Глава 3. "Наказание"

В этой белой пустоте есть только холод и огонь.

Холод — это порядок. Абсолютный, безжалостный, сохраняющий всё в первозданной ясности.

Огонь — это ярость. Бесполезное, неистовое горение посреди вечной мерзлоты.

Холод наблюдает. Он не гасит пламя. Он позволяет ему гореть ровно настолько, чтобы понять: смысл огня — не растопить лёд, а прожечь в нём путь. Даже если путь этот будет последним.

Сектор-3, он же «пищеблок», накрывал Райну своей вымороженной, бездушной красотой. Всё сияло стерильным светом, всё было продумано до мелочей и лишено малейшего намёка на уют. По привычке девушка потянулась к нише у входа, ожидая увидеть знакомые краны из своего прошлого — те, что текли ржавой водой в полузатопленных блоках нижнего уровня портового города, где она выросла. Но вместо них гладкая чёрная поверхность холодно светилась голограммой: «Санитарный цикл. Протяните кисти». Всегда сначала непривычно, — мелькнула мысль, короткая и колючая, как всё, что напоминало о разрыве между тогда и сейчас. Между нищетой в тени Стен Ковчега и этой стерильной, дорогой пустотой. Неловко, чувствуя себя не в своей тарелке, Райна посмотрела на впереди стоящего курсанта, как тот сунул руки в тёмный проём, и сделала то же самое. Ладони, ещё помнящие жёсткий хват «Якоря» и холод металла, дрогнули от усталости, но она вытянула их вперёд. Из ниши бесшумно выскользнули два тонких кольца и мягко обхватили запястья, будто живые. Воздух над кожей загустел, наполнившись холодным фиолетовым свечением. По ладоням, по пальцам, под самые ногти пробежало лёгкое, щекочущее покалывание. Голографический дисплей перед глазами замигал: красным — биологические остатки, пот, клетки кожи; жёлтым — металлическая пыль, микрочастицы с тренажёров; и наконец, зелёным — чистота. Райна смотрела, заворожённая, как с её кожи будто стираются красные полосы от натёртостей, тёмные разводы пота, невидимая грязь — всё растворялось, не оставляя следа. Кожа стала сухой, идеально чистой и абсолютно чужой. Ни капли воды, никакого привычного ощущения свежести. Только стерильная пустота. Раньше бы убила за такую чистоту, — с горькой иронией подумала она, вспоминая вечную грязь под ногтями после смены на разгрузочных доках. Грязь её прошлой жизни, жизни контрабандиста и подопытного кролика, мечтавшей забыться. Когда кольца отпустили её, Райна опустила руки, сжимая и разжимая пальцы. Они были лёгкими, странными, как будто их только что напечатали на биопринтере. Получив свой паёк — холодный плоский прямоугольник «Норм-22» и тёплый термос — девушка направилась в свой дальний угол, подальше от чужих взглядов. И только собираясь вскрыть упаковку, уловила его. Тот самый звук. Не ровный, успокаивающий гул реактора, а протяжный, тоскливый скрип. Будто где-то в самых глубинах корабельного чрева что-то огромное, замёрзшее и непокорное медленно, с усилием скреблось о сталь. Это был не внешний шум. Это было дыхание самого «Вечного Льда», его ледяное сердце, всё ещё не до конца оттаявшее после тысячелетней спячки во льдах. От этого звука по спине пробежали мурашки, а в груди сжалось что-то холодное и тяжёлое. «Научись слышать шаги смерти в этой тишине», — вдруг, ясно и чётко, прозвучало в памяти. Голос полковника Зейна в салоне «Ската». Низкий, густой, не терпящий возражений. Но тут же, поверх него, наложился другой голос. Низкий, безжалостный. Ксандра. «Ты горишь. Ненавидишь оружие, когда оно не слушается. Ненавидишь меня, когда я ставлю тебя в тупик. Пожираешь свой провал изнутри». Чёрт, да когда же эти слова перестанут отзываться эхом в самых потаённых уголках, заставляя кожу гореть? Вспомнилось его лицо в тот первый вечер у иллюминатора: влажные волосы, капля воды на шраме, ядовитая усмешка и тот невозможный, гадкий предложение согреться в его каюте. «Посмотрим», — сказал он тогда. И теперь он смотрел. Ломал её на «Якоре», заставлял собирать винтовку в слепую, шептал о контейнерах для ярости. Готовил. Но для чего? Паста во рту казалась безвкусным комком, хотя нейросеть уверяла, что это «грибной крем-суп с киноа». Райна заставляла себя жевать, когда её взгляд упал на знакомую фигуру. Макс Керроу протискивался между столами, одной рукой прижимая к груди паёк, другой инстинктивно придерживая мультитул на поясе. Светлые, почти белёсые волосы, собранные в небрежный хвост, были испачканы у виска чем-то тёмным — маслом или сажей. Его глаза, обычно острые и насмешливые, сейчас казались просто уставшими. Он заметил Райну, замедлил шаг, поколебался, а потом решительно направился к её столику. — Можно? — спросил Керроу, и голос его звучал сипло, будто простуженный, хотя Райна знала — это от вечной технической пыли в лёгких. Девушка кивнула, не находя сил отказать. Да и не хотелось, если честно. Одиночество в этой белой пустоте начинало давить сильнее любой толпы. С людьми было хоть немного проще не сходить с ума. В одиночку эта тишина, о которой говорил Зейн, могла действительно свести с ума. Макс плюхнулся на скамью с таким громким выдохом, словно сбросил неподъёмный груз. Он тут же вскрыл свой паёк. — Чёртов день, — простонал он, не глядя на неё. — Вечная канитель внизу. Никакого просвета. — Ты что, механик? — спросила Райна, разглядывая его форму. Она была другого покроя, не такая, как у курсантов, более практичная, с нашивками, которые уже успели выцвести и потрепаться по краям. На рукаве виднелись едва заметные пятна масла и царапины. Настоящая рабочая одежда, не парадная мишура. Такая была ближе к правде, к той жизни, что была до «Вечного Льда». Макс хмыкнул, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Технарь. Тот, кого шлют туда, куда нормальные люди боятся сунуться. В самые тёмные, скрипучие закоулки этого древнего утюга. — Он отпил из термоса и наконец поднял на Райну взгляд. В его голубых, сейчас усталых глазах не было привычной бравады или холодного расчёта. Только простая, человеческая озабоченность. — А тебя... сегодня наблюдал. С ван Хейсом. Он на тебя, прости, как маньяк какой-то накинулся. Это что, личное что-то? Щёки Райны вспыхнули сами по себе. Она уткнулась взглядом в свою пасту, пытаясь скрыть смущение и остатки утренней ярости. «Личное». Да, было в этом что-то личное. Слишком личное. Каждый его взгляд, каждое слово будто било точно в незащищённое место. Она знала его. Не просто как инструктора или бывшего босса из Ковчега. Она видела тени под его глазами в салоне «Ската», видела, как его пальцы впивались в висок, видела тот быстрый, скрытный жест — рука к поясу, щелчок флакона, таблетка. Видела гримасу яростного сопротивления на его лице, когда боль отступала. Я знаю его тайную, ежеминутную битву. Это знание сидело в ней костью, было её проклятием и её странной, ни на чём не основанной силой. Поэтому его слова «Ты горишь» жгли не просто как оскорбление, а как диагноз, поставленный тем, кто видел самую суть. — Не знаю. Проверяет, наверное. Или развлекается. Какая разница. — Разница есть, — Макс наклонился через стол, и от него потянуло запахом озона, смазки и чего-то холодного, металлического. Он понизил голос. — С ним не шутят. Он не просто командир и тренер. Он из группы первого контакта. Я слышал про него ужасные вещи, Райна. Попадёшь к нему в чёрный список — считай, билет в один конец у тебя в кармане. Ты вроде ничего, не дура. Держись от него подальше, слышишь? — Спасибо за заботу, Макс. Но я сама справлюсь. Райна продолжила трапезу, чувствуя, как холодный ком подкатывает к горлу, мешая глотать и эту безвкусную пасту. Макс ничего не ответил. Вскоре они снова заговорили. — А ты... что именно делаешь тут? Какие задачи? — спросила она, отчасти чтобы перевести тему, отчасти из искреннего любопытства. Хотелось думать о чём-то конкретном, о болтах и гайках, а не о взгляде Ксандра, который прожигал насквозь. Макс мотнул головой в ту сторону, откуда снова, будто в ответ, донёсся тот самый леденящий скрип. — Жизнеобеспечение в нижних доках. Там, где эту махину откапывали. — механик оглянулся, и его глаза забегали, проверяя, не подслушивает ли кто. Потом наклонился ещё ближе, и его шёпот стал едва слышным. — «Вечный Лёд»... его не строили. Его выкопали. Как древний артефакт. Бог знает, сколько веков он пролежал в полярных льдах. Мы — первая команда на его борту за всё это время. И знаешь что самое жуткое? Он ещё не весь оттаял. Как будто подслушав его слова, корабль ответил. Протяжный, мучительный скрип прорезал воздух, громче, зловещее, чем когда-либо. Райна невольно вздрогнула, и её локоть дёрнулся, задев термос. Макс инстинктивно вцепился пальцами в край стола, и его костяшки побелели. На его лице на секунду отразился настоящий, животный страх. Даже его светлые волосы, выбившиеся из хвоста, казалось, застыли от этого звука. — Чёрт возьми! Слышишь? Это оно. Лёд. Он в пазах, в сварных швах, внутри силовых балок. Этот корабль... он живой. И он просыпается. А когда окончательно согреется... — Макс не договорил, только сглотнул. — Кто знает, что ещё там оттает. Может, не только лёд. Райна слушала, и сердце её колотилось где-то в горле. Страх Керроу был заразителен, настоящим, не из учебников. Это был страх человека, который видел чудовище в лицо, а не просто слышал о нём в легендах. Этот скрежет был голосом «Левиафана» — того самого легендарного крейсера, что стоял вмёрзший в лёд в ангаре. Последнего убежища. Теперь она была внутри его. И он скрипел, будто поворачивался во сне. — И мы... скоро полетим? На этом? — прошептала она, сама не зная, хочет ли услышать ответ. Часть её, та самая, что выжила в трущобах, цеплялась за любой шанс улететь, вырваться. В сердце всякого ледника таится воспоминание об огне. В её сердце таился огонь той жизни — грязной, яростной, полной борьбы. Но другая часть, уже наученная горьким опытом, знала: спасения не бывает. Меняется только клетка. Из трущоб Ковчега — в стальной гроб «Вечного Льда», летящий в никуда. Макс откинулся на спинку, и всё его тело выражало глухую, беспомощную усталость. — Скоро. Системы на финишной прямой. Реактор гудит, навигация, вроде, не врет. Запустят — и полетим. Точка. — Куда? — выдохнула Райна, и её голос прозвучал тише шепота. Макс посмотрел на неё, и в его голубых глазах плавала та же самая, всепоглощающая неизвестность, что грызла и её саму, только приправленная знанием человека, который лазил по его ледяным внутренностям. — Понятия не имею. Честно. Сверху молчат. Но старики, рабочие... те шепчутся. Будто курс уже заложен в самый мозг корабля. В самое сердце тишины. Туда, откуда не было возврата. Сердце тишины. Слова полковника Зейна. Там тишина, которая сводит с ума. И Ксандр готовил её к этому. Учил слышать шаги смерти в этой тишине. Учил запирать ярость в бронированный ящик, чтобы она не слепила в решающий момент. Всё было связано. Всё вело в одну точку — в ледяную пустоту, откуда не возвращаются. Он замолчал, и тишина между ними стала густой, тяжёлой, нарушаемой только вечным, давящим гулом. По залу пробежала не слышимая, но ощутимая волна — сигнал. Время вышло. Как всегда, — подумала Райна с горькой усмешкой. Времени никогда не хватает. Ни на разговор, ни на передышку. Только на движение вперёд, к краю. Макс поднялся, собрав свои вещи. Маска служащего снова легла на его лицо, но в уголках глаз остались трещины усталости и тревоги. — Крепись, Райна, — сказал он уже обычным, глуховатым голосом. — И смотри в оба с ван Хейсом. А то сгинешь, даже не поняв, куда и зачем летела. Он кивнул на прощание и растворился в медленно движущемся потоке серых фигур. Райна осталась сидеть одна, сжимая в внезапно онемевших пальцах холодный корпус термоса. Слова Макса, простые и от того ещё более страшные, висели в стерильном воздухе, смешиваясь с запахом озона и тихим скрежетом вечного льда. Откопали. Не оттаял. Сердце тишины. Девушка посмотрела на свои чистые, будто новорождённые, ладони. Они казались такими беспомощными и хрупкими. А где-то внизу, в непроглядной тьме трюмов, скрипел, шевелился и жил древний холод, вмёрзший в саму душу корабля. И человек с глазами из стали, который сказал, что она «горит», готовил её к чему-то, о чём никто не говорил вслух. К полёту в никуда. «Ты — не «другие», Рейн», — снова эхом отозвался в голове шёпот Ксандра. И теперь, после слов механика, эта фраза звучала не как вызов, а как смертельный приговор. Но в глубине души, там, куда не доходил даже её собственный страх, теплилась та самая мысль, которую она никогда бы не произнесла вслух: Я знаю его. Больше, чем все остальные здесь, вместе взятые. И это знание было и её проклятием, и её единственной надеждой. Он видел в ней огонь. И, возможно, именно этот огонь был нужен, чтобы выжить в сердце льда. Райна медленно поднялась, чувствуя тяжесть в ногах и странную пустоту в груди после разговора с Максом, и направилась к утилизационному люку. Она не успела сделать и пяти шагов, как перед ней неожиданно возникла фигура, почти перекрыв проход между столами. Рита Брайтнер, высокая, с кожей цвета тёмного шоколада и чёрными, как смоль, волосами, собранными в тугой, небрежный пучок. За её спиной маячили ещё две-три девушки из их взвода. — О, смотрите кто, — голос Риты прозвучал сладко и ядовито. — Наша звёздочка. Спешишь поскорее ублажить нашего командира-красавчика? А то времени мало, да? Ритин взгляд скользнул по подносу, потом вернулся к лицу Райны. — Видела, как вы ворковали в спортзале. Когда он тебе эти невозможные задачи ставил. Между вами так и летали искры. Прямо целое светопреставление. Уж не знаю, что он тебе там нашептывал, но выглядело... мило. Ну прямо парочка. Внутри у Райны всё закипело мгновенно. — Отвали, Брайтнер. Дай пройти, — сквозь зубы процедила Райна, пытаясь обойти её сбоку. — Не трогай меня. — Ой, а я и не трогаю, — Ритина рука, быстрая как змея, хлопнула по краю подноса снизу. Удар был резким и точным. Пустая упаковка от пайка и термос подпрыгнули. Остатки солоноватой жидкости из термоса, которую Райна не допила, выплеснулись ей прямо в лицо и на грудь. Холодная, липкая влага залила глаза, щёки, подбородок. Пятно расползлось по камуфляжу на груди. Вокруг раздались сдавленные смешки её приспешниц. Это было последней каплей. Границей, за которой отступал всякий расчёт. Райна даже не помнила, как выпустила из рук поднос. Он с грохотом упал на пол. Время замедлилось. Она увидела самодовольную ухмылку на смуглом лице Риты, её блестящие от удовольствия глаза. Время для слов кончилось. В горле у Райны вырвалось одно хриплое, злое слово: — Сука! И всё. Одна тёмная вспышка перед глазами. Удар кулаком пришёлся снизу вверх, коротко и со всей силой, на которую были способны её разгорячённые адреналином мышцы. Он пришёлся Рите прямо в челюсть, с глухим, сочным звуком. Рита ахнула, отшатнулась назад, наткнувшись на своих же подружек. На её лице сначала отразилось чистое недоумение, а потом дикая, неконтролируемая ярость. — Ах ты, мелкая дрянь! — взвыла она и рванулась вперёд, запустив пальцы в волосы Райны. Началась драка. Они сцепились, как дикие кошки. Рита, пользуясь своим ростом и весом, пыталась задавить Райну грубой силой, применить один из борцовских приёмов, которым их учили. Но Райна была первой подопытной «Золотого Руна». Сыворотка не давала сверхспособностей, но делала её почти неукротимой и невероятно выносливой. Её реакции были быстрее, движения — резче, а боль от захватов притуплялась, словно за ней наблюдал кто-то другой. В какой-то момент, когда они повалились на пол, Рита попыталась заломить Райне руку. Райна, не чувствуя всей остроты боли, лишь холодно зафиксировала положение тела соперницы. И нанесла два коротких, жёстких удара локтем в бок. Раздался глухой, влажный хруст. Два ребра. Рита выдохнула со стоном, её лицо побелело от шока и боли. Именно тогда, залитая чужой кровью от рассечённой брови и своей собственной яростью, Райна на миг подняла взгляд. И Рита увидела. Увидела не синие глаза соседки по казарме, а жёлтые, как у хищника, горящие холодным, нечеловеческим огнём. Это был не взгляд человека. Это был взгляд монстра, которого в ней пробудили в лабораториях Ковчега. На миг вся самоуверенность и злость выцвели с лица Риты, сменившись чистым, животным ужасом. Но Рита была крепкой и обученной. Шок прошел, уступив место слепой ярости. Она вырвалась, её сломанные рёбра уже не так жгли — адреналин и собственная упрямая воля заглушали боль. Она нанесла удар коленом, попав Райне в живот, и снова попыталась взять в захват. Но Райна была уже не той девушкой, которую можно было сломать болью. Она била коротко и жёстко, используя не технику, а ту самую неукротимую, животную ярость, которую «Золотое Руно» лишь усилило. Столы вокруг заскрежетали, отодвигаясь. Кто-то из девушек вскрикнула. Окружающие курсанты вскочили, образовав тесное кольцо зрителей. Никто не ринулся разнимать — здесь, на «Вечном Льду», свои законы, и драки были частью отбора. Именно в этот момент, когда они катались по холодному полу в луже разлитого электролита, голос прорезал гул пищеблока. — НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ! Звук был таким, будто гигантская ледяная глыба треснула прямо над головой. Девушки замерли. Рита, занесшая руку для удара, остановилась. Райна, сжимая горло соперницы, разжала пальцы. В дверях пищеблока стояли трое. Командир Ксандр ван Хейс и двое других инструкторов. Ксандр стоял впереди. Его лицо было каменной маской, но глаза горели холодным, абсолютным бешенством. Он шагнул вперёд, и толпа курсантов расступилась перед ним. Ксандр подошёл вплотную, и воздух вокруг Райны сгустился, стал тяжёлым, как перед ударом. Тишина, которую он принёс с собой, давила на барабанные перепонки. От него пахло мылом. Резким, насыщенным, запоминающимся. И паром. Он только что из душа. Эта обыденная, почти бытовая чистота на его коже казалась сейчас самым страшным признаком — признаком полного, абсолютного контроля. Командир помолчал, давая этой тишине сделать своё дело — добить их. Потом, медленно, как бы пробуя на вкус каждое слово, произнёс: — Ну что, мои снежные барсицы? Утолили жажду крови? Голос командира был тихим, почти ласковым. И от этого по спине Райны побежали ледяные мурашки. В этой ласковости таилась насмешка, которая резала больнее крика. Он не спрашивал. Он предлагал им унизительную игру, зная, что они не решатся в неё играть. Рита не смогла его выдержать и опустила глаза, но её сжатые кулаки дрожали от бессильной ярости. Идеальное подчинение. Молчаливое признание его власти. — Молчите, — констатировал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Обе. Это хорошо. Хоть что-то умеете. Но камеры, — он мотнул головой в сторону потолка, где в углу мерцала крошечная линза, — они всё расскажут за вас. Впрочем… мне и так всё ясно. Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Ему нравилось это. И тогда он двинулся. К ней. Грубая хватка впилась в подбородок, железными тисками вывернув лицо наверх. Кость заныла с противным хрустким звуком где-то глубоко внутри. Она ахнула, и её взгляд, залитый слезами от внезапной боли, наткнулся на его — пустой и сфокусированный, как прицел. Запах мыла и пара ударил в нос, смешиваясь с металлическим привкусом её собственной крови. Он пристально посмотрел на её лицо. Рассечённая бровь. И нос. Он был явно сломан, слегка скошен в сторону, и из ноздри тонкой, бордовой струйкой сочилась кровь. Его взгляд задержался на этом на долю секунды дольше, чем на царапине. В его глазах что-то промелькнуло — холодная оценка, почти профессиональная. Но это была слабость. Минутная слабость — проявить хоть какую-то заботу. Командир провёл большим пальцем другой руки по кровавой дорожке на её виске, смахнув её одним резким жестом. Палец остался мокрым и алым. — Неэстетично, — произнёс он тихо, глядя на кровь на своём пальце, а потом обратно в её глаза. — Портить такую… боевую раскраску грязной дракой. И он эту слабость тут же задавил. Грубо, с силой оттолкнув её лицо от себя, как будто отбрасывая что-то не стоящее его времени, стирая о борт куртки палец с её кровью. Только тогда Ксандр резко, почти резким движением, переключил внимание на Риту, словно откладывая в сторону одну игрушку, чтобы взять другую. — С тобой что? — Просто ушиб. Ничего серьезного, командир. — Я сам решу. — Ксандр шагнул к Рите. Его движения были резкими, безжалостными. — Руку прочь. Покажи. Рита, стиснув зубы, отняла ладонь от бока. Даже сквозь камуфляж было видно неестественное положение рёбер, лёгкую асимметрию. Его пальцы, холодные и точные, как скальпель, впились ей в бок, выжав из горла непроизвольный стон. — Два. Со смещением, — отчеканил он, отнимая пальцы. Без интонации. Как будто зачитывал техзадание на утилизацию бракованной детали. — Сержант, отведите курсанта в медблок. Пусть там разберутся. — Так точно, командир ван Хейс! Затем Ксандр снова повернулся к Райне. Теперь его взгляд был сосредоточенным, тяжёлым, как гиря. Он видел, как она пытается дышать ртом, чтобы не усугублять боль в носу, как та самая бордовая струйка продолжает медленно ползти по её губе. — А ты показала мне сегодня не силу. Ты показала слабость. Слабость – это когда тобой управляет гнев. Когда ломаешь кости, забывая, что свои тоже можно сломать. За это слабаков не наказывают. Их ломают. Чтобы поняли. Внутри у Райны всё оборвалось. Возмущение, горячее и слепое, поднялось комом в горле. Это же несправедливо! Она защищалась! Эта стерва сама начала, она оскорбляла, она облила её! А теперь она, Райна, должна отдуваться одна? Гнев закипел в крови, готовый выплеснуться в крике, в протесте. Но в тот же самый миг, на самой глубине этого кипения, зародилось что-то другое. Что-то тёмное, тупое, едва пробудившееся. Лёгкое, почти неприличное возбуждение от его тона, от этой абсолютной, беспрекословной власти, которую он обрушил на неё. От осознания, что он видит в ней не просто нарушителя, а того, кто способен на такое, и потому несёт двойную ответственность. Это странное, противное чувство промелькнуло где-то ниже сознания, слабее ярости, но сильнее стука сердца, и тут же заснуло, задавленное волной разума. Но оно было. И от этого становилось ещё невыносимее. — Командир, это... — начало было вырываться у неё, но он перебил, даже не повышая голоса. Просто вонзив в неё взгляд, от которого слова застряли где-то в пищеводе. — Три секунды, — произнёс он тихо, и в этих словах была сталь. — Три секунды на размышление. Ты могла выйти из ситуации, могла доложить о нарушении, могла просто отойти. Вместо этого ты выбрала насилие. И не просто насилие — увечья. На моём объекте. В моём подразделении. Это не защита. Это неподконтрольная агрессия. И за неё отвечаешь ты. Всей тяжестью. Он выдержал паузу, дав этим словам впитаться. Возмущение в глазах Райны сменилось сначала недоумением, а потом новой, уже холодной волной ярости. На него. На эту чёртову «справедливость». На себя за то предательское, мимолётное содрогание, которое она едва уловила. — Сейчас же проследуешь в нижний док, сектор Гамма-7, — продолжил Ксандр тем же леденящим тоном. — Там находятся ёмкости для первичной обработки улова. Твоя задача – вручную, без аппаратуры, очистить их от органических остатков. Объём — двойной. За себя и за Брайтнер. Обычно там оставляют рыбу для технических нужд. Поняла? Райна стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Всё внутри кричало, рвалось нарушить этот приказ, плюнуть ему в это бесстрастное лицо. Но где-то в глубине, сквозь гул ярости, пробивалась трезвая, страшная мысль. Он прав. В тех трёх секундах был выбор. И она выбрала самое простое. Самое дикое. И проиграла. — Так точно, командир, — выдохнула она, и слова прозвучали чужим, плоским голосом. — Контроль времени – у сержанта Гросса, — кивнул Ксандр тому же угрюмому верзиле. — Она не выйдет оттуда, пока все блоки не будут сиять. Вдвойне. И чтобы я больше не видел её в таком виде. Убыть. Сержант Гросс грубо взял Райну за локоть и развернул к выходу. Рита, поддерживаемая другим инструктором, уже ковыляла к двери, её спина была сгорблена от боли. Райна шла следом, чувствуя на себе тяжёлый, неотступный взгляд Ксандра. Она не обернулась, но кожей чувствовала, как он наблюдает за её спиной. В его молчании читалось не просто наказание. Читалось разочарование и суровый, беспристрастный расчёт. «Ты горишь», — говорил он ей утром. И теперь он показал ей цену этого огня, когда он вырывается из-под контроля. Он не потушил его. Он направил в унизительную, грязную работу. Чтобы сжечь дотла в этом дерьме. Они вышли в коридор, и холодный воздух ударил в разгорячённые лица. Впереди маячила спина сержанта, ведущего её вниз, в самое нутро корабля, туда, где, по словам Макса, лёд всё ещё скрипел в швах. Теперь ей одной предстояло возиться с разложившейся рыбой в этих самых скрипучих недрах. За двоих. И всё из-за этой стервы. И из-за него. Но даже сквозь ярость и отвращение к предстоящей работе, в сознании Райны чётко отпечаталось его лицо в момент команды. Каменное. Бескомпромиссное. Ни тени той усмешки, того странного интереса, что она ловила раньше в спортзале, когда он ставил ей невыполнимые задачи и они «ворковали» в своём извращённом, полном ненависти и напряжения диалоге. Только холодная ярость командира, чей порядок был нарушен. Я знаю его, — пронеслось у неё в голове с новой, горькой остротой. — Но это ничего не меняет. Здесь он — закон. И я только что нарушила его закон. Перед всеми. И он меня за это сломал. По-своему. Шаги по ледяному металлу инопланетного корабля отдавались в такт скрежету корабля. Игра продолжалась. Но теперь она пахла не озоном и сталью, а тухлой рыбой, унижением и двойной нормой работы. И Райна поклялась себе, что за это унижение они заплатит сполна. Но теперь в этой клятве было что-то новое — осознание той тёмной, нечеловеческой силы, что дремала внутри. И того, что, возможно, именно эта сила и нужна, чтобы выжить в сердце льда и тишины. И что в следующий раз, в те самые «три секунды», она сделает другой выбор. Такой, от которого он не сможет просто отмахнуться.