Глава 19. Через стекло

      Он снова сидел у стеклянного инкубатора, обняв себя за плечи — поза, ставшая уже почти привычной за эти долгие дни ожидания.       Врач — тот самый молодой педиатр с неизменно усталыми глазами — подошёл аккуратно, будто боялся резким движением спугнуть ту особую тишину, в которую Тобиас каждый раз погружался у этого стекла. — Она прибавила в весе, — сказал он негромко. — И, что важнее, впервые попыталась дышать самостоятельно.       Тобиас резко поднял голову, не сразу осознав смысл услышанного. А потом сделал вдох — первый по-настоящему полный вдох за последние недели. — Повторите, пожалуйста. — У Люмии наметилось улучшение, — терпеливо повторил врач. — Слабое, но устойчивое. Мы снизили параметры подачи кислорода — и она справилась сама, без дополнительной поддержки.       Тобиас встал и подошёл к инкубатору ближе, руки заметно дрожали. Малышка всё ещё была окружена проводами и трубками, но её крошечная грудная клетка теперь поднималась и опускалась с новой, увереннной ритмичностью. — Ты борешься, да... — прошептал он, прижимая ладонь к стеклу.       И в этот момент Люмия будто чуть повернула голову — то ли случайно, то ли действительно на звук его голоса. — Боже, Трис, ты бы это видела, — прошептал он в пустоту. — Наша девочка жива. Она сильная.       Он тихо заплакал — не от страха, как случалось прежде, а от почти забытого за эти недели чувства надежды, которое теперь наконец пробивалось наружу.       Дома он впервые за долгое время сам поставил чайник, не забыв про него на середине процесса.       Элия носилась по коридору с мягкой игрушкой в руках, а Каэль сосредоточенно рисовал на листе бумаги ракету, но поверх рисунка вывел три коротких слова: Мама. Люмия. Ждём. — Дети, — сказал Тобиас, садясь рядом с ними на пол. — У нас хорошие новости.       Они сразу встрепенулись, будто ждали этих слов уже давно. Он обнял обоих. — Наша малышка стала сильнее, — сказал он. — Она начала дышать сама. Совсем чуть-чуть, но это важно. Это значит, что она хочет поскорее оказаться рядом с нами. Что она нас слышит и чувствует.       Элия захлопала в ладоши. — Я знала! — воскликнула она. — Я знала, что она такая же, как мама — не сдаётся!       Каэль тихо кивнул, всё ещё сжимая карандаш. — Она в своём домике ждёт нас, — сказал он серьёзно. — А мама тоже нас услышит. Я спою ей песню сегодня вечером.       Вечером Тобиас вернулся в больницу с рисунками детей — солнце, мама, папа, все пятеро вместе. Медсёстры помогли повесить их прямо рядом с инкубатором, а под ними Тобиас сам приписал от руки: «Ты дома. Даже если пока ещё в коробочке».       Он сел рядом, взял в руки книгу и начал читать вслух — негромко, размеренно: — «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу...»       Люмия зашевелилась, будто прислушиваясь. Тобиас улыбнулся впервые за этот долгий день.       Позже, когда обход подходил к концу, всё завертелось с неожиданного разрешения — короткого, но многозначительного кивка медсестры. — Хотите подержать её на руках? — спросила она.       Он на мгновение остолбенел, будто разучившись дышать. — Я?.. — Вы. Мы отключим её от датчиков на время, всё подключим заново после. Она сейчас достаточно стабильна для этого.       Тобиас молча опустился в кресло рядом с инкубатором, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки чуть дрожали, но взгляд оставался твёрдым, сосредоточенным.       И вот она оказалась у него на груди — маленький, почти невесомый комочек весом около килограмма, обёрнутый в мягкую ткань, согреваемый теплом его тела. И такая невероятно, оглушительно живая. — Привет, крошка, — сказал он еле слышно, почти одним дыханием, а не голосом. — Ты даже не представляешь, как сильно мы тебя ждали.       Она едва заметно дёрнулась, крошечная ручка на мгновение сжалась в воздухе. Он прижал её чуть ближе к себе и закрыл глаза.       И впервые за все эти бесконечные недели ожидания он почувствовал настоящее, глубокое, ничем не омрачённое счастье. — Она запоминает ваш голос, — тихо заметил врач, наблюдавший за ними.       Тобиас лишь кивнул, не в силах произнести ни слова — его ладонь полностью закрывала почти всё крошечное тельце дочери. И в эту секунду он подумал: она ведь могла не дожить до этого момента. Могла уйти. А теперь она здесь, у него на руках, — именно так, как он обещал ей каждый вечер через стекло.       Потом он направился к Трис.       В палату он зашёл, всё ещё пахнущий детской пелёнкой и въевшимся больничным антисептиком. Сел рядом, взял её руку в свою. В комнате царила привычная тишина, нарушаемая только ровным пульсированием приборов. — Она красивая, Трис, — тихо сказал он. — И такая сильная. Ты бы гордилась ею, если бы видела.       Медсестра, зашедшая проверить показатели незадолго до этого, вскользь обронила, что этим утром они начали постепенно снижать дозу седативных препаратов — организм выглядел достаточно стабильным, чтобы попробовать. Тобиас тогда почти не обратил внимания на эти слова, слишком измотанный, чтобы удерживать в голове очередную порцию медицинских подробностей. Но сейчас, сидя рядом с ней, он невольно вспомнил их снова.       Он наклонился ближе и прошептал ей на ухо: — Я держал её сегодня на руках. Представляешь? Её кожа тонкая, как лепесток. Она дышит сама, борется каждую секунду. Но теперь твоя очередь бороться, слышишь меня?       И вдруг её веки едва заметно дрогнули.       Не открылись до конца — лишь слабо, почти незаметно вздрогнули, как бывает на самой границе между глубоким сном и медленным, постепенным возвращением к поверхности.       Он резко подался вперёд. — Трис? Ты меня слышишь?       Реакции больше не последовало. Но спустя несколько секунд он уловил едва заметное подрагивание её пальцев в своей ладони.       Он прижал её руку к своей щеке, и слёзы хлынули без всякого стыда и удержу. — Вернись ко мне, пожалуйста, — прошептал он. — Мы все ждём тебя — я, Элия, Каэль, Люмия. Без тебя мы как будто незавершены, понимаешь? Каждый из нас — это немного ты тоже.       Он целовал её пальцы, гладил её волосы, повторяя снова и снова: — Я здесь. Я с тобой. Всегда буду.       Позже, уже в коридоре, он остановил проходящую медсестру, сжав её руку чуть крепче, чем следовало. — Она отозвалась, — сказал он. — Я это видел, я не придумал. Медсестра кивнула, и в её взгляде мелькнула сдержанная, но настоящая надежда. — Особенно учитывая, что мы только сегодня начали снижать седацию, — сказала она. — Это может быть самым первым шагом на пути назад. Не спешите с ожиданиями, но это хороший знак.       В ту ночь Тобиас вернулся домой с лицом, на котором впервые за долгое время читался хоть какой-то свет — блёклый, слабый, но настоящий, живой.       Он зашёл в детскую, поднял обоих спящих детей поочерёдно, крепко обнял каждого в полумраке комнаты и тихо прошептал: — Мы почти дома. Уже совсем скоро.