Прости, что не спас

Классный суд подходил к концу так, как заканчиваются здесь все разговоры: не точкой — петлёй. Улики уже лежали перед всеми, как разложенные на белой ткани инструменты: лог Киибо с дырой после 03:10, царапина на замке, исчезнувшие тапочки, “когти” из реквизита, серебристая пудра на полу и в “чистой зоне”, кровь под ногтями — не вся свежая. И дневник. Самое страшное в дневнике было даже не “она голодная”. Самое страшное было то, что записи начинались задолго до этой ночи. Как хроническая болезнь дома, которую все не замечали, потому что она просто… *часть мебели*. Шуичи стоял на своём месте и чувствовал, как слова в зале превращаются в шум — как будто их говорят через воду. Он видел только Химико. Она сидела, втянув голову в плечи, будто пыталась стать меньше. Будто могла спрятаться от голосования, если перестанет занимать пространство. Монокума подпрыгивал от счастья. — Пупупу~! Ну что, детки! Вы уже почти дожевали! Осталось только проглотить! Тенко кричала, что это не она, что это подстава, что “кто-то мерзкий специально”. Кайто орал, что Шуичи обязан “бороться до конца”. Кокичи улыбался — но улыбка была натянутой, как тонкая плёнка на лезвии: ему нравилось шоу, но даже ему было… неуютно. Киригири, сухо, как протокол, подытожила: — Есть признаки подготовки. Есть признаки того, что тело действовало, пока сознание отсутствовало. Но факт остаётся фактом: физически это сделала она. Шуичи хотел сказать: “нет”. Хотел сломать суд силой голоса. Но как ломают отпечаток зубов? Как спорят с тем, что нельзя “подбросить” в момент паники? Он посмотрел на Химико. Она подняла на него глаза — и на секунду, на микромомент, в её взгляде мелькнуло что-то детское и обречённое, как у человека, который уже понял исход, но всё равно надеется на чудо. Шуичи выдавил: — Химико… ты помнишь хоть что-нибудь… после трёх? Её губы дрогнули. — Я… — голос сорвался, и она вдохнула, будто у неё не хватало воздуха на слова. — Я помню только, что… было тепло. А потом… темно. И… железо во рту. Шуичи вспомнил этот запах. Тонкий, монетный, неприятно знакомый. И то, как сон накрыл его внезапно, как крышка. Монокума хлопнул лапами: — О-о-о! “Темно”! “Железо”! Романтика! Пупупу! Ну что, голосуем! Кнопки загорелись. Шуичи не видел, как опускает руку. Он только чувствовал, как пальцы дрожат, будто держат не кнопку, а горло собственной надежды. Писк. Результат высветился на экранах. **Единогласно. Виновна.** В зале стало тихо так резко, будто кто-то выключил звук. Химико не закричала. Не упала. Не пыталась оправдываться. Она просто медленно встала. И это было страшнее всего. Подиум под ней задрожал. Из пола поднялись цепи — холодные, блестящие, слишком реальные в этом театре, где обычно всё выглядит игрушкой. Они обвились вокруг её запястий и талии. Шуичи сделал шаг вперёд — только один — и цепи у его ног щёлкнули, предупреждая: ещё шаг, и он сам станет частью механизма. — Химико… — выдохнул он, и в этом слове было всё, что он не успел сказать за эти “пять минут”, что стали сутками. Она подняла голову. И Шуичи почувствовал, как внутри что-то леденеет. Глаза. Это были не её глаза. Зрачки стянулись в узкие, вертикальные щели. Улыбка растянулась слишком широко — как будто лицо забыло, где заканчивается кожа. — Наконец-то, — произнесла она голосом, который не был голосом Химико. Низким, хриплым, будто выскобленным из горла. — Свобода. Шуичи дёрнулся, цепи на его подиуме звякнули, удержали. — Химико! “Другая” медленно повернула к нему голову. Не как человек — как хищник, который услышал знакомый шаг. — Она тебя любила, — сказала она спокойно, даже ласково. — Так сильно, что держала меня внутри. Теплом. Твоими руками. Твоим “не уходи”. Шуичи перестал дышать. — А потом ты уснул, — продолжила “другая”, улыбаясь шире. — И я вышла. Так просто. В зале кто-то всхлипнул. Тенко издала звук, похожий на рыдание и рычание одновременно. Даже Кокичи замер. Шуичи прошептал: — Почему… Рёма? “Другая” на секунду закрыла глаза — как будто смакует воспоминание не картинкой, а ощущением. — Маленький. Одинокий. Тихий. И хруст… — она втянула воздух, — такой чистый. Он почти не сопротивлялся. Он уже давно… хотел исчезнуть. Шуичи ощутил, как тошнота поднимается к горлу, но он не мог отвести взгляд. И вдруг — **щёлк**. Как выключатель. Улыбка пропала. Плечи дрогнули. Зрачки расправились обратно. Глаза стали обычными: огромными, золотистыми, мокрыми. Химико вернулась. Она моргнула — будто очнулась среди чужого кошмара — и сразу увидела цепи на своих руках. Её лицо исказилось. — Нь… — выдохнула она, и голос был *её*, тонкий, надломленный. — Нет… Она посмотрела на Шуичи. И в её взгляде не было монстра. Была только девочка, которая однажды попросила “ещё пять минут”, потому что ей впервые стало спокойно. — Шуичи… — слёзы покатились сразу, без паузы. — Прости… Я не хотела… я правда… Я… я старалась… держать… Пока ты рядом… она… не могла… Она захлебнулась словами, будто они резали горло изнутри. — Спасибо… что обнимал меня… Спасибо, что… было тепло… Шуичи не мог говорить. Он только смотрел, как слёзы падают вниз с её подбородка и разбиваются о металлический блеск цепей. Химико судорожно вдохнула — как перед прыжком — и выдавила: — Я люблю тебя. Монокума сиял. — ПУНИШМЕНТ ТАЙМ! Пупупу~! Экран над сценой вспыхнул красным: **КАЗНЬ** Цепи рванули вверх. Химико вздрогнула всем телом, будто её дёрнули за нитки, и на секунду вытянула руку к Шуичи — не потому что могла дотянуться, а потому что это было последнее человеческое движение: “пожалуйста, держи”. Шуичи рванулся — и его удержали. Он увидел только её ладонь, тянущуюся к нему, и тонкую линию света на слезах. Потом её унесло вверх, в механизм, который академия называет “справедливостью”. Свет мигнул. Гул. Где-то щёлкнуло, как пасть капкана. И — тьма. Когда свет вернулся, место, где она была, стало пустым. Не осталось даже ощущения тепла — как будто его стерли ластиком. Шуичи стоял на своём подиуме, сжав кулаки так, что кровь проступила между пальцами. Он не кричал. Не потому что был сильным. Потому что крик — это когда внутри ещё есть воздух. А у него внутри была только одна мысль, повторяющаяся, как заевшая запись: **“Я тоже люблю тебя. Прости, что не спас. Прости, что заснул.”** Монокума, довольный, подпрыгнул: — Ну что, детки! Новый день, новый мотив! Пупупу~! Но Шуичи уже не слышал. Где-то глубоко в академии, за стенами, за трубами, за проводами, что-то очень тихо, очень сыто **зарычало**. И Шуичи понял — самое страшное здесь не казни. Самое страшное — **ночь**, в которой можно потерять себя… и не заметить, как кто-то другой использует твоё тело, пока ты “просто спишь”.