Глава 18. Беззвучные часы

      Утро начиналось одинаково, день за днём.       Тревожный зуммер будильника ровно в шесть — и сразу резкая встряска, не похожая на обычное пробуждение. Скорее на вскрытие себя заново каждое утро, чтобы потом весь день собирать получившиеся осколки в подобие цельного человека.       Он открывал глаза и первым делом смотрел в пустое пространство рядом на кровати — туда, где раньше всегда дремала Трис, с рукой на животе, с тихим сонным «доброе утро» и лёгким запахом ромашкового чая, въевшимся в кожу с вечера. Теперь там было только скомканное одеяло и тишина — слишком плотная, слишком звенящая, чтобы к ней можно было привыкнуть, сколько бы дней подряд она ни повторялась.       Дни, когда Эвелин оставалась ночевать, начинались чуть иначе — он просыпался под тихий звук её шагов на кухне, под запах уже заваренного кофе, и эти утра давались немного легче. Но такие дни выпадали через один, максимум через два — у неё оставались собственные обязательства, работа, которую нельзя было бесконечно откладывать, как бы сильно она ни хотела помочь сыну. — Работа сама себя не сделает, Тобиас, — сказала она однажды, когда он, извиняясь, спросил, не слишком ли много она на себя берёт. — Но я буду появляться настолько часто, насколько смогу. Остальное придётся держать тебе самому.       И он держал как умел, спотыкаясь, забывая мелочи, но держал.       В те утра, когда Эвелин уже уехала по делам или ещё не приехала, кухня встречала его в одиночестве.       Каэль обычно просыпался раньше сестры — тихо подкрадывался, кутался в плед и садился в угол у окна, подтянув колени к груди. Его глаза давно перестали быть глазами обычного четырёхлетнего ребёнка — в них появилось что-то куда более взрослое, будто он интуитивно чувствовал слишком многое из происходящего вокруг, хотя никто не рассказывал ему всей правды целиком. — Доброе утро, папа, — говорил он тихо, почти буднично. — Доброе, — голос Тобиаса неизменно срывался на этом коротком слове, и ему приходилось буквально выжимать из себя следующую фразу вместе с улыбкой. — Что сегодня едим, шеф? — Тосты, — отвечал Каэль после короткой паузы. — Мама бы сказала, что с бананами.       Тобиас не находил, что ответить на это сразу. Просто молча кивал, доставая хлеб. Он не признавался сыну, что бананы в доме заканчивались уже третий раз за неделю — он вспоминал о них ровно в тот момент, когда доставал хлеб, и каждый раз слишком поздно, чтобы успеть исправить.       Сборы в сад тоже давались по-разному в зависимости от того, был ли рядом кто-то ещё, кроме него самого. В дни без Эвелин всё шло особенно неровно: шнурки завязывались криво и наспех, куртки надевались не по погоде, потому что он забывал проверить прогноз, Элия хныкала из-за какой-то мелочи, а Каэль, не дожидаясь его помощи, сам натягивал сестре сапоги, будто давно взял на себя эту обязанность негласно.       Однажды Тобиас выбежал на улицу с ключами, зажатыми в зубах, потому что руки были заняты обоими детьми, и с пакетом, в котором, как оказалось только у машины, лежали не ланчбоксы, а забытые с прошлой недели подгузники — он перепутал полки на автомате, слишком уставший, чтобы заметить разницу заранее.       Он привозил детей в сад, обнимал каждого крепче обычного — иногда настолько крепко, что Элия слегка отстранялась, удивлённо глядя на него снизу вверх. — Мы любим тебя, папа, — говорили они обычно перед тем, как убежать к воспитательнице. — Я знаю, — отвечал он каждый раз. — Я тоже вас люблю. Бесконечно.       А потом уезжал — в машине, с опущенными стёклами, потому что воздух внутри салона в такие моменты казался слишком плотным, почти бетонным, и лёгкие отказывались принимать его в достаточном количестве без этого притока улицы снаружи.       Дни в больнице тоже подчинялись собственному, устоявшемуся ритму.       Сначала он шёл к Люмии — через толстое стекло, через сплетение пластиковых трубок и проводов, оплетавших её крошечное тело. Иногда он читал ей сказки вслух, тихо, почти шёпотом. Иногда просто сидел рядом, ничего не говоря, только наблюдая за едва заметным подъёмом и опусканием её маленькой груди. А иногда позволял себе тихо прошептать: — Ты упрямая, вся в маму. Ты справишься, я знаю это точно.       Потом он шёл к Трис.       Она всё ещё оставалась без сознания, но он продолжал говорить с ней — каждый день, будто это было частью какого-то негласного ритуала, в который он верил больше, чем в собственные силы. Он рассказывал ей, как Элия нарисовала их семью — впятером, с пушистым облаком над мамой и маленьким сердечком внутри этого облака. Как Каэль однажды заявил, что вырастет и станет «папой, как его собственный, только точно не забудет купить бананы и не забудет про ужин». Как сам он всё чаще ловил себя на автоматических, механических движениях — заваривает чай и не помнит, когда успел вскипятить воду. Как боится засыпать, потому что во сне возвращается в тот самый момент на кухне. Как иногда, если совсем честно, злится — на неё, на врачей, на судьбу, на весь этот мир, где счастье оказалось настолько непрочным, что могло разлететься на осколки за одно обычное утро. — Но я всё равно жду тебя, — говорил он каждый раз, прежде чем уйти. — Потому что ты мой дом. Даже сейчас, в этом хаосе. Даже в этой темноте, которая никак не хочет заканчиваться.       Вечером, если Эвелин не оставалась ночевать, он возвращался в опустевший дом уже после того, как дети засыпали, и садился на диван в одиночестве. В воздухе висела та особая, плотная пустота, которая появляется только в домах, где раньше было много обычной, не всегда даже замечаемой суеты. Телевизор работал где-то на фоне без звука — просто как источник движущегося света, не требующий внимания.       Он смотрел на фотографию с последнего по-настоящему счастливого дня: Трис с округлившимся животом, Элия и Каэль, держащие в маленьких ладонях крошечные детские ботиночки, все четверо улыбаются в объектив, ещё не подозревая, что будет дальше. — Я не знаю, сколько ещё продлится это ожидание, — тихо говорил он в темноту гостиной, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но я буду держаться. Ради нас. Ради тебя. Ради неё.       Он замолкал на секунду, глядя на застывшие в фотографии улыбки. — Пока ты не откроешь глаза. Пока она не начнёт дышать сама, без проводов и трубок.       И в этой одинокой, ничем не нарушаемой тишине он наконец позволял себе заплакать — не громко, не судорожно, а тихо, почти незаметно даже для самого себя, будто плач был единственным способом продолжать функционировать дальше на следующий день.