Ожидаемая находка. Семейный конфликт.

Вторник в доме Афтонов начался с привычной, выверенной до автоматизма тишины. Уильям уехал на рассвете, оставив после себя лишь запах одеколона и ощущение освобождённого пространства. Майкл спал мёртвым, беспробудным сном за своей запертой дверью. Его сны, если они были, наверняка были малоприятными. Элизабет проснулась от звона будильника. Она потянулась, глядя на потолок, где светящиеся звёзды уже давно погасли, оставив лишь бледные следы клея. Мысли её были путаными. Она встала, надела халат и пошла в ванную. Пока она чистила зубы, её взгляд упал на замочную скважину двери Майкла. Дверь была закрыта. Всегда закрыта. Эта комната была чёрной дырой в их доме, местом, куда даже свет, казалось, боялся заглянуть. Но сегодня утром её обуяло странное, непоседливое любопытство. Что он там делает? Спит? Смотрит в стену? Пишет в своей таинственной тетради, о которой она однажды случайно услышала, как он говорил с отцом «Документация по сбоям, Уильям. Ничего личного, это ведь твое поручение»? Выплеснув воду, она вышла в коридор, подошла к его двери и приложила ухо к дереву. Ни звука. Даже храпа. Как будто там никого не было. И тут её взгляд упал на пол. Прямо у порога, в щели между дверью и ковриком, торчал маленький, белый уголок бумаги. Как будто его вытянуло ночным сквозняком, Майкл любил спать с открытым окном. Но это было непохоже на Майкла. Он был одержим порядком, по крайней мере, в том, что касалось его границ. Мусор у порога его комнаты? Абсолютно невозможно. Лиз оглянулась. В доме никого. Тишина. Она медленно наклонилась и подцепила уголок ногтем. Бумажка выскользнула наружу. Это был не просто клочок. Это был аккуратно оторванный, но смятый в комок листок из тетради в клетку. На нём были слова. Элизабет развернула его, стараясь не шуршать, дабы не разбудить брата, хотя даже если б она пошуршала — через сон он даже не учуял бы. Бумага была мятая, её трудно было разгладить, но слова проступали чётко, написанные быстрым, угловатым, узнаваемым почерком. Она начала читать, сначала не веря своим глазам, а потом с нарастающим холодком в груди и странным, щемящим возбуждением, глаза округлялись с каждым прочитанным слогом. Элизабет замерла, прижав листок к груди. Дыхание её участилось. Это было не похоже «документацию сбоев». Это был крик души. Крик её брата, которого она считала неспособным на такие эмоции. И это было… страшно. Не только из-за содержания, но и из-за самого факта. Майкл вёл дневник. Майкл испытывал ужас. Майкл признавался в этом на бумаге. И этот клочок выпал. Случайно, она была уверенна в этом. Её взгляд скользнул ниже, к самым нижним строчкам, которые меньше всего пострадали от сминания. И она прочитала то, от чего у неё перехватило дыхание: «…если бы она знала, что происходит на этих сменах… если бы видела то, что вижу я… она бы убежала от меня…» Кто «она»? Мать? Нет, Майкл даже не разговаривал с той когда она звонила, он был глубоко задет тем, что она их кинула. Она, Элизабет? Возможно. Но следующая, последняя уцелевшая строчка, поставленная почти отдельно, маленькими, будто сжавшимися от стыда буквами, всё прояснила: «Ты бы меня поняла?» «Ты». Женский род. Обращение. В голове у Элизабет мгновенно всплыл образ: Киры, на кухне, в ночных сумерках, слушающей Майкла. Киры, получающей шоколадку. Киры, с которой она сама всего пару дней назад обсуждала возможность «чего-то», если б все было иначе. Пазл сложился в ту же секунду. Это было обращение к Кире. Вне всяких сомнений. Элизабет стояла, сжимая в руке тёплый от её ладони смятый листок, и в ней бушевала буря противоречивых чувств. Была тревога: то, что он описывал, звучало в тысячу раз хуже, чем её самые мрачные предположения о его работе. Было жгучее сочувствие к брату. Было дикое, запретное любопытство — что ещё было в этой тетради? И было… предвкушение. Потому что у неё в руках оказалось нечто большее, чем просто обрывок исповеди. Это был ключ. Ключ к Майклу. И, возможно, ключ к тому, чтобы сдвинуть что-то с мёртвой точки. А еще был дикий подростковый максимализм. Мысль показать это Кире пришла мгновенно и была непреодолимой. Кира должна это увидеть. Она должна понять, через что он проходит. Она должна получить ответ на свой гипотетический вопрос «мог бы он мне понравиться?» в виде самой что ни на есть чудовищной, но реальной реальности. Это не будет предательством, думала Элизабет, оправдывая себя. Это будет… помощью. Помощью им обоим. Потому что если Кира, увидев этот вопль отчаяния, не сбежит, а захочет понять дальше… тогда, возможно, у Майкла появится шанс. Крошечный, призрачный, но шанс на нормальную жизнь, нормальную Киру и может даже… нормальные отношения. Нет стоп, до этого еще рано. Она снова оглянулась. Дверь Майкла была по-прежнему закрыта. Он спит как убитый после ночной смены. У неё было время. Она быстро прошла в свою комнату, нашла в ящике стола старый, потрёпанный конверт от поздравительной открытки. Аккуратно, стараясь не порвать, вложила в него смятый листок. Конверт запечатывать не стала, просто сложила. Потом сунула его в самый глубинный карман своего рюкзака, под учебники и тетради. Её сердце колотилось как бешеное. Она чувствовала себя шпионом и вором в одном лице. Элизабет быстро оделась в школьную форму, привела в порядок волосы, на быструю руку позавтракала йогуртом, стоя у холодильника. Всё её существо было сосредоточено на тяжести в кармане рюкзака. Когда она выходила из дома, её взгляд снова упал на дверь Майкла. Её на секунду охватила жалость и чувство вины. Она крала его тайну. Самую сокровенную. Но она тут же прогнала это чувство. Он сам потерял бумажку. Или почти потерял. А она… она просто найдёт ей лучшее применение. Дорога до школы казалась невероятно долгой. Она шла быстро, почти бежала, обгоняя других учеников. Ей нужно было увидеть Киру. Сейчас же. До начала уроков. Школа встретила её гамом голосов, скрипом дверей, запахом чистящих средств и подросткового гомона. Элизабет протиснулась через толпу в холле, её глаза искали знакомые каштановые волосы. Она нашла её у её шкафчика. Кира стояла, перекладывая книги, разговаривая с какой-то одноклассницей. Увидев Элизабет, она улыбнулась, но улыбка тут же сменилась выражением озадаченности — лицо подруги было слишком бледным, глаза слишком блестящими. — Лиз? Что случилось? Ты как привидение. — Кирюша, — Элизабет схватила её за руку. — Нам нужно поговорить. Срочно. Где-нибудь… где никто не услышит. У нас проблемы. БОЛЬШИЕ проблемы. Кира насторожилась, кивнула. Она попрощалась с одноклассницей и позволила Элизабет увести себя в конец коридора, к запасному выходу, который почти не использовался. Там пахло старым деревом и пылью. — Что такое? Ты вся дрожишь, — прошептала Кира, положив руку ей на плечо. — Я… я нашла кое-что, — выдохнула Элизабет, сбрасывая рюкзак с плеча. Её пальцы дрожали, расстёгивая молнию и пробираясь в глубину кармана. — У Майкла. В коридоре. Выпало из его комнаты. Она достала конверт и протянула его Кире. Та взяла его с недоумением. — Что это? — Просто… прочитай. Только осторожно, бумага мятая и рваная. Кира открыла клапан конверта и вытащила смятый листок. Она развернула его, начала читать. Элизабет наблюдала за её лицом. Сначала — просто любопытство. Потом — концентрация, когда она вчитывалась в обрывки фраз. Потом — медленное, леденящее понимание. Цвет сошёл с её щёк. Её губы слегка приоткрылись. Она читала снова и снова, будто не веря написанному. — Это… это его почерк? — наконец прошептала она, не отрывая глаз от бумаги. — Да, — нервно кивнула Элизабет. — Его. Она снова посмотрела на листок. Её взгляд задержался на предпоследнем абзаце. «…если бы она знала… убежала…» Кира сглотнула. Потом её взгляд упал на последнюю строчку. На те четыре слова, которые Элизабет уже знала. «Ты бы меня поняла?» Кира замерла. Будто её ударили током. Она смотрела на эту фразу, и по её лицу прокатилась волна смущения, растерянности, страха и чего-то ещё… чего-то тёплого и щемящего. Она зыркнула глазами на Элизабет. — Это… он… это ко… — она не могла выговорить. — К тебе, — твёрдо сказала Элизабет. — Это вопрос к тебе, Кира. Он писал это, думая о тебе. Кира отшатнулась, прислонившись спиной к холодной стене. Она сжала листок в руке, потом, боясь помять его ещё сильнее, аккуратно сложила и спрятала обратно в конверт, прижав его к груди. — Зачем ты мне это показываешь? — её голос звучал потерянно. — Это же его… это личное. Он убьет тебя, если узнает. Или себя. — Он и так убивает себя каждый день! — вырвалось у Элизабет. Её собственные глаза наполнились слезами. — Ты видела! Он один. Он в аду. И он даже кричать об этом не может. Только на клочке бумаги, который потом выкидывает. Я не могла просто… пройти мимо. Я не могла оставить это валяться на полу, чтобы нашёл отец. — А зачем мне? — настаивала Кира, но уже без злости, с мольбой. — Что я могу сделать? Я сама его боюсь! — Но ты же видишь! — Элизабет схватила её за руки, конверт оказался зажат между их ладонями. — Ты видишь не просто монстра. Ты видишь человека, который боится. Которуму больно. Который… который спрашивает, поймёшь ли ты его. Он никогда ни у кого ничего не спрашивал, Кира. Никогда. Это первый раз. За три года. Первый раз он допустил мысль, что кто-то может его понять. Кира молчала, глядя на слёзы, катящиеся по щекам подруги. Её собственное сердце бешено колотилось. Слова на бумаге жгли её изнутри. Это был прямой, ничем не защищённый доступ в самый центр его боли. И этот доступ был ей предложен. Случайно, не им, но предложен. — Что мне делать с этим? — тихо спросила она. — Я не знаю, — честно призналась Элизабет, вытирая щёку. — Может, ничего. Может, просто… знать. Может, в следующий раз, когда увидишь его, не отводить взгляд так быстро. Это уже что-то. Звонок на урок прозвенел, оглушительно громкий в тишине их уединённого уголка. Они вздрогнули. — Спрячь, — быстро сказала Элизабет, кивая на конверт. — И никому. Ни слова. — Ты думаешь, я кому-то расскажу? — в голосе Киры прозвучала лёгкая обида. — Нет. Просто… это наша тайна теперь. Его и наша. Кира кивнула и сунула конверт во внутренний карман своей куртки. Он лежал там, как раскалённый уголёк, прижимаясь к рёбрам. Весь оставшийся день на уроках она почти ничего не слышала. Перед её глазами стояли угловатые буквы, обрывки фраз о памяти, мести и усталости. И этот вопрос. Этот чудовищно уязвимый, детский вопрос: «Ты бы меня поняла?» Она ловила себя на том, что пытается представить, как он это писал. Сидя в своей тёмной комнате, после той страшной ночи? Курил ли он? Дрожала ли у него рука? И почему он вырвал и выбросил эти страницы? Потому что испугался собственных слов? Потому что стыдился своей слабости? И самый главный вопрос, который теперь гвоздём сидел в её голове: а как бы она ответила? Если бы он спросил её в лицо, глядя своими пустыми голубыми глазами. До вчерашнего дня она бы, наверное, растерялась и промолчала. Но сейчас… сейчас у неё в кармане лежали доказательства. Доказательства того, что подо льдом есть огонь. Огонь страха, боли, одиночества. И этот огонь искал не того, кто его потушит, а того, кто просто увидит его свет и не отвернётся. Когда прозвенел последний звонок, она встретилась взглядом с Элизабет через толпу учеников. Та вопросительно приподняла бровь. Кира дала ей едва заметный, почти неуверенный кивок. «Да, — как будто говорил этот кивок. — Я всё ещё здесь. Я не убежала».

***

Кира пошла домой, чувствуя, как конверт в кармане отдаётся каждый раз толчком о её тело. Она не была готова к этому. Она была просто шестнадцатилетней девочкой, которая боялась теней в доме своего друга и тайно вздыхала по обычным парням из своего класса. А теперь она оказалась хранителем исповеди двадцатилетнего парня, который разговаривал с призраками в аниматрониках и спрашивал её, поймёт ли она его. Дома, запершись в своей комнате, она снова достала листок. Аккуратно разгладила его на столе, прижала ладонями. Прочла ещё раз. И ещё. Каждое слово теперь прожигало её насквозь, находя отклик в её собственных страхах и одиночестве. Она не понимала всего. Не понимала механику «их» мести. Но она понимала усталость. Понимала чувство, что тебя преследует твоё же прошлое. Понимала желание, чтобы тебя кто-то увидел не таким, каким тебя все считают. И сидя там, в безопасности своей комнаты, с ясным осенним светом за окном, она мысленно, очень тихо, ответила на его вопрос. Ответила тому призраку за письменным столом в тёмной комнате на холме. «Да, Майкл. Я бы попыталась. Может быть, я бы и не поняла всего. Но я бы увидела, что ты страдаешь. И этого… этого уже было бы много». Она аккуратно сложила листок, нашла на книжной полке свою самую толстую, никогда не читаемую книгу и спрятала конверт между страницами, в самой середине. Там он был в безопасности. Как и тайна, которую она теперь носила в себе. А в доме Афтонов, Майкл проснулся уже днём. Он вышел из комнаты, бледный, с трясущимися руками от переизбытка кофеина и недосыпа. Он поднялся с кровати, тело ныло. Парень вышел в коридор, направляясь в ванную. И тут его взгляд, привыкший замечать малейшие несоответствия в привычной картине (этот навык спасал ему жизнь по ночам), упал на пол у его двери. На то место, где утром, в момент «открытых глаз»1, он заметил и бессознательно запомнил белый уголок бумаги. Его не было. Майкл замер. Он моргнул, протёр глаза. Нет, не показалось. Его кто-то подобрал. Ледяная волна прошла по его спине, сменившись мгновенным приступом жара. Элизабет. Кто ещё мог быть в доме? Уильям не подбирал бы мусор с пола. Уборщица приходила в четверг, сейчас вторник. Только она. Он резко развернулся и прошёл к её комнате. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её, не стучась. Комната была пуста. Школа. Она ещё не вернулась. Майкл стоял посреди её комнаты, его дыхание стало частым, поверхностным. Его взгляд метнулся по столу, по полкам, по кровати. Никаких случайно обронённых клочков бумаги. Она взяла его. И унесла с собой. Зачем? Мысли неслись со скоростью света. Могла выбросить по дороге? Нет, Элизабет не такая. Она любопытная. Она обязательно прочитала. Она прочитала его стыд, его страх, его вопль о помощи. Унижение, жгучее и всепоглощающее, охватило его. Это было хуже, чем если бы его раздели догола на площади. Его внутренности, его самая гниющая, самая больная часть были выставлены на обозрение его сестре. А что, если она покажет ещё кому-то? Отцу? Последняя мысль заставила его кровь похолодеть. Если Уильям узнает о его «слабости», о том, что он не просто фиксирует сбои, а ведёт истеричный дневник о усталости… последствия были непредсказуемы. Отец мог счесть его непригодным. Выкинуть из дома. Или, что хуже, начать «лечить» его теми же методами, что и раньше, когда Эван был еще жив. Мысль о том, что б опять быть переодически избиваемым до бессознательного состояния отцом была ужасающей. Он вернулся в свою комнату, сел на кровать и закурил, стараясь унять дрожь в руках. Он должен был ждать. Ждать её возвращения. И выяснить всё. Ожидание было пыткой. Каждая минута растягивалась в час. Он прислушивался к каждому звуку снаружи: к пролетающим машинам, к лаю соседской собаки. Наконец, в привычное время, он услышал скрип калитки, а затем — лёгкие, быстрые шаги по дорожке. Ключ в замке. Дверь. Он не двинулся с места. Сидел на кровати, курил и смотрел в пустоту. Он слышал, как она снимает куртку, как идёт на кухню, наливает себе воды. Потом её шаги на лестнице. Они замедлились, когда она проходила мимо его комнаты. Она замерла у его двери на секунду. Он чувствовал её присутствие за деревом. Потом шаги продолжились — в её комнату. Майкл подождал пять минут. Потом медленно встал, потушил сигарету о переполненную пепельницу на столе и вышел в коридор. Дверь в её комнату была закрыта. Он не стал стучать. Он просто нажал на ручку и вошёл. Элизабет сидела за столом, раскладывая учебники. Она обернулась на звук, и на её лице мгновенно отразилась вина, смешанная с испугом. Она знала. Она сразу поняла, зачем он здесь. — Где? — спросил он. Голос был тихим, плоским, но в нём вибрировала стальная струна ярости. — Что? — попыталась сыграть в непонимание Элизабет, но её глаза выдали её с головой. — Не ври мне, Лиз. Где бумажка, что была у моей двери? Она опустила взгляд, её пальцы сжали край учебника. — Я… я её подобрала. Она валялась. Я думала, это мусор… — ГДЕ ОНА? — его голос громыхнул, сорвавшись с цепи. Он сделал шаг вперёд. Элизабет вздрогнула и отпрянула. — У меня! — выпалила она. — Я… я её взяла. — Зачем? — это уже был не крик, а шипение, полное такой концентрации гнева, что Элизабет побледнела ещё сильнее. — Зачем ты взяла МОЮ бумажку? Что ты с ней сделала? Она молчала, её губы дрожали. Майкл увидел это колебание, эту попытку соврать или уклониться, и это добило его. — Ты прочитала. Да? Ты прочитала, что там было. — Майки, я… — ОТВЕЧАЙ! — Да! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из её глаз. — Да, я прочитала! Я не могла не прочитать! Это же…! Ты же там… — Это было НЕ ТВОЁ! — перебил он её, и его собственный голос задрожал от невероятного, дикого унижения. — Это были мои… мои мысли! Моё! Ты что, не понимаешь, что такое личное пространство? Ты же сама Уильяму постоянно затираешь про него! — Я хотела помочь! — зарыдала Элизабет, вставая. — Ты же страдаешь! Ты там пишешь, что они.. они хотят тебя убить! Я испугалась за тебя! — Мне не нужна твоя помощь! — прошипел Майкл. — Мне не нужно, чтобы ты копалаcь в моей жизни! Отдай бумажку. Сейчас же. Элизабет замерла. Это был самый страшный момент. Признаться сейчас… это всё взорвёт. — Я… я не могу. — Что? — он не понял. — Я не могу её отдать. Её… её нет. Майкл застыл. Воздух в комнате стал густым, как сироп. — Объяснись. Быстро. — Я… я показала её Кире и сказала ей забрать, — прошептала Элизабет, и её голос был почти неслышен. Наступила тишина. Такая, что в ушах зазвенело. Майкл смотрел на неё, и в его глазах что-то ломалось, гасло, превращаясь в пепел, а из пепла поднималось нечто чудовищное — чистая, бескомпромиссная ярость, смешанная с паническим ужасом. — Ты… что? — он произнёс это так тихо, что она едва расслышала. — Я показала Кире! — выкрикнула она снова, уже истерично. — Потому что она должна была знать! Потому что она… Она не успела закончить. Майкл издал звук, который не был ни криком, ни стоном — нечто среднее между криком раненого солдата в бою и воем. Он резко развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Не в ту, что рядом с Элизабет, а в противоположную, голую, закрашенную в бежевый цвет, даже в состоянии отчаяния, злости, он все еще мог себя контролировать. Эван научил. Удар был оглушительно громким в тишине комнаты. Раздался глухой, влажный хруст, больше похожий на звук ломающейся ветки, чем на удар. Стена прогнулась, оставив вмятину, обнажив белую крошку гипса внутри. Но Майкл почти не почувствовал боли в кулаке. Только дикое, ослепляющее бешенство. Он отдернул руку. Костяшки пальцев были содраны в кровь, из рваных ран сочилась алая, яркая кровь, которая тут же начала капать на пол, на бежевый ковёр, оставляя тёмные, быстро растущие пятна. Элизабет вскрикнула, зажав рот ладонями. Её глаза были огромными от ужаса. Она никогда не видела его таким. Никогда. Майкл стоял, тяжело дыша, глядя на свою окровавленную руку, потом на неё. Его лицо было искажено гримасой такой боли и гнева, что оно почти не было человеческим. — Идиотка, — выдохнул он хрипло, и в этом слове была вся горечь мира. — Тупая, наивная, ебаная идиотка не соображающая что она творит. — Майки, прости! — она бросилась к нему, протягивая руки, пытаясь коснуться его раны. — Я не хотела! Я думала… — НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ! — он отшатнулся от её прикосновения, как от огня. — Не подходи. И не трогай меня. Никогда. Слёзы лились по её лицу ручьями. — Но твоя рука… нужно перевязать… — Заткнись! — его крик снова заставил её вздрогнуть. — Ты думаешь, меня волнует рука? Ты только что… ты только что отдала мою… мою… — он не нашёл слов, чтобы описать тот акт предательства. — Ты отдала её Кире. Девочке, которая твоя подруга, которая мой… Он не мог договорить. Мысль о том, что Кира теперь читала эти строки, видела его беспомощным, испуганным, умоляющим о понимании… это было невыносимо. Всё, что он пытался построить — эту хрупкую, ледяную стену отчуждения, которая хоть как-то защищала его, — было разрушено одним махом. Его сестра, его же кровь, вскрыла его и выставила его внутренности на обозрение единственному человеку, мнение которого для него… что? Имело значение. — Она ничего никому не расскажет! — лепетала Элизабет, пытаясь хоть как-то исправить непоправимое. — Она была шокирована, она переживала за тебя! Она… — МНЕ НЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ОНА ЗА МЕНЯ ПЕРЕЖИВАЛА! — заорал он, и в его крике слышалось отчаяние. — Мне нужно, чтобы она меня БОЯЛАСЬ! Чтобы она держалась от меня подальше! Чтобы она видела во мне того, кто я есть. Поняла?! Я — говно! И моя жизнь — говно! И ты… ты только что взяла и… и бросила в это говно того единственного человека, который… — он снова запнулся, не в силах выговорить «кто мог бы увидеть что-то ещё». — Ты испортила всё. Ещё больше, чем оно уже испорчено было. Он повернулся, чтобы уйти. Кровь с его кулака продолжала капать на пол, оставляя за собой чёткий, прерывистый след. — Майкл, подожди! — она попыталась схватить его за рукав, но он рванул руку так резко, что она чуть не упала. — Я сказал: не подходи. И не порти мне жизнь ещё больше. Запомни это. Больше никогда. Ничего моего не трогай. Никогда. Ты больше не моя сестра. Он вышел из её комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в её рамках задребезжало. Он прошёл в свою комнату, заперся на ключ. Потом опустился на пол у кровати, прислонившись спиной к матрасу. Он смотрел на свою окровавленную, пульсирующую руку. Боль, наконец, догнала его — острая, жгучая. Но она была ничто по сравнению с болью в груди. С чувством полного, абсолютного предательства и… обнажённости. Элизабет видела его слабость. И теперь Кира видела её. Две пары глаз - зеленые и голубые, теперь знали его тайный стыд. И он не мог этого вынести. Он хотел исчезнуть. Раствориться. Чтобы его никогда не было. А в комнате Элизабет она сидела на полу, обхватив голову руками, и рыдала беззвучно, сотрясаясь от спазмов. Его слова резали её, как ножи: «Ты больше не моя сестра. Ты — чужая». Она хотела помочь. Она хотела, чтобы он был счастлив, или хотя бы не так несчастен. А сделала только хуже. Намного хуже. Она потеряла брата. Возможно, навсегда. И всё из-за одного смятого листка бумаги и своего дурацкого, наивного желания всё исправить. Она подняла взгляд на дверь, на ту самую вмятину на стене, в белой крошке которой уже виднелись бурые пятна крови. Это был шрам. Шрам на стене дома, но огромная кровавая рана на их отношениях. И она понимала, что залечить его будет невозможно. Потому что для этого Майклу пришлось бы простить. А он не умел прощать. Особенно предательство. Особенно от тех, кого он, возможно, в глубине души, всё ещё считал семьёй.