Урок 7. Газлайтинг для начинающих: истина, спрятанная во лжи. [TARTAGLIA]

В чём гениальность газлайтинга?

Попробуйте ответить на этот вопрос самостоятельно.

И если ответ окажется правильным —

поздравляем, чтение этого пособия не прошло даром.

Вы делаете успехи.

Но если вы дочитали до этого абзаца и всё ещё полагаете,

что газлайтинг строится на лжи — прошу, закройте пособие.

Это пустая трата времени.

Вы либо безнадёжны, либо слишком наивны для этого мира.

Настоящий мастер использует только правду. Секрет лишь в дозировке.

Вы подносите скальпель к реальности и срезаете ровно столько,

чтобы ваше «хрупкое создание» само достроило нужную вам реальность.

Вот и всё.

Главное — не переигрывать.

Вовремя опустить глаза в пол, добавить робкое «пожалуйста».

Запомните: нет маски надёжнее, чем маска раскаявшегося монстра.

Так что не жалейте правды, господа.

Кормите ею прямо с рук.

Пусть думают, что узнали вас настоящего.

Пусть верят, что у них ещё есть право отказаться.

Это лишь делает процесс охоты... изысканнее.

***

Ты перестала считать дни. Было утро, был вечер, была ночь — всё это существовало отдельно от тебя. Где-то там, за окном, за тонкой стеной твоей квартиры, за границей твоей собственной кожи, которая теперь казалась чужой. Ты смотрела на себя в зеркало и не узнавала собственное отражение. Ты похудела. Это заметили все, но никто не сказал вслух. Тёмные круги под глазами ты перестала замазывать — всё равно не помогало. Мать стала навещать реже — говорила, что занята, но ты видела в её глазах недоумение и лёгкий испуг. Краски на мольберте засыхали неиспользованными. Ты пыталась работать, но кисть дрожала, а на холсте появлялось только одно и то же. Синий, чёрный, красный...

...Синий, чёрный, красный.

Цвета той ночи. Томас приходил каждый день. Приносил полевые цветы, которые ты когда-то любила, говорил о свадьбе, о том, как вы поедете в Фонтейн, как он покажет тебе мастерскую, которую уже приглядел. — Ты плохо выглядишь, — говорил он мягко, касаясь твоей щеки кончиками пальцев — Может, позвать целителя? — Я в порядке. Ты кивала, улыбалась, а сама сжимала пальцы в кулак под столом, чтобы не закричать, не заплакать. Он верил. Томас верил всему. Что ты устала. Что у тебя кризис. Что скоро всё наладится. Что вы поженитесь осенью, как и планировали, и будете жить долго и счастливо, нарожаете детей, а после умрёте в один день. Он не знал. И ты не могла сказать. Как объяснить близкому человеку, что ты больше не та, кого он любил? Что внутри тебя теперь живёт чужой голос, чужие руки, чужое дыхание на шее? Каждый раз, когда он пытается тебя обнять, ты чувствовала не тепло, а панику. Каждый раз, когда он подходил слишком близко, касался руки, тянулся поцеловать — внутри всё сжималось от ужаса. Прикосновения, такие нежные, такие желанные ещё месяц назад, теперь вызывали отвращение, желание отодвинуться, сбежать, спрятаться. Потому что каждый раз, закрывая глаза, ты видела не Томаса, а Чайлда. Эти безжалостные тёмно-синие глаза, в которых не было ничего, кроме голода. Ты не могла рассказать. И от этого становилось ещё хуже. Грязная. Ты чувствовала себя такой грязной, что не передать словами. Не тело — это как раз заживало, синяки бледнели, ссадины затягивались. Грязной была душа. То, что осталось от тебя после той ночи. Ты пробовала мыться подолгу, до красноты, до боли растирая кожу мочалкой, будто пыталась стереть с себя Его прикосновения. Не получалось. Они были внутри: под кожей, в крови... Повсюду. Хотелось сжаться в комочек, спрятаться от всего мира и исчезнуть. Просто исчезнуть раз и навсегда. Обрести покой... Вдали от мира, полного страданий и боли. Вдали от этой пугающей реальности... Ты была не для Томаса. Ты была для Него. Отдана. Взята. Испорчена. И самое страшное то, что ты начинала ненавидеть. Но не Чайлда... Томаса. За что? За то, что он жив? За то, что не знает? За то, что смотрит на тебя с бесконечной любовью, которую ты теперь не можешь дать ему в ответ? Или за то, что он не оказался рядом тогда? Не спас? Ты не понимала. Просто однажды поймала себя на мысли, что когда он входит в комнату, хочется не улыбнуться, а зажмуриться. Чтобы ушёл поскорее, оставив наедине с собственными кошмарами, которые хотя бы были честными. Кошмары не притворялись, что всё хорошо. Кошмары не пытались обнимать. Вина — липкая, тошнотворная, невыносимая — накрывала с головой каждый раз, когда ты ловила на себе его обеспокоенный взгляд. Он ни в чём не виноват. Он был хорошим. Добрым. Любящим. А ты вела себя с ним так, будто виноват он. Будто это он сделал с тобой что-то плохое... Он не заслуживал такого отношения. Ты считала себя недостойной. Занималась самокопанием, закрывалась, отдалялась... И боялась. Боялась, что Томас узнает. Что соседи узнают. Если узнают в деревне... Тебя передёрнуло. Ты знала, как здесь относятся к таким, как ты: «сама виновата», «нечего было ходить одной», «позволила — значит хотела», «спровоцировала». Иногда тебе казалось, что смерть была бы легче, чем всё это. А иногда — что ты уже умерла. Просто тело забыло об этом и продолжало двигаться на автомате, волоча тебя за собой, как балласт.

***

Чайлд не сразу понял, что пошло не так. Первые дни после произошедшего в Золотой палате были заполнены отчётами, новыми заданиями, привычным движением крови по венам в ритме боя. Дарлин осталась просто эпизодом. Ярким, да. Заводящим, безусловно. Но — эпизодом. Так он думал. А потом поймал себя на том, что в разгар переговоров с фонтейнскими торговцами вспоминает не проценты и условия, а то, как она хрипела под ним. Как её пальцы царапали пол в попытке найти опору, которой не было и быть не могло. Как кровь на её бедре смешивалась с его смазкой, рисуя абстракцию — произведение искусства, которое хотелось рассматривать бесконечно. Как её крик сорвался на хрип, когда он вошёл слишком глубоко, слишком резко... Чайлд усмехнулся своим мыслям, откинувшись на спинку стула в трактире. За окном шумел порт, кричали чайки, кто-то торговался о цене на рыбу. А он сидел и прокручивал в голове одну и ту же сцену — её руки, впивающиеся в его плечи, и взгляд, которым она смотрела на него. Там был ужас. Чистый, животный. И это...возбуждало. Неправильно, чудовищно, но факт. Впрочем, он давно перестал мыслить категориями «нормально». Мужчина нервно провёл рукой по рыжей копне волос, прогоняя наваждение. Вот только оно не спешили уходить. Он отложил отчёты в сторону. Странное удовольствие — быть первым. Он не планировал этого, честно. Просто так вышло. Но когда понял — когда осознал, что до него у неё никого не было, — внутри что-то довольно облизнулось. Царапнуло когтями по рёбрам и улеглось, довольно урча. Не потому что он мечтал о девственницах. Какая глупость. Ему было в сущности всё равно, с кем делить постель. Но осознание, что именно она запомнит его навсегда, что никто другой не коснётся её так, как коснулся он, что каждый раз, когда она закроет глаза, то будет видеть его... Чайлд улыбнулся. Медленно. Хищно. А она ведь хранила себя... Для кого-то. Для чего-то светлого, правильного, такого, что в его мире не существовало в принципе. Но в итоге досталась ему – ублюдку, который просто взял и разрушил одним своим грубым толчком то хрупкое и невинное, что у неё было. И при всём этом эта хлипкая девчонка оказалась первой, кто продолжал сопротивляться даже тогда, когда уже нечем было дышать. Зачем?.. Может, не такая она и слабая? До последнего ведь боролась. Чайлд на мгновение задумался, но тут же усмехнулся. Нет. Это не сила духа. Это безрассудство. Слабоумие и отвага — вот что это было. Всего лишь слабая, да и к тому же, не слишком умная девочка, которая, на свою беду, попалась ему под руку. Оказалась не в том месте и не в то время, впутанной во взрослые игры. За что и поплатилась. Предвестник ещё некоторое время сидел в тишине, медленно постукивая пальцами по деревянному столу. Интересно, как она там?.. – мысль проскользнула вопреки его воле, парализуя и не отпуская. Пришла ли в себя? Или, быть может, плачет по ночам? Вздрагивает, вспоминая, как тяжело он дышал ей в шею? Злится? Ненавидит? Чайлд надеялся на последнее. Потому что ненависть — это тоже связь. Это лучше чем ничего. Нить, которая не даёт забыть. А он и не хотел, чтобы она забывала.

***

Он начал собирать информацию о ней. Не потому, что планировал что-то конкретное. Просто… просто хотел знать. Где живёт, чем дышит, с кем спит (пока ни с кем — этот пункт в составленном досье он перепроверил трижды и остался чертовски доволен), что ест на завтрак, какие краски мешает в своих дурацких этюдах, о чём молчит, когда остаётся одна. Девушка, как выяснилось, проживала в маленькой деревушке на окраине Мондштадта. Домик на отшибе, покрашенные ставни, глиняные горшки с цветами на подоконнике. Обычное, ничем не примечательное место для обычной, ничем не примечательной жизни. Чайлд стоял под раскидистым дубом на противоположном холме и наблюдал. Он и сам до конца не понимал, зачем пришёл сюда в первый раз. Любопытство? Скука? Желание убедиться, что она не побежит жаловаться в Ордо Фавониус? Он придумал их тысячи, но все они таяли, оставляя после себя только одну – интерес. Искренний и неподдельный. Ему было необходимо знать, что с ней, где она, с кем она, дышит ли ещё. Оказалось, дышит. Еле-еле, но дышит. Мало ела и почти не спала. От бессонницы под глазами залегли глубокие тени. Раньше, судя по тому, что он успел узнать, она была несколько...другой. Знакомые описывали Дарлин как живую, лёгкую, милую и отзывчивую, вечно с кистями в руках и краской на щеке. Художница. Начинающая, но талантливая. Мечтала о выставке в Фонтейне, о признании, о том, чтобы её имя узнали. Теперь она почти не выходила из дома. Носила длинные рукава... Даже в жару, когда было невыносимо душно. Прятала синяки, правду... Пряталась от реальности, от самой себя. Краски на её палитре становились всё тусклее, темнее, хотя раньше, по словам соседей, она любила яркое. Теперь — только серое, чёрное, багровое. Иногда синий — тот самый, его цвет, цвет гидро, цвет воды, что текла по его жилам, когда он вбивал её в каменный пол. А потом Чайлд увидел его. Молодой человек. Высокий, светловолосый, с открытым лицом и глуповатой улыбкой. Он приходил к ней каждый вечер — с букетом полевых цветов, с новостями из города, с надеждой в горящих глазах. Предвестник напрягся. Желваки на его скулах дрогнули, а челюсть сжалась с глухим скрежетом. Он смотрел, как этот... кто он там ей? Жених? Любовник? — целует её в щёку. Как она через силу давит из себя слабую улыбку в ответ. Как её пальцы сжимаются в дрожащие кулаки, едва он отворачивается. Продолжала ли она любить его? Или всё, что у нее осталось – только тягостная и липкая обязанность?.. Этот вопрос не давал Чайлду покоя. Тогда он решил узнать вообще всё. Для начала выяснил, как зовут этого придурка (Томас – сын пекаря, какая банальность). После – где этот холоп работает. Затем – куда ходит по вечерам. Как часто приходит к ней... К его Дарлин. Он также узнал, что они когда-то вместе учились. Так и познакомились. Этот идиот думал, что его девушка просто устала, что творческий кризис, что скоро всё пройдёт... И даже не догадывался, что на самом деле её губы помнят не его поцелуи, а вкус собственной крови, когда Чайлд прикусил их слишком сильно. Чайлд же знал, что она скрывает правду. Что носит в себе эту тайну, как камень на шее. Что боится осуждения деревни, боится, что её назовут «испорченной», «падшей», «грязной». И она была бы права. Люди умеют быть жестокими к тем, кто пережил то, чего они сами не в силах понять. Такое познаётся только на собственной шкуре. Увы. Но Чайлду было плевать на людей. Плевать на то, кто и что подумает. Простой интерес к ней культивировался не просто в нечто большее... Он перерос в самую настоящую одержимость; зависимость, которая выедала мозг с каждым днём всё сильней. Предвестник и сам не успел поймать тот самый момент, когда ловушку захлопнулась, а внутри неё оказался он сам. Его мысли, прежде ясные и холодные, стали путанными и хаотичными, движения — нервными, лихорадочными. Просто наблюдать – стало недостаточно, теперь это только распаляло аппетит, накаляло кровь, заставляя сердце биться быстрее в предвкушении... Ему нужно было больше. Гораздо больше. И он знал, что добьется этого «больше» во что бы то не стало. Потому что она принадлежала ему. Уже. Всегда. Пускай сама того ещё не понимая... – это не так важно. Дарлин... Такие, как она, скорее вызывали у него приступы тошноты. Чересчур хрупкая. Слишком нежная. До дрожи беспомощная. Слабая, в общем. А он всегда презирал слабость. В любых её проявлениях. Но злая ирония заключалась в том, что именно она, эта хилая девчонка, застряла у него в голове. Занозой. Навязчивым мотивом. Мыслью, от которой невозможно избавиться. Пробралась под кожу и поселилась где-то под рёбрами. В том самом месте, где у нормальных людей бьётся сердце и живёт совесть, а у него — лишь выжженное поле и постоянный, ничем неутолимый голод. Да, он хотел её. Но не так, как в Золотой палате. Тогда он просто хотел сломать. Наказать. Проучить. Утвердить свою власть. Выбить правду. Теперь... теперь он хотел обладать. Абсолютно и всепоглощающе. Каждым вздохом, замирающим на этих мягких губах, каждой нервной дрожью, пробегающей по её позвоночнику, каждой мыслью, что рождалась в голове, каждым ударом сердца... Ему было жизненно необходимо, чтобы она смотрела только на него. Чтобы её улыбка — настоящая, а не та вымученная гримаса, которую она дарила этому Томасу — доставалась ему одному. Чтобы её руки, которые когда-то царапали пол, теперь тянулись к нему, ища ласки и утешения. Чтобы она забыла всех, кто был до. Зачем им кто-то, когда они были друг у друга? Её зрачки должны были расширяться только при виде него, а пульс биться в ритм его собственному сердцу. Те люди в её жизни... Они итак были никем. Дело оставалось за малым: устранить. А после на этом пепелище построить своё маленькое счастье... В этот раз Чайлд решил действовать тоньше. Бережно извлечь ненужные воспоминания, сшить разорванные связи уже своими собственными нитями, внедряя новые, правильные желания. В Бездне он понял одну простую вещь: право на что-то имеет не тот, кто просит, и не тот, кто ждёт, а тот, кто берёт. Он взял уже раз, а значит возьмёт и второй: ту, что теперь принадлежала ему по праву. Но возьмёт добровольно. Не применяя грубую силу, постепенными, чётко-выверенными шагами. Просто для этого потребуется чуть больше времени, усилий и терпения... Однако для начала нужно было исправить её общее впечатление о нём. Весьма неблагоприятное, мягко говоря... Он будет с ней ласковым, чутким, заботливым... Идеальным. А она... Она привыкнет со временем. И тогда всё у них будет хорошо. Обязательно будет. Чайлд отлепился от дерева и бесшумно скользнул вниз по холму. Пора нанести визит.

***

День был обычным. Серым, тихим, совершенно не предвещающим беды. Дарлин как раз собиралась закрыть ставни — ветер с равнин нёс запах дождя и пыли, — когда вдруг услышала шаги. Они не были похожи на шаги Томаса. Он ступал тяжело, по-крестьянски, всей подошвой. Эти же были другими. Лёгкими. Уверенными. Хищными. Следом раздался стук. Настойчивый, но не грубый. Сначала она не хотела открывать, но стук повторился. Потом снова. Выдохнув, Дарлин направилась к двери. Может, соседке понадобилась соль или лекарство для ребёнка?.. — Иду, — крикнула она, запахивая халат плотнее. Она подошла к двери, отодвинула засов, потянула ручку на себя... И мир рухнул. Эти бездонные глаза... Улыбка. Рыжие волосы, чуть тронутые ветром. Он стоял на пороге её дома. В её деревне. В нескольких шагах от неё. Живой. Настоящий. Здесь. Дарлин не закричала. Не потому что не хотела — потому что не могла. Голос умер где-то в горле, застрял там комом, таким же огромным и удушающим, как его рука на её горле тогда, в Золотой палате. Она смотрела на него и видела не человека. Она видела ту ночь. Видела золото на стенах и кровь на полу. Видела его лицо, искажённое не страстью — жаждой. Видела свои руки, царапающие камень в поисках опоры. Видела его улыбку, когда он понял, что она никогда не была ни с кем. — Привет, — просто сказал он. Так просто, будто они были знакомы сто лет. Будто он зашёл поболтать о погоде. Будто не держал её за горло, пока вбивался в неё снова и снова. В голове сработал щелчок. Инстинкт. Самый древний, самый базовый: спасаться. Она сделала шаг назад. Чайлд же шагнул вперёд, переступая порог её дома — её убежища, единственного места, где она чувствовала себя хоть немного в безопасности. Дарлин попятилась. Халат, наспех запахнутый утром, распахнулся от резкого движения, оголяя ключицы — там, где синяки уже почти сошли, превратившись в бледно-жёлтые пятна, похожие на старые ожоги. Он перевёл взгляд на них. Всего на секунду, но она заметила. И ей этого хватило. Сознание, искалеченное страхом, тут же заорало: ПРЯТАТЬСЯ! БЕЖАТЬ! ПРОЧЬ!!! Она рванула назад, но пятка предательски зацепилась за ножку стула. Мир перевернулся. Удар копчиком об пол — боль пронзила спину, но страх перекрыл её, затопил всё тело ледяной волной. Она поползла, загребая руками, сдирая ладони в кровь о грубые доски, пока лопатки не врезались в стену. Тупик. Опять ловушка. Снова. Паника захлестнула с головой, выкинув её из реальности прямо в тот самый день. Запах той комнаты, его голос, тяжесть — всё вернулось. Чайлд приближался медленно, как охотник, который знает, что добыче некуда бежать. Он остановился в шаге от неё, нависая, заполняя собой всё пространство, весь воздух. Потом медленно, очень медленно опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Она сжалась, вжимаясь в стену, обхватывая себя руками, будто это могло защитить. Грудь ходила ходуном от рваных, неглубоких вдохов. Слёзы потекли сами — горячие, беззвучные, они просто покатились по щекам, смывая остатки надежды на то, что этот кошмар когда-нибудь кончится. Сейчас. Сейчас начнётся. Сейчас всё повторится вновь. Он снова тронет, снова сделает больно, снова докажет, что она — вещь, игрушка, ничего не значащая пыль под его ногами. — Не бойся, — сказал он тихо. — Я тебя не обижу. Она не поверила. Конечно, не поверила. От этих слов внутри всё перевернулось, сжалось в тугой, болезненный узел. Так говорят перед тем, как сделать самое страшное. Его рука потянулась к её лицу — и она зажмурилась, ожидая удара, удушья, чего угодно, только не этого. Всё тело превратилось в одну сплошную, дрожащую струну. Но пальцы коснулись щеки невесомо. Почти нежно. Провели по скуле, бережно стирая влажную дорожку. Дарлин вздрогнула всем телом, как от разряда тока. Кожа горела под его прикосновением, память тела кричала: ЭТО ОН! ОН! ТОТ, КТО МУЧИЛ ТЕБЯ! Но рука просто лежала на её щеке. Тёплая. Сухая. Не причиняющая боли. — Я пришёл поговорить, — его голос звучал ровно. Спокойно. Так, как говорят с напуганными животными, чтобы те не дёргались. — Ты и правда ничего не знала тогда. Я проверил. Она открыла глаза. Сквозь пелену слёз, сквозь мутный, дрожащий мир, всмотрелась в его лицо. Он смотрел серьёзно. Без той безумной искры, что плясала в его зрачках тогда. Сейчас в них было что-то другое... То ли любопытство, то ли... нежность?.. От этого стало ещё страшнее. — Я ошибся, — просто сказал Чайлд, после чего мягко улыбнулся. — Прости? Слово повисло в воздухе. Прости?.. Он сказал...«прости»?.. Слово, которое должно было что-то изменить. Которое должно было сделать легче. Которое в нормальном мире означало бы начало исцеления. Но это был не нормальный мир. Это была его реальность, в которой мир – искажённый, пропущенный сквозь призму его собственной, больной морали, где добро давно поменялось местами со злом, а чёрное смешалось с белым, навсегда перепачкав друг друга. В глазах Чайлда не было и тени раскаяния. Вообще ни капли. Он смотрел на неё так светло и ясно, словно произошедшее тогда было не более чем нелепой случайностью. Стечением обстоятельств. Пустяком. Ну подумаешь, обознался. С кем не бывает? Внутри неё что-то надорвалось. Не от злости — от абсолютного, вселенского ужаса перед нормальностью этого монстра. — Ты... — голос не слушался, срывался на сиплый шёпот. — Ты... зачем пришёл? Чайлд подумал. Склонил голову к плечу, будто и правда размышлял над сложным вопросом. Потом ответил: — Соскучился. И улыбнулся той самой улыбкой, от которой у многих ёкало сердце. Обворожительной. Открытой. Искренней. Ей же от этой улыбки захотелось умереть. Прямо здесь и сейчас. Потому что эта улыбка значила, что всё, что произошло тогда, для него — не повод для ненависти или стыда. Просто «ошибся». Ничего ведь такого ужасного не произошло. Все живы. Никто не умер. К чему слёзы? — Уходи, — выдохнула она. Голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски. — Пожалуйста... уходи. Чайлд наклонил голову, разглядывая её, как диковинного зверька. Её всю трясло. Слёзы продолжали течь, но она даже не замечала их, не вытирала. Тело била крупная дрожь, пальцы вцепились в халат у груди до побеления костяшек. Будто это могло защитить. — А если не уйду? — спросил он почти ласково. — Если ты мне снишься по ночам, Дарлин? Если я правда понял, что без тебя — никак? Он протянул руку и убрал прядь волос с её мокрого, липкого от слёз лица. Заправил за ухо. Медленно. Почти трепетно. Она дёрнулась так, будто он её ударил. Всхлип вырвался из горла — громкий, истеричный, полный такого отчаяния, что даже Чайлд на секунду замер. — Не трогай! — голос сорвался на крик, но тут же угас, превратившись в мольбу. — Пожалуйста, не трогай меня! Я прошу тебя... По щекам катились новые слёзы. Она вся дрожала — мелко, неконтролируемо, будто в ознобе. Руки, которыми она пыталась отгородиться от него, тряслись так сильно, что она не могла их унять. Чайлд убрал руку. Послушно. Легко. — Хорошо, не буду. — сказал он всё тем же ровным, успокаивающим тоном. Он поднялся с колен во весь рост, и ей снова пришлось задирать голову, чтобы видеть его лицо. Чайлд стоял, возвышаясь над ней, и в этом не было угрозы — только терпение. Терпение хищника, который знает, что рано или поздно добыча перестанет дёргаться. Он отошёл на шаг, демонстративно убирая руки за спину, будто показывая: «Видишь? Я безопасен». — Можно я сяду? — спросил он, кивнув на табурет у стола. — Честное слово, просто посижу. Ты можешь оставаться на полу, если тебе так комфортнее. Дарлин молчала. Только смотрела на него огромными, всё ещё полными слёз глазами, и её грудная клетка ходила ходуном, никак не желая выровнять дыхание. — Я восприму это как «да», — Чайлд с лёгкостью опустился на табурет, оказавшись теперь чуть ниже её — она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, а он сидел на корточках, ссутулившись, чтобы не нависать. Жест. Продуманный до мелочей. — Ты не ешь, — сказал он, обводя взглядом комнату. Крошечная кухня, пустая миска на столе, засохший кусок хлеба. — Совсем. Я следил. Она дёрнулась. Чёрт. Осечка. Не надо было так сразу в лоб про слежку. — Не пугайся, — поспешно добавил он. — Я следил, потому что волновался. Потому что... — он сделал паузу, будто подбирал слова, хотя на самом деле каждое слово было выверено заранее, — ...я понял, что натворил. Не сразу понял. Но понял. Дарлин сжалась ещё сильнее. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не можешь понимать. — Могу, — Чайлд наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Я был в Бездне. А там такое... — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Там тоже берут, что хотят. Не спрашивают. Так что я знаю, каково это — когда твоё тело перестаёт быть твоим. Она подняла на него взгляд. Впервые за всё время — не просто взглянула сквозь пелену ужаса, а действительно посмотрела. Попыталась найти в его лице правду. Чайлд выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз. — Я не оправдываюсь, — сказал он тихо. — Просто... объясняю. Я другой. Я не умею по-человечески. Для меня боль – способ почувствовать себя живым. Он замолчал. В комнате было слышно только её прерывистое дыхание и стук дождя по подоконнику. — Но ты, — продолжил он, — ты другая. Не для борьбы или боли. Ты для... — он повёл плечом, будто ему было трудно подобрать слово, — для света, что ли. Для красок. Для этого... глупого счастья, в которое я не верю, но которое ты заслуживаешь. Он потянулся к ней — и замер, вспомнив её крик. Рука зависла в воздухе. — Можно? — спросил он. — Просто взять за руку. Пожалуйста. Она смотрела на его протянутую ладонь. Широкая. Сильная. Та, что сжимала её горло. — Ты меня... — голос сорвался. — Ты меня изнасиловал. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Чайлд не дёрнулся. Не изменился в лице. Только сглотнул. — Я знаю. Тишина. — Я знаю, — повторил он. — И я никогда не смогу это исправить. Я понимаю. Но я могу... — он снова замолчал, будто боролся с собой, — я могу быть просто рядом. Без слов. Без ожиданий. Могу защищать. Могу смотреть, как ты рисуешь, и приносить тебе еду. Если ты позволишь, конечно... Дарлин всхлипнула. Слёзы потекли с новой силой, но теперь в них было что-то другое. Не только ужас. Растерянность. Смятение. — Ты ненормальный, — выдохнула она. Чайлд кивнул и улыбнулся. Грустно. Почти человечно. – И это ты ещё мягко выразилась. Но я хотя бы это понимаю. Понимаю и принимаю. А ещё я вижу. Надо сказать, гораздо больше чем... остальные. Вижу каждую твою слезинку, каждый синяк, который ещё не сошёл, каждую секунду, когда ты вздрагиваешь от громкого звука. Он всё ещё держал руку протянутой. — Я не прошу прощения, — тихо сказал он. — Потому что это ничего не изменит. И я не прошу забыть. Просто... дай мне шанс быть рядом. Не как тот монстр, что был с тобой в Золотой палате. Как другой. Который хочет стать лучше ради тебя. Дождь за окном усилился. Ставни стучали, пропуская внутрь холодный воздух. Дарлин смотрела на его руку. И впервые за долгие недели в её груди шевельнулось что-то, кроме ледяного ужаса. Замешательство. А Чайлд ждал. Терпеливо. Спокойно. Зная, что лучшая охота начинается не с погони, а с момента, когда жертва перестаёт бежать.

***

Дождь барабанил по подоконнику, ставням и крыше, создавая иллюзию отгороженности от мира, в котором в эту минуту не существовало никого и ничего, кроме них двоих. Его рука всё ещё была протянута. Широкая ладонь, длинные пальцы — те самые, что сжимали её горло, раздвигали её, входили в неё без спроса. Дарлин смотрела на эту руку и не понимала, почему до сих пор не закричала, не забилась в истерике, не вытолкала его вон. Он ждал. Терпеливо. Без намёка на нетерпение. И в этом ожидании было что-то такое... непривычное. Томас тоже ждал. Но Томас ждал с надеждой, с любовью, с ожиданием, что она выздоровеет и снова станет прежней. Томас смотрел на неё и видел поломанную вещь, которую надо починить. Чайлд... Чайлд смотрел на неё и видел её. Такую, какая есть. Разбитую, грязную, дрожащую. И не отворачивался. Это пугало больше всего. — Я... — голос сорвался. Она сглотнула, облизнула пересохшие губы. — Я не понимаю. Зачем я тебе? Чайлд склонил голову, разглядывая её. В его взгляде не было привычной хищности — только странная, почти болезненная нежность. Она молчала, всматриваясь в его лицо, пока её грудь тихо вздымалась вверх-вниз; смотрела напряжённо, всё ещё с подозрением, но и не так, как раньше. Страх начал постепенно отступать, уступая место чему-то новому. — Ты живая, Дарлин. – продолжил Чайлд. – По-настоящему. А я... я вокруг себя вижу только трупы и марионеток. Он замолчал. Дождь начал стучать громче, будто сама погода пыталась предупредить её, предостеречь... — Я не умею любить, как люди, — добавил Чайлд почти шёпотом. — Но я умею хотеть. И я хочу тебя. Не сломать. Не взять силой. Просто... быть рядом. Её рука дрогнула. Но сознание продолжало кричать: НЕТ! НЕ СМЕЙ! ЭТО ЛОВУШКА! Однако где-то глубже, в самом тёмном углу израненной души, что-то шевельнулось. Что-то, что устало бояться. Устало притворяться перед Томасом, что всё можно починить. Чайлд не предлагал починить. Он предлагал принять. Всё. Даже это. Даже её боль — он видел её и не шарахался. Она медленно, очень медленно подняла свою руку, не решаясь. Пальцы дрожали так сильно, что она едва могла управлять ими. Тёплая ладонь Чайлда была совсем рядом — она чувствовала исходящее от неё тепло. Коснулась. Всего на секунду. Кончиками пальцев. Легко, как мотылёк садится на стекло. Его кожа была горячей, сухой, живой. Таким же тёплым было его тело, когда он наваливался на неё сверху, вбивая в каменный пол... Но сейчас в этом тепле не было угрозы. Только ток. Только связь, которая возникла между ними в то самое мгновение, когда её пальцы встретились с его ладонью. Чайлд перехватил её руку. Осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Накрыл своей ладонью, согревая. И улыбнулся. Не той хищной улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Другой. Почти...счастливой. — Спасибо, — сказал он тихо.

***

Дверь за ним закрылась мягко, почти без звука. Чайлд постоял на пороге пару секунд, глядя на хлипкое дерево, отделявшее его от неё. Слышал, как она всхлипывает за этой дверью. Слышал, как её дыхание постепенно выравнивается. Как тело перестаёт бить дрожь. Он улыбнулся. Медленно. Хищно. С предвкушением, от которого у любого нормального человека кровь застыла бы в жилах. Клюнула. Чайлд сунул руки в карманы и неторопливо зашагал прочь от дома, беспечно насвистывая ту самую незамысловатую мелодию. Дождь хлестал по лицу, но он не замечал. В голове прокручивалась каждая секунда разговора, каждое движение, каждое слово. «Я не умею по-человечески». Идеальная фраза. Признать свою «нечеловечность», чтобы она поверила в искренность. Чтобы подумала: «Он хотя бы честен». Глупышка. Честность — это когда показываешь всё. А я показал ровно столько, сколько нужно. И ни граммом больше. «Я в Бездне был. Там тоже берут, что хотят». Удар ниже пояса. Сравнить её боль со своей — лучший способ вызвать сочувствие. Она же вся из себя добрая, эмпатичная. Художница, как никак. – Чайлд криво усмехнулся. – Чувствует чужую боль острее своей. Ну конечно, она клюнала. Эти всегда ведутся на жалость. Он остановился на пригорке, откуда открывался вид на её покосившийся домик с голубыми ставнями. Обвёл взглядом окна. Увидел, как в одном из них колыхнулась занавеска — она смотрела ему вслед. Чайлд помахал рукой. Почти не глядя. Просто жест. Занавеска дёрнулась и тут же замерла. Он усмехнулся. Смотрит. Боится. Но уже не закрылась в углу. Уже выглядывает. Прогресс. Он продолжил путь, прокручивая в голове детали. «Можно взять за руку? Пожалуйста». О, это «пожалуйста» — оно сработало безупречно. Слово, которого она никогда бы не услышала от него в Золотой палате. Слово, которое создало иллюзию выбора. Она думала, что решает сама. Что у неё есть власть отказать. Наивная. У тебя никогда не было выбора. С того самого момента, как я впервые тебя увидел. «Я буду рядом. Буду защищать. Буду молчать, когда надо». Конечно, я буду рядом. И конечно, буду защищать. Можешь в этом не сомневаться, малышка. Но я буду защищать тебя от других. Не от себя. Я же стану твоей неизбежностью, твоим воздухом. А этот твой Томас... Чайлд скривился, вспомнив светловолосого идиота с его полевыми цветами. Томас исчезнет. Сам. Или с небольшой помощью. Неважно. Главное — чтобы ты сама захотела, чтобы он исчез. Чтобы выбрала меня. Добровольно. Добровольная жертва всегда слаще. Он представил, как она будет приходить к нему сама. Как будет тянуться, искать его взгляд, улыбаться по-настоящему. Как будет доверять. Как отдастся — уже не по принуждению, а по желанию. Вот тогда... тогда он получит её целиком. Не просто тело — душу. Сломанную, собранную заново его руками, с его клеймом на каждом кусочке. Чайлд довольно потянулся, разминая затёкшие плечи. Дождь кончился так же внезапно, как начался. Из-за туч выглянуло солнце, осветив мокрую траву, деревья, её дом вдалеке. Он обернулся. Посмотрел на домик. На ставни. На тонкую полоску дыма из трубы — она затопила печь, чтобы согреться. Или чтобы успокоиться. Или чтобы просто занять руки, пока мысли мечутся в клетке, которую он же для неё и построил. Беги, мышка, — подумал он с ласковой жестокостью. — Беги, мечись, думай, что у тебя есть выбор. Но ты уже моя. Он поднёс к губам ту самую руку, которой она коснулась. Поцеловал кончики пальцев, ещё хранившие тепло её дрожащей ладони. — До скорого, Дарлин, — прошептал он в пустоту и исчез в тени деревьев, оставив за спиной тихий домик, разбитую девушку и начало новой, ещё более жестокой игры.