Глава 4. "Капитуляция"

«Он не хочет, чтобы его боялись. Он хочет, чтобы его приняли. Как неизбежность. Как закон природы. Чтобы сопротивление ему казалось таким же бессмысленным, как борьба с гравитацией.»

У Райны закололо в боку, и она инстинктивно прижалась спиной к холодной стене. Тёплая куртка и штаны едва сохраняли тепло в этом морозильнике. Изо рта вырвалось облачко пара, тут же растворившееся в промозглом воздухе. Её тошнило. Тошнило от запаха — сладковато-приторного, гнилостного, с примесью железа и морской соли. От запаха рыбьих внутренностей, чешуи и крови, которая за годы въелась в пористый бетон пола и в сталь желобов. И от этого воспоминания: как Рита, бледная от боли, но всё равно с той же ядовитой, кривой усмешкой, прошла мимо, поддерживаемая санитаром, прежде чем их развели. Этот взгляд. «Ты всё равно проиграла», — будто говорил он. «Он тебя сломал, а я просто пострадала». Райна сжала челюсти. Холодный воздух обжёг горло. Я здесь не сдохну, Ксандр. Ты меня не сломаешь. Мысль пронеслась ясной и острой, как осколок льда. Не крик. Не клятва. Констатация. Перед ней, уходя в полумрак под низкими, покрытыми инеем сводами, стояли ёмкости. Большие, квадратные, похожие на гробы из нержавейки. Внутри — месиво. То, что осталось от «улова» после первичной обработки. Кишки, головы, хребты, плавники. Всё, что признали непригодным для пайков. Технические отходы. Теперь — её отходы. Её задачей было выгрести это вручную, совком и скребком, в биоконтейнеры, а потом отдраить стенки и дно до зеркального блеска. Объём — двойной. За себя и за Риту. Она простояла так, прижавшись к стене, несколько минут, просто дыша. Каждый вдох обжигал лёгкие холодом и этой тошнотворной сладостью. «Вниз, в самое нутро корабля, туда, где лёд всё ещё скрипит в швах», — вспомнились слова Макса. Он был прав. Здесь, в секторе Гамма-7, скрежет был громче, ближе. Будто гигантские ледяные пальцы медленно сжимались вокруг стальных рёбер корабля. Или разжимались. — Курсант Рейн. Время на перекур вышло. Приступить к работе! Сержант Гросс, угрюмый верзила, скрестил руки на груди, прислонившись к косяку входного шлюза. Он не собирался помогать. Его задача была наблюдать и отсчитывать часы. Ублюдок! Райна, скрепя зубы, оттолкнулась от стены. Боль в боку утихла, сменившись тупой ломотой во всём теле после драки. Она натянула поверх перчаток ещё одни, толстые, прорезиненные. Взяла длинный совок с зазубренным краем и подошла к первому желобу. Когда она скребла скребком по дну очередного желоба, сдирая въевшуюся в швы чёрную слизь, перед глазами снова всплыла та усмешка. Каждый раз, когда ледяная стружка больно отскакивала и била ей в лицо. Каждый раз, когда спина горела огнём, а руки деревенели от холода. Он тебя сломал. Нет. Он пытался. И, может быть, почти получилось. Но не тогда, когда она молча сглотнула его приговор. А прямо сейчас. В эти бесконечные часы, в этой вони, в этом унизительном, бессмысленном труде. Вот когда он её ломал. По кусочкам. И усмешка Риты была лишь напоминанием: даже побеждённый враг видит твоё падение. Первый комок слизистой, полуразложившейся массы отделился тяжело. Совок застрял, пришлось дёргать. Что-то хрустнуло внутри. Запах ударил с новой силой. Райна сглотнула слюну, чувствуя, как подкатывает рвотный спазм. Она зажмурилась на секунду. «Три секунды на размышление». Голос Ксандра звучал у неё в голове чётче, чем скрежет льда. «Ты выбрала насилие». — Чёрт с тобой, — прошептала она в облачко пара и с силой вдавила совок в массу. Работа пошла. Механически. Совок за совком. Сопротивляющаяся жижа плюхалась в контейнер с мокрым, отвратительным звуком. Пальцы в перчатках быстро заледенели, стали деревянными, неповоротливыми. Спина заныла после первых двадцати минут. Через час она уже не чувствовала поясницу — только сплошную, тянущую боль от копчика до лопаток. Она останавливалась, выпрямлялась, с хрустом в позвоночнике, и снова принималась за дело. Один раз, когда она тащила тяжёлый ящик со свежезамороженной рыбой для соседнего цеха — видимо, её труд решили использовать по максимуму, — нога подскользнулась на ледяной корке. Райна упала, ударившись коленом о бетон, а ящик с глухим стуком приземлился рядом, рассыпав по полу твёрдые, обледеневшие тушки. Морозный парок поднялся от них, как последнее дыхание. Гросс, вернувшись, лишь хмыкнул. — Аккуратнее, курсант. Уборка за свой счёт. Пошёл ты! Кретин! Вслух, конечно, она не осмелилась это произнести. Стиснув зубы, молча собрала рыбу обратно, чувствуя, как ярость — та самая, горячая, слепая — поднимается по пищеводу, словно рвота. Она сжала тушку в руке так, что лёд на ней затрещал. Её пальцы могли сейчас раздавить эту голову. Как челюсть Риты. Как что угодно. Гнев — это слабость. Слабость, когда тобой управляет гнев. Она выдохнула. Облако пара вырвалось из её лёгких яростным клубком. Она опустила рыбу в ящик. Не раздавила. Просто опустила. Это было самое трудное. Не вонь, не холод, не боль в спине. А необходимость постоянно, ежеминутно душить в себе этот рвущийся наружу огонь. Запихивать его обратно в тот самый «контейнер», о котором он говорил. И контейнер этот был ею самой. Её уставшим телом, её промороженными костями, её стиснутыми зубами. Райна работала. Она давно привыкла к физическому труду. Часы сливались в одно серое, вонючее, бесконечное сейчас. Скрежет льда за стенами стал саундтреком к этому аду. Он то затихал, то усиливался, будто корабль вздыхал. Или ворочался во сне. «Он ещё не весь оттаял», — вспомнилось снова. Райна посмотрела на свои перчатки, заляпанные рыбьей слизью и кровью. Что, если где-то в этих швах, рядом, оттаивает не только лёд? Что, если вместе с ним оттаивает что-то ещё? Что-то, что было заморожено вместе с кораблём? Мысль была ледяной и чужой. Как та самая стерильная чистота пищеблока. Она отогнала её, вонзив совок в очередную кучу внутренностей. Сержант Гросс, вернувшись из очередного своего отсутствия, лишь хмыкнул на её замерзший вид и не предложил ни перерыва, ни воды. Его задача была проста: отследить время и убедиться, что она не сбежит. Никаких аварийных сигналов, никаких срочных отбоев. Только бесконечный, изматывающий труд в промерзшем аду. Райна уже не чувствовала времени. Спина онемела, руки двигались сами по себе, совок врезался в гнилую массу с глухим чавкающим звуком. Именно в этот момент, когда сознание почти отключилось, оставив только тупое, животное упорство, она задала вопрос. Не Гроссу. Просто в пустоту, в облако пара, вырывающееся из её рта. — Откуда здесь... столько этого? Мы же в ледниках. Гросс, дремавший на ящике в углу, даже не пошевелился. Её голос был слишком тихим, хриплым от холода и вони. И тогда чей-то голос прозвучал прямо у неё за спиной — низкий, спокойный, прорезавший гул и скрежет, как нож по льду. — Это не только запасы. Но и балласт. Биологический. Гросс быстро затушил окурок и встал по стойке смирно при виде командира. Райна же дёрнулась так резко, что совок выскользнул из окоченевших пальцев и с грохотом упал в желоб. Она не слышала его шагов. Вообще ничего. — Гросс, сходи проветрись. Минут на пятнадцать. Подыши свежим воздухом. — Так точно, командир ван Хейс. Подчинённый быстро развернулся и скрылся в тенях коридора, точно этого и ждал. Райна застыла, не зная, что ей сейчас делать. Ксандр ван Хейс стоял в полутора метрах от неё, прислонившись к раме шлюза. В руке у него был простой армейский термос, из горлышка которого медленно клубился лёгкий пар. Он держал его легко, двумя пальцами. От него не пахло мылом или паром. Только холодом металла и… чем-то горьковатым, травяным. Чаем? Лекарством? Его глаза, серые и непрозрачные, как сталь шлюза, изучали её — заиндевевшие волосы, грязный камуфляж, трясущиеся от усталости руки. В них не было ни ярости, ни насмешки. Была только та же ледяная, оценивающая ясность. Он пришёл не по тревоге. Он пришёл понаблюдать. — Мёртвая органика в стазисных цистернах, — продолжил он тем же ровным тоном, будто вёл лекцию. — Стабилизирует центровку, пока системы баланса проходят калибровку. Дешево, надёжно, практично. А заодно и источник технических жиров, удобрений для гидропоники. Ничто не пропадает. Даже смерть здесь имеет практическое применение. Мужчина отпил из термоса, не сводя с неё глаз. Райна не могла уловить сути разговора: мозг с трудом переваривал информацию. Она очень устала. К тому же не чувствовала его запаха — всё перебивала тошнотворная вонь разложения, въевшаяся ей в ноздри и, казалось, в саму кожу. Он видел её здесь, в самом дерьме. И не для того, чтобы наказать сильнее. А чтобы... увидеть. Увидеть, как она гнётся. — Я... не сдамся, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Голос сорвался на хрип. — Не сомневаюсь. — Уголок его рта дрогнул. На миллиметр. Не улыбка. Скорее тень чего-то — холодного, почти клинического интереса. Как у учёного, наблюдающего за стойкостью подопытного образца. Командир открутил крышку-стакан, налил во вторую крышку. Густой, чёрный пар поднялся кверху, неся с собой едкий, горьковатый запах настоящего кофе. Не синтетики. Настоящего. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними почти до нуля, и протянул его ей. От него теперь пахло не только горечью, но и холодным потом, приправленным чем-то металлическим — озоном, сталью, чем-то невымываемым. — Выпей. Согреешься. Райна смотрела на дымящуюся жидкость, потом на его лицо. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный узел недоверия. Его мнимая забота была хуже прямого удара. И в то же время... где-то глубоко, в самом низу, подо льдом усталости и гнева, дрогнуло что-то жалкое и несчастное. Он был здесь. Рядом. И в этом ледяном аду её тело, разбитое и дрожащее, отчаянно хотело этого тепла — простого, человеческого. Не чтобы он её обнял, конечно, нет, чёрт возьми. Просто чтобы он стоял рядом, и чтобы от него шёл этот пар от кофе, и чтобы его большая, тёплая ладонь... Она резко оборвала эту мысль, чувствуя, как по щекам разливается жар, не имеющий ничего общего с холодом. Она медленно покачала головой. — Нет. Спасибо. — Это не предложение, — его голос не изменился, остался ровным и тихим, но в нём появилась сталь. — Это приказ. Ты же не хочешь в ближайшие часы присоединиться к твоей подруге Брайтнер в медблоке? Гипотермия курсанта на моём объекте — это отчёт, который мне не нужен. Райна продолжала смотреть на него, не двигаясь. Её руки в грубых перчатках были сжаты в кулаки. Сопротивляться его заботе было так же бесполезно, как и его приказам. — Выпей, — повторил он, и в этом слове уже не было места для спора. — Ты провела здесь больше пяти часов. Даже для тебя это предел. Райна медленно, будто отдираясь от места, сделала шаг, потом второй и, будто сквозь толщу льда, протянула руку и взяла крышку. Пальцы её так окоченели, что она почти не чувствовала жара. — Осторожно. Горячий. Пей медленно. Девушка сделала маленький, обжигающий глоток. Кофе было крепким, почти горьким, но хорошим — настоящая гуща, согревающая изнутри. Оно обожгло губы, язык, спустилось в желудок комом, но внутри тут же разлилось первое за весь день настоящее тепло. Не фальшивое, не ядовитое. Просто тепло. Она выпила ещё глоток, чувствуя, как оно растекается по жилам, изменяя ей, делая её слабее. И сильнее одновременно. Ксандр, наблюдая за её метаниями, за её борьбой с собой и с его приказом, медленно достал из кармана пачку сигарет. Прикурил от зажигалки с тихим щелчком. Дым, едкий и смолистый, смешался с запахом кофе и гнили, создав новую, странную смесь. Он затянулся, и его глаза в клубах дыма стали ещё более непроницаемыми. — Спасибо. Долго мне тут ещё отбывать наказание? — наконец выплюнула она, отводя взгляд от его лица к тлеющему кончику сигареты. — До тех пор, пока работа не будет выполнена, — ответил он просто, выпустив струйку дыма. — Или пока не станет ясно, что она тебе не по силам. Что маловероятно. Он снова пристально посмотрел на неё, сквозь дым. — Кстати, нехило ты её отделала. Два ребра со смещением, сотрясение, гематома на пол-лица. Для девушки её комплекции и уровня подготовки — почти невероятно. Особенно учитывая, что она пыталась применить болевой. Райна опустила крышку, не отрывая от него взгляда. Внутри всё похолодело, даже несмотря на кофе. Они знают. Они все знают. И он — тоже. — Она первая полезла. — Я не об этом. Я о причине. Обычный человек, в приступе ярости, нанес бы несколько хаотичных ударов. Ты нанесла два. Точно. В одно и то же место. С расчётом. — Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в промозглом воздухе. — У меня дошли слухи. Из медотдела «Ковчега». Очень странные слухи. О закрытом проекте. «Золотое Руно». И о первой, и, кажется, единственной подопытной, которая не только выжила, но и… сохранила работоспособность. Глаза Райны стали жёсткими, пустыми. Она молчала. Внутри всё сжалось в ледяной ком: Записи. Они нашли записи. Или нашёлся тот, кто решил поговорить. Теперь я не просто курсантка. Я — ходячий артефакт. Собственность закрытого проекта. — Это не твоё дело, Ксандр, — наконец произнесла она, и голос её звучал чужим, плоским. — Тебя не касается. — Всё, что происходит с людьми под моим командованием, касается меня, — отрезал он, сделав последнюю затяжку и бросив окурок под ноги, раздавив его каблуком. — Особенно если это «что-то» делает из человека оружие с непредсказуемой отдачей. Сломанные рёбра Риты — это ещё цветочки. Я хочу знать, что за ягодки могут быть. Для твоего же блага. И для безопасности других на этом корабле. Он выждал её молчание, потом слегка кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. — Хорошо. Пока не хочешь говорить — не надо. Но учти: я не люблю секретов на своём корабле. Особенно ходячих. Допивай. У тебя осталось меньше четырёх часов. Он повернулся и начал уходить, но замер на полшага. — И, Райна? — он обернулся, и в его глазах в последний раз мелькнула та самая, ядовитая усмешка. — Постарайся больше никого не калечить. Мне потом отчёты писать. Скука. И растворился в полумраке, оставив её с дымящимся кофе в ледяных пальцах и с новой, куда более страшной пустотой внутри. Райна стояла, не двигаясь, пока последние клубы пара не рассеялись. Потом медленно, с трудом разжала пальцы и вылила остатки кофе в ближайший желоб, на липкую массу. Плеснула туда же и крышку. Пустая жесть звякнула о сталь. Не твоё дело. Тебя не касается. Но он коснулся. И теперь знал. И это знание висело между ними новой угрозой, острее и опаснее любого наказания. Она наклонилась, подняла совок и с новой, отчаянной силой вонзила его в грязь. Он пришёл не ломать её. Он пришёл разобрать на части, чтобы понять, как она работает. И, поняв, снова собрать — но уже так, как нужно ему. Спустя минут пятнадцать сержант Гросс, сверившись с планшетом, хмуро бросил: — Всё. Валяй. Окончательную уборку сделают утром. Райна медленно выпрямилась. Она не чувствовала конечностей — ни рук, ни ног. Всё тело было одним сплошным, ноющим онемением, из которого пробивались иглы возвращающегося тепла и боли. Она попыталась шагнуть — нога подкосилась. Гросс не стал её поддерживать, лишь неторопливо зашагал к выходу, бросив через плечо: — Шагай, курсант. Отогреешься — само отойдёт. Она побрела следом, спотыкаясь о неровности пола, цепляясь за холодные стены. Мозг работал медленно, вязко, проваливаясь в пустые провалы. Её вели обратно. В казарму. К холодной койке и тяжёлому, мёртвому сну. Эта мысль была единственной точкой опоры. Но через несколько поворотов она заметила, что сержант ведёт её не по знакомому маршруту к блоку, где жили курсантки. Коридоры становились уже, свет — приглушённее, обстановка — не казарменной, а какой-то… служебной. Беспокойство, острое и холодное, пронзило туман усталости. Большая тень, темнее окружающей тьмы, медленно проплыла за толстым иллюминатором. То ли рыба, то ли обломок льда, выброшенный в недрах корабля. Райна невольно задержала на ней взгляд, чувствуя, как холодная пустота за стеклом затягивает в себя. Она повернулась к уходившему сержанту. — Куда ты меня ведёшь? — голос прозвучал хрипло, вырванный из закоченевшего горла. Гросс обернулся, его лицо в тусклом свете было бесстрастным, как стена. Он мотнул головой в сторону тёмного прохода. — Дальше по коридору и налево. Там тебя встретят. Он развернулся и зашагал обратно, его шаги быстро стихли в пустоте. — Эй! Что за хрень здесь происходит?! Мне кто-нибудь объяснит?? Ответа не последовало. Райна осталась одна на развилке двух тёмных коридоров. Кололо под лопатками — не от усталости, а от предчувствия. Острой, тошнотворной рвоткой страха подкатило к горлу. Может, Рита? Решила отомстить со своими подружками, пока она одна, слабая после смены? Или это что-то другое? Что-то, что задумал он? Она медленно, шаг за шагом, пошла в указанном направлении. Было решено. Сопротивляться бесполезно. В ушах гудело от тишины. Сбоку, за толстым иллюминатором, проплывала во тьме то ли пыль, то ли кусок льда, выброшенный где-то в недрах корабля. Поворот налево. Узкий, плохо освещённый коридор. В конце — единственная дверь, прямоугольник чёрного металла. Она сделала ещё шаг. И в этот момент из ниши прямо за её спиной вырвалась тень. Чьи-то сильные руки грубо схватили её за плечи и с силой рванули назад. Райна вскрикнула от неожиданности и боли — одеревеневшие мышцы пронзила судорога. Её прижали к стене, приглушив крик ладонью. В глазах помутнело. Она услышала шипение открывающейся пневмодвери прямо перед собой, почувствовала, как её толкают вперёд, в свет и тепло незнакомого помещения. Она споткнулась на пороге, попыталась вырваться, нанести удар локтем в бок нападавшему. Удар пришёлся вскользь, по скользкой ткани комбинезона. Инстинкт, вымуштрованный «Золотым Руном» и бесконечными тренировками, сработал быстрее мысли. Не успев толком развернуться, она с силой ударила каблуком тяжёлого сапога назад, целясь под колено. В этот раз удар пришёлся чуть выше, по мышце. Захват ослаб. Раздался короткий, подавленный выдох прямо над её ухом. — Хорошая реакция, детка. Голос принадлежал ему. Ксандру. Райна, вырвавшись и став в стойку, дрожа от адреналина и ярости: — Какого чёрта?! Это что, проверка бдительности? Идиотская шутка? Ксандр, явно давясь гримасой боли, потирал бедро — удар пришёлся точно в нерв. Его усмешка стала более вымученной, но от этого не менее ядовитой. — Протокол тестирования в нештатной ситуации. Если на корабле случится настоящая нештатная ситуация, а ты будешь так же измотана — мне нужно знать, сработает ли твоя «особенность» на автопилоте или ты станешь обузой. — Он осторожно размял мышцу, не сводя с неё ледяного взгляда. — Сработала. Больно, но сработала. Теперь я знаю. Райна, не опуская рук, сквозь зубы, с диким удовлетворением глядя на его дискомфорт: — Прекрасно. В следующий раз, когда ты полезешь ко мне сзади, я проверю свою «особенность» на твоей челюсти. И ты долгое время будешь вынужден пить и есть через трубочку. Будешь моим личным лежачим больным. Обещаю. Ксандр замер. Боль в бедре, кажется, отступила перед вспышкой чего-то острого и тёмного в его глазах. Он медленно выпрямился, стараясь не хромать, и его губы растянулись в улыбку, от которой Райне стало не по себе. — О, какая забота. — Его голос стал тихим, бархатным и от этого ещё более опасным. — Ты сама напрашиваешься на роль сиделки? Учти, я ужасный пациент. Капризный, нетерпеливый и склонный кусаться. А ещё я ненавижу жидкую пищу. Придётся тебе будет пережёвывать всё за меня и кормить с ложечки. Готовишься к такой карьере, Райна? Или всё-таки предпочтёшь закончить свою смену в Гамма-7, не доводя командира до инвалидности? Он сделал крошечный, почти неощутимый шаг вперёд, сокращая и без того минимальную дистанцию. — Попробуй сейчас. Без фактора неожиданности, лицом к лицу. Исполни своё обещание. — Его взгляд скользнул по её губам, затем возвращается к глазам. — Или прибереги пыл. Возможно, однажды у меня и вправду заболят зубы. И мне понадобится тщательный... уход. Реакция Райны была мгновенной и животной. По её лицу прокатилась волна жара — не смущения, а чистой, неразбавленной ярости от этого наглого, извращённого поворота. Губы исказил оскал. — Да пошёл ты к чёрту со своим уходом! Сто лет ты мне не сдался! — вырвалось у неё хрипло, и её рука инстинктивно дёрнулась, пальцы сжались в кулак, готовый врезать ему прямо в эту самодовольную, усмехающуюся физиономию. Всё её тело напряглось, как пружина. Но именно в этот миг периферийное зрение зафиксировало не холодный металл казармы, а тёплое свечение дерева. И мягкость ковра под босыми ногами, запах кожи и воска вместо вони хлорки и пота. Пружина внутри не сработала, а застыла, скованная внезапным, оглушающим диссонансом. Её ярость, нацеленная в одну точку, разбилась о незнакомое пространство. Только сейчас Райна огляделась. Она была не в казарме, не в камере, не в лазарете. Это была каюта. Его каюта. Светлая, как операционная. Матово-белые стены мягко светились сами. Пол — тёмный упругий полимер. Всё остальное — встроенные плоскости из металла и пластика: кровать-платформа, бесшумные шкафы, чистые поверхности. Но не было стерильной пустоты. В нишах, на полках из матового стекла стояли странные вещи. Причудливые обломки льда, замурованные в прозрачный пластик, будто артефакты. Несколько ваз с растениями — не гидропонной зеленью, а настоящими, с толстыми мясистыми листьями странных, почти ядовитых оттенков: лиловыми, серебристо-сизыми. Они казались чужими, неземными. В одной из витрин лежали образцы — то ли кораллы, то ли окаменевшие морские звёзды, найденные, должно быть, в ледниках. Главным был вид. Вся дальняя стена — гигантское окно-экран. За ним — подлёдный мир. Синеватая толща, пронизанная призрачным светом. Ледяные сталактиты свисали с невидимого свода. А внизу, в сердце пещеры, темнела вода — не замёрзшая, но абсолютно неподвижная, чёрная, как обсидиан. В её глубине иногда мерцали слабые вспышки — то ли отражение света, то ли движение чего-то живого, призрачного и медлительного. Райна невольно сделала шаг вперёд, потом ещё один, забыв на мгновение и о нём, и о своей ярости. Она подошла к самому стеклу и подняла ладонь. Ожидая привычного ледяного укуса, она чуть вздрогнула, но… ничего не произошло. Стекло было не холодным. Оно излучало лёгкое, равномерное тепло. Она прислонила лоб к прозрачной поверхности. За стеклом был вечный лёд, но здесь, в каюте, было тепло. По-своему даже уютно. Мысль поразила её: на космическом корабле, в сердце ледника, это тепло должно было откуда-то браться. Системы рекуперации, ядерный реактор, геотермальные скважины… Или что-то ещё. Что-то, что позволяло этим странным растениям жить, а стеклу с видом в вечную мерзлоту — оставаться тёплым. Эта каюта была не просто комнатой. Это был террариум. Оазис. Его оазис. Ксандр наблюдал за ней. Он привёл её в своё святилище, в пространство, которое успел создать среди льда и стали. Он ждал этой реакции. Видел, как спадает маска ярости, как плечи разжимаются, как её взгляд теряется в синеве за стеклом. Видел, как её ладонь тянется к теплу, которого ей так не хватало последние часы. И ему понравилось. Понравилось это молчаливое, непроизвольное признание. Понравилось, что её изумление было искренним, без фальши. Она не пыталась игнорировать или делать вид. Она ощутила разницу. Между адом, который он для неё устроил, и раем, который построил для себя. Между её местом и его. Уголки губ мужчины дрогнули в едва заметной, лишённой насмешки улыбке — улыбке коллекционера, который только что поместил в свою витрину редкий, бунтующий и прекрасный экспонат. И экспонат на мгновение забыл, что он в клетке, ослеплённый красотой самой клетки. Райна медленно обернулась, отрываясь от гипнотического вида, и встретила его взгляд. Ксандр стоял у диспенсера. Аппарат с шипением закончил готовить кофе, и теперь в воздухе витал горьковатый, настоящий запах. — Зачем ты привёл меня сюда? — голос девушки сорвался на шёпот. — Дело такое, — сказал он. Его голос звучал тише, почти интимно, в этой насыщенной тишине. В нём не было уже той стальной официальщины. Была лишь спокойная, неоспоримая констатация факта. — Ты не вернёшься сегодня в казарму. Райна резко подняла голову, усталость мгновенно сменилась ледяной ясностью. — Что? — Ты — не просто курсант, нарушивший устав. После сегодняшнего разговора ты для меня — потенциальная угроза безопасности корабля. Ходячий артефакт закрытого военного проекта с неизвестными параметрами. — Он повернулся к ней, опёршись о стойку. Его глаза были холодны и непроницаемы. — Пока я не получу полный отчёт по «Золотому Руну» и не пойму, с чем имею дело, ты будешь под моим личным наблюдением. Казарма, а следовательно, и доступ к тебе твоих новых «подружек», для тебя закрыты. — Это похищение! — вырвалось у неё. Она отступила на шаг к герметичной двери, чувствуя, как стены этого тёплого, пахнущего ловушкой пространства смыкаются вокруг. — Я требую связаться с полковником Зейном! С «Ковчегом»! — Требуй, — равнодушно ответил он, отпивая глоток из только что приготовленной чашки. — Связь с «Ковчегом» сейчас осуществляется исключительно через меня. И мой рапорт уже ушёл. С пометкой «объект повышенного риска, требуется изоляция и изучение». Поэтому сегодня ночь, а, возможно, и не одна, ты проводишь здесь. На диване. Утром разберёмся с документами. Если, конечно, не вздумаешь снова лягнуть меня в ногу. В таком случае место изоляции сменится на карцер в обществе Гросса. Понятно? — Нет, не понятно! — её голос сорвался, в нём зазвенела паника, которую она отчаянно пыталась задавить яростью. — Ты не можешь этого делать! Это вне устава! Я — курсант, но не твоя собственность! — На этом корабле, до прибытия к точке назначения, моё слово — закон. Даже вне устава. Даже вот в этом. — Он широким жестом обвёл свою каюту. — Ты думаешь, тут кто-то придёт тебя спасать? Ты официально находишься на посту в блоке Гамма-5, у арсенала. В случае любой проверки — у меня всё подтверждено. — Ксандр склонил голову, точно наслаждаясь её замешательством. — Ты исчезла, Райна. Для всех, кроме меня. На эти слова она не нашла, что ответить. В горле встал ком. Она просто смотрела на него, впиваясь взглядом, ненавидя всей грудью. Ненавидя эту спокойную власть, этот тёплый запах кофе, пока её собственная одежда смердела рыбой и холодом. И вдруг, поверх ненависти, пришло осознание. Колючее, точно грубый шерстяной свитер, надетый на голое тело. — Значит, это ты. — Голос её был тихим и острым. — Мой новый напарник. Он не стал отрицать. Просто кивнул, будто подтверждая погоду за окном. — Да. — Но это абсурд! Я не хочу. — Твоё «хочу» сгорело вместе с бумагами по нашему старому делу, детка. — Он сделал шаг вперёд, и воздух стал гуще. — Здесь только «надо». И надо нам — быть в одной упряжке. Всё остальное — детский лепет. — Это кабала! — Это хорошая сделка, — поправил он, и в его голосе не было ни злости, ни торжества. Только холодный, неоспоримый факт. — А теперь прекрати шуметь. Башка и без тебя раскалывается. — Лучшая из возможных сделок? — её голос прозвучал хрипло, но в нём зазвенела ледяная, режущая сталь. — Ты дал мне стены? Ты запер меня в них! Ты дал цель? Ты поставил на мне клеймо, которое заставит всех остальных видеть во мне только твою тень! Ты не дал мне ничего, Ксандр. Ты просто сменил один вид рабства на другой, более изощрённый. И требуешь, чтобы я была благодарна за то, что цепь теперь не ржавая, а сияющая? Нет. Это не сделка. Это кабала с твоей подписью. И мне она не нужна. Он выслушал её, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным. Когда она закончила, в каюте повисла тяжёлая тишина. Ксандр не стал ничего отвечать. Вместо этого он медленно, с преувеличенной осторожностью, сделал шаг назад. Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по её заскорузлому камуфляжу, по волосам, слипшимся от рыбьей слизи. На его лице не было гнева. Была лишь чистая, безразличная брезгливость. — Боже, от тебя разит рыбой и смертью, — произнёс он с отвращением, которое казалось почти искренним. — Ты отравляешь мою каюту биологическими отходами. Это уже не дисциплинарное нарушение, а санитарное. — Мотнул головой в сторону небольшой, полускрытой перегородкой двери. — Раздевайся. Иди в душ. Горячий. Долгий. Смой с себя этот ад. Райна замерла. «Раздевайся». Слово прозвучало не как приглашение, а как акт агрессии. — Нет. Я постою здесь. — Здесь? — он повторил, и в его глазах вспыхнула искра чего-то тёмного и нетерпеливого. — До следующего утра в этом заскорузлом, вонючем камуфляже? Не дрейфь, я не собираюсь на тебя глазеть. В шкафу найдёшь свежее бельё. Он говорил это с таким же бесстрастным, деловым тоном, каким объяснял про балласт. — Это что? Часть наказания? — прошептала она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Новый изощрённый способ сломать? — Это приказ, Райна, — его голос упал, стал тихим и острым, как лезвие скальпеля. — Последний на сегодня. Иди и смой с себя этот день. Или я вызову Гросса, и он отведёт тебя под конвоем в общий душ, где тебя уже, возможно, ждут твои новые подружки с рьяным желанием восстановить справедливость. Выбор за тобой. Но выбирай быстро. У меня кончается терпение. Он повернулся к ней спиной, направился к бару. Достал бокал, налил что-то густое, янтарное. Бренди. Сделал глоток, всем видом демонстрируя, что её мучительный выбор — лишь досадная пауза. Райна стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Смотри, скотина. Смотри и запомни. Как твоя напарница дрожит. Как раздевается. Однажды я тебе это припомню. Всё. Но не сегодня. Сегодня я выживаю. Медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль от унижения, она подняла руки к молнии куртки. Сухой, похабный звук расстёгивающейся молнии разорвал тишину. Куртка, грубая и вонючая, соскользнула с плеч и упала на идеально чистый ковёр с глухим, оскорбительным шлёпком. Пятно. Она оставляла пятна в его стерильном мире. Но он не смотрел. Или делал вид, что поглощён своим миром: откинувшись в кресле и прикрыв глаза. Потом сапоги, оставившие грязные следы. Потом штаны. Каждый предмет одежды был слоем защиты. Теперь она стояла в тонком, потном термобелье, которое облегало её, делая каждый контур, каждую дрожь видимой. Она пыталась скрестить руки, но стояла, опустив их по швам, чувствуя себя голой уже сейчас. Не глядя на наглеца, она шаркающими шагами двинулась к двери в душевую. Она чувствовала, как он оценивает её походку, её съёжившуюся спину. Это была экзекуция. Медленная, тихая. Райна замерла перед панелью душа. Сканер отпечатка пальца или зрачка глаз, или ещё чего — непонятно. Было ясно одно: здесь всё контролируется. Даже вода. — Командир, — выдохнула она, и слово обожгло язык, как кислота. Ксандр, лениво, будто любое движение приносило ему немыслимую боль, повернул голову в её сторону. — Открыть. Цикл стандартный, — произнёс он ровно, не повышая голоса. Раздался мягкий щелчок системы распознавания. На экране загорелось: ДОСТУП РАЗРЕШЁН. — Купайся, детка. Сколько влезет. Райне хотелось отпустить какую-нибудь гадость, но она сдержалась. Слишком уж он выглядел бледным и... и дальше она не хотела о нём думать. Дверь-шлюз с лёгким шипением разъехалась. Она шагнула внутрь этого белого, стерильного чрева. Дверь закрылась за ней. Полная изоляция. Сначала осмотрелась. На стене был стандартный корабельный дозатор — аккуратная панель, из которой подавались гель и шампунь. Они пахли нейтрально, чисто, технологично. Качественно, но безлико, как всё на этом новом корабле. Но под ним на полке лежали ещё вещи. Дорогая бритва, тюбик зубной пасты с непривычным хвойным запахом и флакон шампуня без этикетки из матового стекла. Райна открыла шампунь и понюхала. Запах ударил по сознанию — не просто аромат, а сущность: тёплое дерево, холодный дым, пряная, почти горькая острота. Его запах. Не корабельная нейтральность, а что-то личное, выбранное со вкусом, принадлежащее только ему. Он оставил это здесь специально. Не стал доверять её стандартным, пусть и хорошим, средствам. Это был жест, полный высокомерия: «В моём пространстве — мои правила, вплоть до запаха мыла». И её это взбесило. Ярость, копившаяся весь день, нашла себе мелочный, идиотский выход. Хочешь, чтобы я пахла тобой, ублюдок? Хорошо. Райна с силой надавила на флакон, и густая, янтарная жидкость хлынула ей на ладонь. Не капля. Щедрая порция, которую не жалко. Потом ещё. Её волосы, длинные, белёсые от постоянного недостатка солнца, тяжёлой, мокрой прядью лежали на спине, почти до самой поясницы. Она втерла шампунь в кожу головы, в корни, с таким остервенением, будто пыталась стереть с них не только рыбную вонь, но и само воспоминание о его приказе. Потом прошлась пеной по всей длине — тяжёлые, скользкие пряди обвивали её пальцы. Потом нанесла остаток на тело — на грудь, плечи, спину, ноги — растирая эту дорогую, дымящуюся субстанцию по коже, как краску, как клеймо. Пусть тратится. Пусть чувствует, как его драгоценное мыло смывается в сток вместе с моим дерьмом. Маленькая, никчемная месть, но она моя. Кожа после него стала неприлично мягкой, бархатистой. Качественный чужой уход, навязанный силой и принятый со злостью. Потом она смыла пену, долго и тщательно, чувствуя, как тяжёлые, чистые пряди прилипают к спине и бёдрам. Но знала, что запах въелся. Вода была горячей, обжигающей, но внутри она всё равно мерзла. Тепло не могло пробиться сквозь слой усталости и льда, намерзшего за день в её костях. Вода отключилась и Райна взяла полотенце — плотное, качественное, но безликое, вероятно, тоже корабельное — и сначала вытерла лицо, а потом, собрав свои длинные волосы в тяжёлую, мокрую массу, отжала их, чувствуя, как вода стекает по спине. Затем вытерлась насухо, растирая кожу до красноты, будто пытаясь стереть и этот новый, чужой запах, но дрожь не проходила. На полке лежала подготовленная одежда: тонкий тёмно-синий свитер, мягкие чёрные штаны и пара плотных шерстяных носков. Чистая, функциональная, не его личная. Но аккуратно сложенная. Кем-то приготовленная специально для неё. Она надела носки, и тепло — настоящее, осязаемое — наконец обволокло её ледяные, почти нечувствительные ступни. Она чуть не застонала от этого предательского, животного облегчения. Потом штаны, потом свитер. Вещи сидели на ней хорошо. Её волосы, ещё влажные, холодной тяжёлой волной легли под свитер на спину, отдавая сыростью и этим новым, чужим запахом. Теперь от неё пахло им. Не просто чистотой. Им. Она была вымыта, одета, упакована. Он не просто запер её. Он провёл через ритуал. Помыл своими средствами, подготовил для неё одежду, отделил от общего стандарта корабля и перевёл в свою, личную категорию вещей, требующих особого ухода. Даже её бунт — вылить пол-флакона его дорогого шампуня — был частью этого ритуала, её ярость, направленная на него, лишь сильнее впитала в неё его запах. Райна стояла, закутанная в чистую, чужую ткань, с тяжёлой гривой влажных, пахнущих им волос на спине, и дрожала — теперь не только от холода в костях, но и от осознания полного крушения. Он победил не только её тело, но и её мелкие, жалкие попытки сопротивления. Эта чистота была не освобождением. Это была печать. Метка, впитанная кожей и волосами. Новый вид плена, самый изощрённый.