Страшнейшая ночь. Ужас двоих.

Комната Элизабет погрузилась в полумрак. Она не включала свет. Сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и смотрела в темноту, где призрачным пятном белела вмятина на стене. Тишина в доме была теперь иного качества — напряжённой, звенящей, напитанной яростью и болью, которые исходили из-за стены, из комнаты Майкла. Она слышала, как он ходит там, как что-то роняет, как сквозь зубы матерится. Каждый звук был ударом по её и без того разбитому сердцу. Её собственные слёзы давно высохли, оставив после себя стянутую, солёную кожу на щеках и пустоту внутри. Слова Майкла эхом отдавались в голове: «Ты больше не моя сестра.» — это не та фраза, которую должна была слушать 15ти летняя девочка от своего брата. Это было хуже любого крика, любого удара. Это был приговор. Отчуждение абсолютное, окончательное. Она не могла оставаться одна с этим. Ей нужно было с кем-то говорить. С кем-то, кто поймёт хотя бы часть происходящего. И был только один такой человек. Дрожащими пальцами она набрала номер Киры на маленьком розовом телефончике — подарке Уильяма на день рождения. Трубку взяли почти сразу после первого гудка. — Алло? Лиз? — голос Киры звучал спокойно, может, даже с лёгкой улыбкой. Она явно не ожидала беды. Элизабет не смогла вымолвить ни слова. Её горло сжалось новым спазмом от счастливого голоса подруги, и она просто всхлипнула в трубку — жалкий, сдавленный звук. — Лиз? — голос Киры мгновенно стал тревожным. — Что случилось? Ты плачешь? — Он… он узнал, — прохрипела Элизабет, едва выталкивая слова. — Майкл. Он… он нашёл. Вернее, не нашёл. Заметил, что бумаги нет. На том конце провода воцарилась тишина. Потом Кира тихо спросила: — И что? — Он пришёл ко мне. Спрашивал… я пыталась соврать, но… он всё понял. Он истерил, Кира. Такой злости я никогда не видела. Он… он кричал. Говорил, что я идиотка. Что я влезла не в своё дело. Кира молчала, слушая её прерывистый, захлёбывающийся рассказ. — А потом… потом я сказала… что показала тебе, — выдохнула Элизабет, и слёзы снова хлынули из её глаз, она стала вытирать текущие сопли из носа рукавом. — О, Боже, — простонала Кира. — И что он? — Он… — голос Элизабет сорвался. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собраться. — Он сделал себе больно. Он ударил стену. Кулаком. Со всей силы. Я слышала… слышала, как хрустнуло... Наверное кость… О Господи. И… и кровь. Всё в крови. А потом он посмотрел на меня и сказал… — она задохнулась от очередного спазма. — Что он сказал, Лиз? — голос Киры был тихим, но твёрдым, как будто она готовилась к худшему. — Сказал… что его жизнь говно и он говно — Элизабет выпалила это одним духом. — И ещё… что я больше не его сестра. Что я чужая девочка. Которая влезла не в своё дело. — Лиз взвыла от отчаяния, она тряслась не переставая. На том конце провода снова наступила тишина, но на этот раз она была другой — тяжёлой, осмысляющей. Элизабет слышала тихое, прерывистое дыхание Киры. — Чёрт, — наконец выдохнула Кира. — Лиз… Лиз, успокойся, все будет хорошо, мы все решим, мы… — НЕ МЫ! Это всё моя вина! — завопила Элизабет, уже не сдерживаясь. Её истерика, сдерживаемая последние часы, вырвалась наружу. — Я дура! Я наивная, тупая дура! Я думала, что помогаю! Я думала, если ты увидишь, каково ему на самом деле… ты… ты поймёшь его лучше! А я только всё испортила! Теперь он меня ненавидит! И… и тебя, наверное, тоже! И всё из-за меня! — Элизабет, слушай меня, — перебила её Кира, и в её голосе прозвучала несвойственная ей командная нота. — Успокойся. Дыши. Глубоко. Элизабет попыталась, её дыхание было рваным, со всхлипами. — Я не могу… он никогда… он никогда не простит… — Слушай, — повторила Кира. — Да, ты совершила ошибку. Огромную. Ты нарушила его границы самым ужасным для него образом. Ты выставила его напоказ перед мной. Это ужасно. Но… но то, что он сделал, сказал эти слова — это не потому что он тебя ненавидит. Это потому что ему БОЛЬНО. Больно настолько, что он не знает, куда деть эту боль. И ты стала мишенью. И я стала мишенью, даже не присутствуя там. — Но он прав! — всхлипнула Элизабет. — Я чужая теперь! — Нет, — резко сказала Кира. — Ты его сестра. Кровь. Ты совершила ошибку, страшную ошибку, но ты сделала это из… из любви, что ли. Или из отчаяния. Но не из зла. Он этого сейчас не видит. Он видит только предательство. — Что мне делать? — простонала Элизабет, в её голосе звучала полная беспомощность. — Отдать ему бумагу, — сказала Кира после паузы. — Как? Он не захочет меня видеть! Он сказал не подходить! — Не ты, — тихо произнесла Кира. — Я. Элизабет замерла. — Что? — Я принесу её ему. Завтра утром. Ты сказала, он возвращается с работы под утро? — Да… обычно между шестью и семью… но… — Я приду. Я отдам ему этот листок. Лично в руки. И скажу… я не знаю, что скажу. Но я отдам. Это его. Он имеет право его уничтожить сам, если захочет. Мысль о том, что Кира добровольно пойдёт на встречу с разъярённым Майклом, наполнила Элизабет новым страхом. — Нет! Ты не должна! Он может… он может накричать на тебя! Или… стенки под рукой не будет! Он сейчас не в себе! — А кто в себе? — с горькой усмешкой спросила Кира. — Лиз, это моя вина тоже. Я приняла эту бумагу. Я прочитала. Я стала соучастницей. Я должна вернуть её. Это единственный способ… я не знаю, загладить вину. Но хотя бы попытаться всё вернуть на круги своя. Пусть он сожжёт её, порвёт, съест — что угодно. Но это будет его решение. Не наше. — Но он же тебя… он тебя не захочет видеть. После того, что он узнал… — Тем более, — сказала Кира, и в её голосе появилась какая-то странная решимость. — Если он считает, что я теперь что-то знаю о нём… пусть знает, что я это знаю, но уважаю его право на эту тайну. Элизабет молчала, обдумывая. Идея казалась одновременно безумной и… единственно правильной. — Ты уверена? — прошептала она. — Он может быть… грубым. Жестоким. — Я его не боюсь, Лиз, — призналась Кира — я боюсь за него. Её голос дрогнул. — После того, что я прочитала… я боюсь ещё больше. И… и мне кажется, он заслуживает того, чтобы его тайну ему вернули. Даже если он плюнет мне в лицо за это. Элизабет снова расплакалась, но на этот раз слёзы были другими — от благодарности, от стыда, от осознания, что её подруга в сто раз смелее и мудрее её. — Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо, Кирюш. Я… я не заслуживаю такой подруги. — Заткнись, — сказала Кира, но мягко. — Ты заслуживаешь. Ты просто совершила ошибку. Мы все их совершаем. Просто твоя ошибка оказалась… с далеко идущими последствиями. Ладно. Завтра утром. Ты мне скажешь, когда он вернётся? Ты сможешь? — Да… я не буду спать всё равно. Я услышу машину. — Хорошо. Я приду. Только… Лиз. — Да? — После этого… после этого, возможно, всё изменится. Не знаю, как. Но будь готова. Они помолчали. Гул проводов был единственным звуком. — Кирюша, — тихо сказала Элизабет. — Что ты думаешь… после того, что прочитала? Кира вздохнула на том конце провода. — Думаю, что твой брат живёт в аду, о котором мы с тобой можем только догадываться. — Ты смелая, — прошептала Элизабет. — Нет, — возразила Кира. — Я просто… я больше не могу делать вид, что ничего не происходит. И не могу позволить, чтобы он думал, что я храню его боль как какую-то сплетню. Он и так считает свою жизнь говном. Я не хочу быть ещё одним куском этого дерьма. Они поговорили ещё несколько минут, уточнив детали. Кира пообещала быть на связи. Когда они повесили трубку, в комнате Элизабет снова воцарилась тишина, но теперь она была не такой удушающей. Было чувство, что хоть что-то можно поправить. Хоть один шаг можно сделать назад от пропасти.

***

Ночь после разговора с Элизабет Кира провела в состоянии, близком к обмороку. Конверт с роковым листком лежал у неё на прикроватной тумбочке, будто излучая тревожную вибрацию. Мысли путались: образ разгневанного Майкла, слова Элизабет о крови, её собственная дрожь при мысли о том, чтобы встретиться с ним утром. Но больше всего её мучило чувство вины и острое, щемящее понимание. Она держала в руках осколок чужой души, и каждое промедление с его возвращением казалось предательством. Идея пришла внезапно, как озарение, когда часы пробили два ночи. Зачем ждать утра? Он сейчас там. На работе. В той самой пиццерие, о которой он писал такие ужасные и пугающие вещи. Если она принесёт бумагу туда, это будет… это будет искреннее. Не отсроченное действие, а прямое. Она вернёт его тайну в самое сердце его ночного кошмара. Может, тогда он поймёт, что она не хочет владеть его тайной. Что она не хочет быть ещё одним источником его боли. Она хочет быть источником чего то хорошего, а для этого она должна быть там. С ним. Мысль была безумной. Она это понимала. Проникнуть ночью в «Freddy Fazbear's Pizza»? Это было самоубийственно с точки зрения здравого смысла и, наверное, противозаконно. Но её подгоняла странная смесь отчаяния, ответственности и того самого любопытства, которое когда-то заставило её остаться и смотреть на трагедию Эвана. Ей нужно было это сделать. Не ради Элизабет. Не даже ради Майкла. А ради самой себя. Чтобы перестать быть пассивным свидетелем в его истории. Она тихо встала, надела тёмные джинсы, тёмный свитер и кроссовки — ничего яркого, что могло бы выделиться в темноте. Конверт положила во внутренний карман куртки, застегнув его на молнию. Нацарапала родителям записку «Не могла спать, пошла прогуляться, скоро вернусь» — слабая отговорка, но лучше, чем ничего. На случай если она не вернется к утру. У нее проскакивали мысли, что возможно она не вернется вовсе. Ночь была холодной и звёздной. Город спал. Она шла быстрым шагом, почти бежала, её сердце колотилось от страха и адреналина. Пустырь, на котором стояла пиццерия, казался ещё более заброшенным и зловещим ночью. Яркие неоновые вывески «FREDDY FAZBEAR'S PIZZA» мигали, отбрасывая на парковку судорожные, цветные тени. Главный вход, конечно, был заперт наглухо — ночь как ни как. Но она помнила, как однажды Элизабет в шутку говорила, что Майкл жаловался на сквозняк из разбитой форточки в подсобке у задней стены — её никак не могли починить, потому что заказали неправильное стекло. Она обошла здание. Задний фасад тонул в глубокой тени. И там, почти у земли, она увидела её — маленькую, квадратную форточку, ведущую, судя по всему, в подвал или подсобку. Одно стекло действительно было разбито, заклеено изнутри каким-то тёмным скотчем, который отстал по краям. Кира огляделась. Никого. Она присела на корточки. Отверстие было маленьким, но для её фигуры — проходимым. Она осторожно отодрала остатки скотча, просунула руку внутрь, нащупала защёлку. Старая, ржавая. Она нажала изо всех сил — щелчок. Форточка откинулась внутрь с тихим скрипом. Внутри пахло плесенью, пылью и тем самым знакомым по дому Афтонов металлическим запахом, только здесь он был в сто раз сильнее. Темнота была абсолютной. Кира достала из кармана маленький ручной фонарик и посветила внутрь. Это была подсобка. Стеллажи с банками соусов, коробки, старые моющие средства. Пол под ней был цементный. Она глубоко вдохнула и протиснулась внутрь. Пластмассовая рама форточки больно зацепила её за бок, но она проскользнула, упав в темноту на мягкий слой пыли. Она лежала несколько секунд, прислушиваясь. Тишина. Гулкая, звенящая. И под ней — другой звук. Негромкий, но постоянный. Гудение. Как будто работало огромное, спящее оборудование. Она встала, отряхнулась. Луч фонарика выхватывал из темноты жутковатые детали: пустые картонные коробки с улыбающимися мордами аниматроников, пятно чего-то тёмного и засохшего на полу, огромные, похожие на бочки, мусорные баки. Дверь из подсобки была приоткрыта. Она подошла к ней и заглянула в коридор. Длинный, тёмный, освещённый только аварийными огнями. Её план был прост и безрассуден: найти офис охраны. Она знала, что он где-то в глубине здания. Элизабет как-то описывала его схему, подсмотренную у отца, он имел особенность — две параллельно стоящих двери. Она двинулась по коридору, стараясь ступать как можно тише. Её кроссовки почти не шумели. Она вышла в главный зал. И замерла. Зал был огромным, погружённым в полумрак. Ярко-красные, синие и жёлтые пластиковые столы и стулья казались в этом свете призрачными, нереальными. Сцена в дальнем конце тонула во тьме, но на ней угадывались огромные, неподвижные силуэты. Фредди, Бонни, Чика. А где-то в углу, в своей «Пиратской бухте», должен был быть Фокси. Воздух здесь был другим — пахло старой пиццей, синтетическим ковром и… озоном, как после электрического разряда. И тишина была иной. Напряжённой. Ждущей. Кира сделала шаг вперёд, направляя луч фонарика на пол, чтобы не споткнуться. Она искала вывеску, дверь, что-то, что указывало бы на офис. И в этот момент луч скользнул по чему-то… синему. Не просто синему. Ярко-синему. Она медленно подняла фонарик. В десяти футах от неё, между двумя столами, стоял Бонни. Заяц. Его голубая, потрёпанная шкура была видна даже в полумраке. Он стоял совершенно неподвижно, его пустая, улыбающаяся морда была повёрнута прямо на неё. Его чёрные глазницы-бусины казались бездонными. У Киры перехватило дыхание. Она не закричала. Звук застрял у неё в горле. Она замерла, как кролик перед удавом. И удавом на этот раз оказался кролик. Он выключен. Он просто стоит. Он не может двигаться. И тут Бонни пошевелился. Не резко. Его голова повернулась на несколько градусов с тихим, механическим гулом сервопривода. Потом повернулась ещё. Теперь он смотрел на неё не прямо, а будто изучая под углом. Кира отшатнулась, спина её ударилась о край стола. Фонарик выскользнул из её дрожащих пальцев и упал на пол, покатившись, его луч забегал по стенам и потолку, создавая сумасшедший калейдоскоп теней. И в этом мельтешащем свете она увидела, что она не одна. На другом конце зала, у входа на кухню, стояла Чика. Её оранжевый клюв был приоткрыт. А из тени за сценой медленно, беззвучно выдвинулась массивная фигура — Фредди. Его шляпа была слегка сдвинута набок. Он не шёл. Он просто возник, как материализовавшаяся гора. Паника, чистая, неконтролируемая, накрыла её с головой. Она повернулась, чтобы бежать обратно в коридор, и увидела в его дальнем конце мерцающее движение. Рыжее. И крюк, блеснувший в отражённом свете. Фокси. Он не бежал. Он стоял, перекрывая путь к отступлению. Почему он не бежит? Он же должен бегать… Их было четверо. Они стояли по углам воображаемого квадрата, в центре которого была она. Они не двигались. Они просто смотрели. Стеклянными, пустыми глазами, которые сейчас казались полными какого-то немого, хищного интереса. «Они знают мое имя». Слова из записки вспыхнули в её мозгу. Они знали. Они помнили. И они… они узнали её? Слёзы, которые она сдерживала, хлынули из её глаз. Она плакала беззвучно, её тело тряслось от рыданий, которые она пыталась заглушить. Она прижалась спиной к столу, съёжившись, пытаясь стать меньше. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Пожалуйста. И вдруг… они начали двигаться. Не к ней. Они начали менять позиции. Бонни сделал шаг в сторону, освобождая проход к центру зала. Чика отступила в тень кухни. Фредди медленно повернул голову, словно показывая взглядом на что-то позади себя — на тёмный проход, ведущий куда-то вглубь. Только Фокси остался на своём месте, но и он не двигался вперёд. И тут её осенило. Синее платье. В тот день, три года назад, на ней было синее платье. Пышное, нарядное. Она была единственной девочкой в ярком синем среди общей массы детей. И они… они помнили? Эти призраки в машинах помнили девочку в синем, которая кричала, пыталась предупредить? Которая видела всё? Мысль была безумной, но она впилась в неё, как якорь в шторм. Они не причиняли ей вреда. Потому что она была свидетельницей. Частью той ночи. Такой же, как и они. Не жертвой. Не охранником. Свидетелем, который старался помочь, который хотел помочь, а не лишить жизни. Но этот хрупкий баланс мог разрушиться в любую секунду. Она должна была выбраться. Найти Майкла. Она осторожно, не отрывая взгляда от Бонни (он казался самым близким), сделала шаг в сторону, к тому проходу, на который «смотрел» Фредди. Бонни не шелохнулся. Она сделала ещё шаг. И ещё. Она двигалась боком, как краб, её спина была мокрой от холодного пота, слёзы текли по щекам, смешиваясь со страхом. Она почти дошла до прохода, когда на сцене что-то щёлкнуло. Голова Фредди резко дёрнулась, и из его приоткрытой пасти вырвался звук. Не музыка. Не голос. Искажённый, полный статики, прерывистый вздох. А потом, очень тихо, словно из самых глубин механизма, хотя казалось, что звук в самой ее голове: — Де… воч… ка… Кира вскрикнула. Это было слишком. Она бросилась в тёмный проход, не разбирая дороги, натыкаясь на стены, спотыкаясь. Она бежала, охваченная слепым, животным ужасом.

***

В это самое время в своём офисе Майкл, смертельно уставший после относительно спокойного начала смены, пил кофе и смотрел на мониторы. Он переключал камеры, проверяя обычные места: сцена, коридоры, Пиратская бухта. Спокойно. Слишком спокойно. После прошлой ночи это настораживало. Он переключился на камеру в главном зале. И его взгляд, скользнув по пустым столам, вдруг зацепился за что-то. Небольшое движение в нижнем углу экрана. Что-то упало и покатилось. Фонарик. А потом… в зелёном свете ночного видения он увидел её. Киру. Он замер, не веря своим глазам. Что, чёрт возьми, она здесь делает? Как она вообще попала внутрь? Его мозг отказался обрабатывать информацию. Он видел, как она, съёжившись, стоит посреди зала, а вокруг неё, по периметру, стоят фигуры аниматроников. Они не двигались на неё. Они просто стояли. Окружили. И потом он увидел, как она плачет. По её лицу в зелёном свете камеры текли блестящие дорожки слёз. Его сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с бешеной силой. Не из-за нарушения протокола. Не из-за гнева. Из-за ужаса. Чистого, неразбавленного ужаса за неё. «Они узнали», — пронеслось в его голове. — «Они узнали девочку в синем платье». Он наблюдал, как они двигаются, не атакуя, а направляя её. Как Фредди издаёт тот звук. И когда Кира бросилась бежать в тёмный проход, прямо в сторону служебных помещений, где вентиляционные шахты были особенно запутанными, а тупики могли привести прямиком к сцене, с ним что-то случилось. Все правила, все протоколы, вся осторожность испарились. Инстинкт, более древний, чем страх за себя, сработал мгновенно. Он должен был её вытащить. Сейчас же. Если она умрет… нет, она не умрет. Потому что если она умрет, умрет и он — вторая смерть на его плечах бы была слишком тяжелой и загнала бы его прямиком в могилу, два метра под землей. Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал и упал на пол с грохотом. Его руки летали над панелью управления. Он не думал об энергии, о том, что оставляет пост охранника, нарушая всю систему безопасности. Он видел на камере, куда она побежала. Он ударил по кнопке разблокировки двери в этот коридор, а затем по кнопке своей собственной, левой двери офиса. Система запищала тревогой. Счётчик энергии резко рванул вниз с 80% до 60%. Но ему было плевать. Он выскочил из офиса в тёмный, узкий коридор. Воздух здесь был холодным и пахло пылью. Он услышал её шаги — лёгкие, частые, панические — и её прерывистые всхлипы. — КИРА! — закричал он, и его голос, непривычно громкий после ночей молчания, гулко разнёсся по металлическим стенам. Шаги споткнулись, остановились. — Майкл? — донёсся до него тонкий, сдавленный голос, полный слёз и надежды. Он побежал на звук, его фонарик обнажил из темноты стены, трубы. Он свернул за угол и увидел её. Она стояла, прижавшись спиной к стене, её лицо было бледным, залитым слезами, глаза — огромными от ужаса. Увидев его, она сделала шаг навстречу, но её ноги подкосились. Он был рядом за два шага. Не думая, он схватил её за руку, не сильно, только для того что б быть в состоянии тащить Киру за собой — ее ноги не шли, став ватными. Её кожа была ледяной. — Что ты, чёрт возьми, здесь делаешь? — прошипел он, но в его голосе не было злости, только паника и нарастающая истерика. — Бумага… — она судорожно потянулась ко внутреннему карману куртки дрожащими пальцами другой руки. — Я… я хотела отдать… не могла ждать…до утра. — Боже, да вы сговорились обе! — вырвалось у него, но он уже тянул её за собой обратно, к офису. — Бежим! Быстро! Они рванули по коридору. Сзади, из главного зала, донёсся тяжёлый, мерный стук. ТУК… ТУК… ТУК… Фокси. Он двинулся с места. И теперь он бежал. Майкл слышал скрежет и гул сервоприводов с других сторон. Его побег и крик подняли тревогу. Спокойствие ночи было разрушено. Они влетели в офис. Майкл рванул дверь на себя и ударил по кнопке, чтобы закрыть её. Дверь с шипением начала двигаться. И в этот самый момент в конце коридора показалась рыжая фигура с крюком. Фокси, двигаясь с неестественной для своей хромой походки скоростью, уже был в десяти футах. — Быстрее! — закричала Кира, вцепившись в рукав Майкла, стараясь вжаться в него, слиться в одно и скрыться от этого кошмара. Дверь, казалось, двигалась вечность. Фокси был уже в пяти футах. Его единственный глаз горел в темноте зелёным огнём. Он протянул крюк. С глухим стуком дверь захлопнулась, как раз в тот момент, когда крюк ударил по её внешней стороне. Металл прогнулся, но выдержал. Снаружи раздался яростный, механический рёв, больше похожий на помехи в радиоэфире, чем на звук живого существа. Майкл прислонился к двери, тяжело дыша. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Кира стояла рядом, тоже опираясь о стену, её тело ещё тряслось от рыданий и адреналина. Он обернулся к ней. В тусклом свете офисных ламп её лицо было искажено страхом. И в этом страхе не было ничего, что напоминало бы о его гневе или её вине. Была только благодарность за спасение и остатки невыносимого ужаса. — Ты… — он не мог подобрать слов. — Ты сумасшедшая. Полностью. Вы обе. Боже… — дыхание перехватывало, он не мог отдышаться. — У меня… — она снова попыталась достать конверт. — Я принесла… твоё… — Да забудь о чёртовой бумаге! — рявкнул он, но тут же смягчился, увидев, как она вздрагивает и опять вжимается в стену. Майкл провёл рукой по лицу, ему показалось что для нее долг вернуть ему бумажку, стал важнее чем та бумажка для него самого. — Ладно. Ладно. Дай. Она протянула ему конверт. Он взял его, не глядя, и сунул в карман. Его пальцы коснулись её дрожащих пальцев. Они были ледяными. Снаружи продолжался рёв Фокси, к нему присоединились удары во вторую дверь — видимо, Бонни или Фредди. Весь офис содрогался от этих атак. Счётчик энергии показывал 55% и продолжал падать — двери потребляли много энергии, чтобы удерживаться закрытыми под таким напором. — Придётся пережидать до утра, — хрипло сказал Майкл, глядя на мониторы, где мелькали тени аниматроников у дверей, подходя к столу. — Они сейчас в ярости. Не отойдут. Кира кивнула, не в силах говорить. Она сползла по стене на пол, обхватив колени руками, и уткнулась лицом в колени. Её плечи продолжали вздрагивать. Майкл посмотрел на неё, на эту маленькую, сжавшуюся фигурку на полу его ада и ада его отца. И всё — его злость на неё за прочтение дневника, его ярость на Элизабет, его собственный стыд — всё это вдруг показалось мелочным, ничтожным на фоне того, что только что произошло. Она чуть не погибла. Из-за его записок. Из-за его дерьмовой жизни. Он медленно опустился на корточки рядом с ней, не касаясь её, лишь накрывая своей курткой, которую взял со спинки стула. — Они… они тебя не тронули, — сказал он тихо, скорее утверждая, чем спрашивая. — Н-нет, — прошептала она, не поднимая головы. — Они… окружили. Смотрели. Потом… как будто показывали дорогу Майкл закрыл глаза. Его догадка подтвердилась. Они узнали её. Свидетеля. И это спасло ей жизнь. На этот раз. — Больше никогда. Никогда не делай так, — сказал он, и в его голосе звучала не угроза, а просьба, полная такой усталой, безнадёжной тревоги, что Кира наконец подняла на него глаза. — Я… я хотела вернуть, — её губы дрожали. — Чтобы ты знал… что я не храню. Что это твоё. — Я знаю, — пробормотал он, отводя взгляд. Потом встал и подошёл к столу, достал пачку сигарет. Руки его всё ещё слегка дрожали. — Теперь ты знаешь, почему мне не нужны были твои переживания. Видишь, что здесь происходит? — Вижу, — тихо сказала Кира. Она посмотрела на вмятину на внутренней стороне двери от удара крюка Фокси. — И я… я читала твой дневник. Я знаю, что ты боишься. Майкл замер с сигаретой у губ. Он не обернулся. — И что? — спросил он глухо. — И ничего. Я просто… я больше не боюсь тебя. Я боюсь за тебя. И это… это намного хуже. Он не ответил. Закурил. Дым заклубился под потолком, смешиваясь с запахом страха, пота и старой электроники. Снаружи удары на время прекратились, но они оба знали — они там. Ждут. Майкл посмотрел на счётчик энергии. 50%. До рассвета — три часа. И не при таких условиях выживали. Саму Киру он укутал в свои вещи и посадил на свой стул, работая стоя, наклоняясь над мониторами. Они былт в тишине, нарушаемой только гулом трансформатора и их собственным дыханием. Два человека, запертые в крошечной комнате, в самом сердце кошмара, связанные теперь не только страшным прошлым, но и этой безумной, страшной ночью, которую они должны были пережить вместе. И пережили.