Свет. Разговор у холодильника.

Вечер опустился на дом Афтонов, как тёплое, тяжёлое одеяло. После ужина (который проходил в присутствии Уильяма, что автоматически означало гробовую тишину, нарушаемую только стуком приборов), девочки сбежали наверх, в свою крепость. Они приняли душ, переоделись в пижамы, и теперь комната погрузилась в уютный полумрак. Единственным источником света был старый ночник-луна и мерцающий экран кассетного магнитофона, из которого тихо, как ручеёк, лилась меланхоличная баллада. Музыка создавала интимное, доверительное пространство, где можно было говорить о чём угодно. Они лежали на большой кровати, каждая на своей половине, укрывшись одним одеялом. Голова к голове. В воздухе витал запах шампуня, зубной пасты и той особой смеси духов и чистых простыней, которая бывает только во время ночёвок у подруги. Долгое время они просто лежали молча, слушая музыку и наблюдая, как свет от луны рисует на потолке причудливые узоры. День, насыщенный событиями — шоколадка, разговор, странное осознание — висел между ними невысказанной темой. Первой нарушила тишину Элизабет, перевернувшись на бок, чтобы лицом к Кире. — Ну что, как ощущения от подарка судьбы? — спросила она, и в её голосе слышалось сдерживаемое хихиканье. Кира застонала и натянула одеяло на голову. — Лиз, да перестань уже. Задрала уже. — Ой, прости, не знала, что тебя так легко задрать темой «мой старший брат проявляет к тебе знаки внимания», — парировала Элизабет, тыча пальцем в её бок сквозь одеяло. Кира сбросила одеяло с лица. В полумраке её глаза блестели. — Это не знак внимания! Это… это благодарность в материальном выражении! Как на работе премию выписывают! — Ага, конечно, — фыркнула Элизабет. — Очень официально. Прямо как служебная записка: «Гражданке Ганской К. за образцовое нахождение ключей. Выдать шоколадку». Кира не смогла сдержать улыбку. Это действительно звучало абсурдно. — Ладно, ладно, — сдалась она. — Это было… мило. Странно, но мило. — Мило! — торжествующе воскликнула Элизабет. — Слышишь? Она сказала «мило»! Про Майкла! — Заткнись, — Кира швырнула в неё подушку, но беззлобно. Они снова замолчали, но напряжение спало. Музыка сменилась на другую песню, более ритмичную, но всё так же меланхоличную. — Знаешь, — тихо начала Кира, глядя в потолок. — Если бы я не знала… ну, всего. Если бы он был просто… парнем. Старшим братом моей подруги. Немного замкнутым, который работает ночным сторожем… Как ты думаешь, он мог бы мне понравиться? Если бы всё было… по-другому? Она произнесла это очень осторожно, как будто ступала по тонкому льду. Не признание, а гипотетический вопрос. Мысленный эксперимент. Элизабет замерла. Потом медленно повернула голову. Её глаза в темноте были огромными. — Кирюша… — протянула она с неподдельным, сладким восторгом. — Что за грешные мысли с твоей головушке? Так ты что… влюбилась? — Я НЕ ВЛЮБИЛАСЬ, ДУРОЧКА! — Кира вскочила на кровати, её лицо пылало. — Я спросила «если бы»! «Если бы» — это сослагательное наклонение, мы это в прошлом году проходили! Это гипотеза! Теория! — О да, теория! — Элизабет села, обхватив колени руками, её лицо светилось. — Теория притяжения к трагическим, загадочным незнакомцам с тёмным прошлым!    — Что ты несешь? На вопрос ответь, коза! — Кира чуть ли не пищала от перенасыщением чувств.  — Я тебе отвечаю: да. Если бы он был обычным парнем… ну, не обычным, а таким, каким был до всего этого говна… то да, мог бы. Легко. Он же не дурак. Не урод, а очень даже красивый. Когда он хочет, он может быть даже… ну, не обаятельным, но… убедительным. У него есть… харизма. Только она вся ушла внутрь, как спящий вулкан. Кира снова улёглась, уткнувшись лицом в подушку. — Спящий вулкан… красиво звучит. А на деле — просто потухшая гора, из которой даже дым не идёт. — Может, идёт, — настаивала Элизабет. — Просто ты не видишь. Вот сегодня — это же был маленький дымок! Кира фыркнула в подушку, но не стала спорить. Мысль о «спящем вулкане» засела в голове. Опасная, соблазнительная мысль. — А он… с девушками вообще… ну, ты понимаешь. Было что-нибудь? Хотя глупый вопрос. Элизабет задумалась. — Не то чтобы. Он был слишком занят тем, чтобы быть крутым и задирать Эвана. Но девочки в школе на него глазки строили. Он высокий, у него тогда ещё эта… ебучая самоуверенность была. Но он как-то не обращал внимания. Как будто они для него были из другого теста сделаны. Или он просто не понимал, зачем это всё. — А теперь он вообще не смотрит ни на кого, — пробормотала Кира. — Как будто люди для него — пустое место. — Не совсем, — возразила Элизабет. — На тебя же посмотрел. Кира снова почувствовала прилив жара. Она перевернулась на спину. — Лиз, это же ерунда. Я из-за одной шоколадки развела тут целую мыльную оперу. Он, наверное, уже забыл. — Не забыл, — уверенно сказала Элизабет. — Майкл ничего не забывает. Особенно то, что связано с… ну, с долгами. В плохом смысле. Но, похоже, и в хорошем тоже. Они снова замолчали, каждая уносясь в свои мысли. Музыка плавно перетекла в следующую композицию. — А если представить, — снова начала Кира, уже почти шёпотом, — чисто теоретически… что он вдруг… проявил интерес. Не как к сестре подруги, а… по-другому. Что бы я делала? — О БОЖЕ! — Элизабет схватилась за голову. — Да ты уже строишь планы! Это уже не теория, это сценарий! — Я просто спрашиваю! — огрызнулась Кира. — Мне интересно! — Ну, для начала перестать прыгать как ошпаренная, когда он в поле зрения появляется, — практично заметила Элизабет. — Попытаться говорить с ним. О чём-нибудь нейтральном. О погоде, о… не знаю, о музыке. Он музыку раньше любил. Говорить как с человеком, а не с призраком. — А он ответит? — усомнилась Кира. — Хрен его знает. Может, да. Может, нет. Но если будешь пытаться — шансы есть. А если будешь просто шоколадки получать и краснеть — нет. — А что если… он всё ещё видит меня той девочкой, которая тогда… — голос Киры прервался. — Которая тогда видела всё? — тихо закончила за неё Элизабет. — Может, и видит. Но, Кирюша… он же знает, что ты ничего не рассказала. Никому. Даже мне, по сути. Ты хранишь его секрет. Тот, с ключом. И тот… другой. Может, для него это важно. Кира закрыла глаза. Да, она хранила секреты. Секрет про ключ, про его панику. И самый страшный секрет — про то, что было началом конца. Она была живым свидетелем его падения. И он это знал. — Страшно, — призналась она просто. — Ещё бы не страшно, — согласилась Элизабет. — С ним вообще ничего «не страшно» не бывает. Но, знаешь… иногда самое страшное оказывается самым… настоящим. Не как эти пафосные ухажёры из книжек. А по-настоящему. Со всей своей ебутой сложностью и болью. — Ты как будто уже нас поженила, — с сарказмом заметила Кира, но в её голосе не было злости. — Пока только обручила. — пошутила Элизабет. Они рассмеялись, и смех их был нервным, сбивчивым, но настоящим. Потом разговор пошёл на другие, более безопасные темы: о школе, о предстоящем выпускном, о том, какую дурацкую причёску сделала себе их одноклассница Мэри. Говорили о парнях из класса, о том, кто с кем встречается, кто кому нравится. И как-то само собой вышло, что на фоне этих простых, пустых мальчишек с их надуманными проблемами и показной крутостью, образ молчаливого, тяжёлого Майкла с его настоящей, неподдельной трагедией и странной, неуклюжей шоколадкой начинал казаться… значительным. Не привлекательным в обычном смысле, но важным. — Чёрт, — вдруг выругалась Кира, уже ближе к полуночи, когда глаза начали слипаться. — Я действительно сейчас лежу и думаю о твоём брате. Что со мной не так? — С тобой всё так, — зевнула Элизабет. — Ты просто живая. А он… он как магнит для живых. Потому что сам почти мёртвый. Это такая… ебейшая динамика. — Ты сегодня матом кроешься как сапожник, — заметила Кира, улыбаясь в темноте. — Ага, потому что тема ебанутая, — беззастенчиво согласилась Элизабет. — Ладно, спим. А то я уже начинаю видеть, как ты идёте с ним под венец, а я и подружка невесты, и родственница, и друг жениха, короче главная звезда. Кира снова бросила в неё подушку, на этот раз попав точно в лицо. Элизабет захихикала, поймала подушку и обняла её. Они устроились поудобнее, и через некоторое время дыхание Элизабет стало ровным и глубоким.

***

Сон Киры был беспокойным и прерывистым. Ей снились обрывки: смех Элизабет, шуршание обёртки, тёмный силуэт в дверном проёме, и тихий голос, спрашивающий: «А если бы всё было по-другому?» Она ворочалась, и в какой-то момент её разбудил не звук, а ощущение — сухость во рту, такая же, как в прошлый раз. Опять эти чёртовы солёные крендельки. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к ровному дыханию Элизабет. Было глубоко за полночь, тишина за стенами комнаты казалась абсолютной. Но жажда была настойчивой, почти болезненной. Горло саднило, и мысль о стакане прохладной воды становилась навязчивой. А ещё… где-то в глубине сознания шевелилась другая мысль. Смутная, неоформленная, но упрямая. А что, если он снова там? Я хотела бы… его увидеть. Этот вопрос заставил её сердце екнуться — не только от страха, но и от странного, запретного любопытства. Воспоминание об их прошлой встрече, о его сбивчивых фразах и тяжёлом взгляде, теперь было окрашено сегодняшними разговорами с Элизабет и тёплым воспоминанием о шоколадке. Он был не просто призраком. С тяжёлым вздохом Кира сбросила одеяло. На этот раз она не была так напугана. Нервы были натянуты, да, но это было другое напряжение — более осознанное, почти вызов себе самой. Она надела носки — урок усвоен — и тихо выскользнула из комнаты. Коридор был погружён в кромешную тьму. Она шла, прижимаясь к стене, уже зная каждую скрипучую половицу. На этот раз она двигалась чуть увереннее. Спуск по лестнице был всё ещё жутким, но она не замирала после каждого скрипа. Она просто шла. В гостиной было так же темно и пусто. Она уже почти дошла до кухни, когда заметила слабый луч света, падающий из-под неплотно прикрытой двери. Не яркий свет лампы, а тусклое, синеватое свечение. Холодильника. Она замерла. Значит, он и правда там. Или кто-то ещё. Но кто, кроме него, мог рыскать по кухне в три часа ночи? Кира стояла, не в силах сделать ни шаг вперёд, ни назад. Жажда снова дала о себе знать, напоминая о цели её миссии. Она глубоко вдохнула, вспомнив слова Элизабет: «Перестань прыгать как ошпаренная. Говори с ним как с человеком». Это была не встреча, думала она. Это была… рекогносцировка. Проверка гипотезы. Она подошла к дверному проёму и заглянула внутрь. Майкл стоял спиной к ней, у открытой дверцы холодильника. Он был в тёмных спортивных штанах и чёрной футболке, из-под которой угадывались лопатки и линия позвоночника. Он не пил молоко. Он просто смотрел внутрь холодильника, как будто искал ответ на какой-то вопрос среди баночек с солёными огурцами и остатков вчерашнего ужина. Его поза была усталой, поникшей, даже грустной. Свет холодильника отбрасывал длинные, искажённые тени по кухне и освещал его профиль тем же болезненным, операционным светом, что и в прошлый раз. Кира постучала костяшками пальцев по дверному косяку. Тихо, но отчётливо. Майкл вздрогнул. Не резко, а всем телом, как человек, которого вырвали из глубокой задумчивости. Он медленно обернулся. Его лицо в синем свете казалось ещё более бледным, а тени под глазами — глубокими, как провалы. Увидев её, он не удивился. Он лишь слегка приподнял брови, как будто ожидал, что она рано или поздно появится. — Опять жажда? — спросил он. Голос был низким, с утренней хрипотцой, как если бы он только что проснулся (так и было), но без раздражения. Кира кивнула, переступила порог. Она почувствовала, как холодок от открытого холодильника встречается с тёплым воздухом кухни. — Да. У тебя тоже? — она сглотнула, чувствуя, как глупо звучит вопрос. Майкл пожал одним плечом, глядя куда-то мимо неё. — Не то чтобы. Не спится. Иногда просто… открываю. Смотрю. — Он сделал паузу, как будто осознал странность своего признания. — Глупо. — Не глупо, — тихо сказала Кира. Она подошла к раковине, взяла свой стакан и налила воды. На этот раз она не боялась шума. — У меня тоже бывает. Открываю шкаф и смотрю на банки. Как будто там что-то изменится. Майкл посмотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то вроде слабого, одобрительного интереса. — Ты философствуешь с банками варенья? — спросил он, и в уголке его рта дрогнула едва заметная мышца. Это не была улыбка. Это было её призрачное подобие. Кира улыбнулась в ответ, почувствовав нелепый прилив облегчения. Она отпила воды. — Ага. Или на полку с крупами. Загадочный мир макарон и гречки. Он закрыл дверцу холодильника, и кухня погрузилась в почти полный мрак, нарушаемый только тусклым светом уличного фонаря из окна. Он щёлкнул выключателем на стене — загорелась маленькая, неяркая лампа под потолком над плитой, создавая островок жёлтого света в центре комнаты. Это был жест… гостеприимства? Или просто чтобы не разговаривать в темноте? — Садись, если хочешь, — сказал он, сам опускаясь на один из кухонных стульев. Он отодвинул другой стул ногой в её сторону. Кира замешкалась. Сесть? Продолжить этот сюрреалистичный ночной разговор? Это выходило за рамки простой вежливости. Но отступать было поздно. Она медленно подошла и села, поставив стакан на стол. Между ними было около метра. Ближе, чем они когда-либо были, кроме того момента в прихожей, когда она возвращала ключ. Наступила неловкая пауза. Майкл смотрел на свои руки, сложенные на столе. Кира изучала крошечный скол на краю своего стакана. — Спасибо за шоколадку, — наконец сказала она, не поднимая глаз. — И за записку. Это было… неожиданно и приятно. — Пожалуйста, — пробормотал он. — Я… я не хотел, чтобы это выглядело странно. — Не выглядело, — быстро сказала Кира, потом поняла, что солгала. — Ну, выглядело. Но… в хорошем смысле странно. Он снова посмотрел на неё, и на этот раз в его глазах было настоящее любопытство, он не понимал смысл ее слов. — В каком это «хорошем смысле»? Кира почувствовала, как краснеет. Чёрт, зачем она это сказала? — Ну… обычно люди говорят «спасибо» и всё. А ты… пошёл и купил. Потратил время. Подумал. Это… это значит, что тебе было не всё равно. Как-то так. Майкл слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но он не отводил взгляда. — Долги нужно возвращать, — сказал он наконец, но без своей обычной безапелляционности. Скорее, как будто цитируя правило, в котором сам не до конца уверен. — Это был не долг, — возразила Кира. — Я просто подняла то, что ты уронил. Оно твое, значит я, как хороший гость, должна была его тебе вернуть. — Для меня — был, — настаивал он. Потом добавил, почти шёпотом: — И не только за ключ. Они снова замолчали, но тишина теперь была другой. Нагруженной невысказанным. Он имел в виду её молчание о прошлом. Она это поняла. — Я никому не рассказывала, — тихо сказала Кира, глядя на свои руки. — Никогда. Даже Лиз… не всё, хотя она и была там. — Я знаю это, — сказал Майкл. — Потому и долг. Он поднял голову, и его взгляд стал тяжёлым, почти физически ощутимым. — Тебе должно быть противно. Быть здесь. Рядом со мной. После того, что ты видела. Тебе противно? Вопрос был задан прямо, без обиняков. Как удар. Кира вздрогнула. Она не ожидала такой откровенности. — Мне… было страшно, — призналась она, тоже глядя ему прямо в глаза. Впервые. — Очень долго. Иногда до сих пор страшно. — А именно сейчас, когда ты сидишь тут со мной? — спросил он. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. Кира задумалась. Она обдумывала ответ не для того, чтобы его утешить, а чтобы быть честной с самой собой. — Сейчас… сейчас я не знаю. Ты не похож на того парня в маске. Ты похож на… на того, кто очень устал. И кто потерял что-то, что уже не вернуть. Он резко отвёл взгляд, как будто её слова причинили ему физическую боль. Его челюсть напряглась. — Это не оправдание, — прошипел он. — Усталость. Потеря. Это не… это ничего не меняет. — Я не говорю, что меняет, — спокойно сказала Кира. Она сама удивилась своей смелости. — Я просто говорю, что вижу. Ты спросил. Он медленно выдохнул, и отчаянно провёл рукой по лицу, стараясь смыть следы проступивших эмоций. — Да. Спросил. Извини. — Не извиняйся. Ещё одна пауза, но уже менее тяжёлая. Как будто прорвался нарыв, и стало легче дышать, хоть и больно. — Элизабет говорит, ты любил музыку, — осторожно сменила тему Кира. Майкл кивнул, не глядя на неё. — Когда-то. Громкую. Бессмысленную. Чтобы заглушить всё остальное. — А сейчас? — Сейчас тишина кажется громче любой музыки. — Он помолчал. — Но иногда слушаю. То, что она ставит. Из-за стены доносится. «Pictures of You». Кира вспомнила песню, под которую они засыпали. — А сегодняшнее… тебе понравилось? Он пожал плечами. — Не знаю. Было… спокойно. Не раздражало. Для Майкла, как поняла Кира, это была высшая похвала. — У Элизабет хороший вкус, — сказала она. — Да, — коротко согласился он. Потом, после паузы: — И у тебя, видимо, тоже. Раз вы дружите. Комплимент? Неловкий, косвенный, но всё же. Кира почувствовала, как по щекам разливается тепло. — Она лучшая, — просто сказала она. — Она единственная, кто ещё не сбежал, — поправил он, и в его голосе снова зазвучала горечь, но на этот раз направленная не на себя, а на обстоятельства. — Даже мать ушла. После… всего. — Лиз… Она сильная, — сказала Кира. — Слишком сильная для этого дома, — пробормотал Майкл. — Ей нужно отсюда выбираться. — И тебе тоже, — рискнула она. Он резко поднял на неё глаза, и в них вспыхнуло что-то опасное, почти злое. Злое на то, как она его видит, что она видит в нем то, что еще может жить. — Мне некуда выбираться, Кира. Я — часть этого дома. Как плесень на стенах. Я здесь навсегда. Он произнёс это с такой ледяной окончательностью, что у Киры перехватило дыхание. В его словах не было жалости к себе. Была констатация факта, как диагноз неизлечимой болезни. — Это неправда, — прошептала она, но звучало это слабо, по-детски. — Правда, — сказал он, вставая. Разговор, казалось, был исчерпан. Он подошёл к окну, отвернувшись от неё. — Тебе пора спать. Завтра… сегодня уже… тебе домой. Кира поняла, что её выпроваживают. Но на этот раз не из-за раздражения, а потому, что он достиг предела своей способности к откровенности. Она встала, отнесла стакан к раковине. — Майкл, — сказала она, уже в дверях. Он не обернулся, но слегка склонил голову, показывая, что слушает. — Спасибо. За разговор. Он ничего не ответил. Просто кивнул, всё так же глядя в ночное окно. Кира вышла из кухни и направилась к лестнице. На сердце было странно. Не страшно. Не радостно. Скорее… тяжёло. Как будто она заглянула в очень глубокий, тёмный колодец и увидела на дне не монстра, а просто человека, сидящего там в полной темноте и не верящего, что когда-нибудь увидит свет. Когда она вернулась в комнату, Элизабет спала, повернувшись на другой бок. Кира осторожно устроилась рядом, стараясь не будить её. Она лежала и смотрела в потолок, переваривая услышанное. «Я здесь навсегда». Эти слова звучали как приговор. Но потом она вспомнила его лицо, когда он сказал «не хотел, чтобы выглядело странно». И его взгляд, когда она сказала про «хороший смысл странно». В этом взгляде было нечто помимо пустоты и усталости. Было смущение. Неловкость. Почти человеческое замешательство. И она подумала, что, возможно, плесень на стенах тоже когда-то была чем-то другим. И что «навсегда» — это очень долгое время, но даже вечность может дать трещину, если в неё долго и упорно стучать. С этой мыслью, одновременно пугающей и обнадёживающей, она наконец заснула. На этот раз её сны были тихими, без образов. Просто ощущение глубокой, холодной воды и слабого, далёкого света где-то наверху, к которому, кажется, можно было бы доплыть, если бы хватило сил.