанно, исподлобья, с тенью подозрения во взгляде. Она чувствовала, как кровь пульсирует в ссадинах на шее, а внутри разгорается что-то новое, пугающее, незнакомое. Это были не привычные ненависть и страх. Это было что-то другое... Необъяснимое, связавшее их крепче любых цепей. То, чему она не смела подобрать название. И это «что-то» было страшнее любых его экспериментов. — Идеальной пары не бывает, — прошептала она ему вслед, едва шевеля губами. Но Дотторе услышал и не оборачиваясь, так же тихо ответил: — Бывает. Мы с тобой — бывает. Он встрепенулся, распрямившись, и иллюзия близости разбилась вдребезги. Снова стал Предвестником. Снова чужим. Снова недосягаемым. Он – Доктор. Она – его подопытная. Всё. Вот только они уже перестали быть просто палачом и просто жертвой. Перешагнули за эту черту ещё давно, и сегодня это вскрылось. — Отдыхай, — бросил он через плечо, направляясь к двери. — Завтра у нас с тобой тяжёлый день. Дверь за ним закрылась с тихим, но абсолютно чётким щелчком, оставляя девушку наедине с бушующими мыслями. Амели сидела на холодном полу, прижимая ладони к саднящему горлу, и смотрела в одну точку. Он сказал, что она — его. Не «образец». Не «экземпляр». Не «субъект». Его... И в этом слове, произнесённом этим чудовищем, было столько собственнической жадности, что у неё перехватило дыхание сильнее, чем от его пальцев на горле. Он дал мне эту странную, изуродованную жизнь. Он сделал меня такой, какая я есть. И теперь... не отпустит никогда. Амели закрыла глаза и вдруг не смогла понять — радует её это или пугает. Наверное, впервые за всё время, проведённое в этих стенах, она испытала такую растерянность. Девушка ощущала безысходность, ведь в глубине души, в самой тёмной и запретной её части, она знала: он прав. В его словах, как бы омерзительно это ни звучало, была своя жуткая логика, которую она начинала понимать. Понимать и принимать. Впускать в себя эту тьму... А мысль о том, что однажды его не станет в её жизни — мысль, бывшая когда-то заветной мечтой, ради которой она готова была терпеть любую боль, — теперь вдруг обожгла ледяным ужасом. Она не знала, что это было. То, что зарождалось в ней сейчас, под звук его удаляющихся шагов. Однако отрицать факт образовавшейся между ними связи — тёмной, извращённой, и вместе с тем невероятно сильной — уже было нельзя.