Глава 6. Прибытие: "Дельты – 8"

      "Любая слабость, любая ошибка — это дыра в броне группы, через которую проникает смерть".

Примерно за несколько часов до того, как Ксандр и Райна должны были покинуть каюту, в радиусе трёх километров от «Вечного Льда», на заранее очищенную от снега и помеченную радиомаяками площадку, опустился летательный аппарат. Это был не привычный винтовой вертолёт. Машина была тихой хищницей полярной ночи — двухвинтовой конвертоплан с укороченными крыльями. Его пропеллеры, переведённые в вертикальное положение для посадки, вгрызались в ледяной воздух не с рёвом, а с низким, пронизывающим всё и вся гулом. При температуре ниже минус пятидесяти каждая лопасть, вращающаяся с чудовищной скоростью, оставляла за собой не просто след, а вихревой шлейф мгновенно кристаллизующейся влаги — короткие, искрящиеся призрачные кольца, которые тут же разрывал ветер. Сам корпус, покрытый матово-белым радиопоглощающим составом, сливался с пейзажем, делая его похожим на внезапно материализовавшийся айсберг. Спустя три минуты после касания шасси утрамбованного снега открылся боковой грузовой люк. Сразу, без пауз на раскачку, оттуда чёткой колонной высыпалось десять человек. Это был бесшумный балет смертоносной эффективности. Каждый был облачён в специальную арктическую экипировку нестандартного кроя — не громоздкие, как у экипажа «Льда», а облегающие, модульные системы регулируемого подогрева. На груди и плечах — тактические разгрузочные жилеты. Оружие — компактные, с примкнутыми магазинами и длинными стволами, предназначенными для стрельбы в густых средах — было немедленно взято «на готове». Высокие берцы с агрессивной, почти ледолазной подошвой, шипы которой с глухим хрустом впивались в наст, не давая ни малейшего шанса поскользнуться. На их плечах и шлемах не было привычных флагов. Вместо них — стилизованный чёрный щит с бестой римской цифрой VIII и двумя скрещенными молниями под ней. Эмблема спецподразделения, известного в ограниченных кругах как «Дельта-8». На площадке установилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и остаточным шипением двигателей конвертоплана. Из того же люка, но уже через отдельный, защищённый от снега проход, на снег спустился ещё один человек. Его форма была того же покроя, но была лишена тактических жилетов и имела другие, едва заметные отличия в знаках различия на воротнике. Он был высок, строен, но в его осанке и ширине плеч чувствовалась не грубая сила, а сжатая, как пружина, мощь, говорящая о годах специфической физической подготовки. Он был восточноазиатской внешности, с резкими, словно высеченными из камня чертами лица. Глаза его были скрыты за специальными очками с зеркальными линзами сферической формы, которые не просто защищали от снежной слепоты, но и проецировали тактическую информацию прямо на сетчатку. В их зеркальной поверхности, как в чёрных озёрах, отражались искажённые, величественные контуры ледяных гор, безучастно взиравших на вторжение в их владения. Мужчина медленно обвёл взглядом горизонт, его голова поворачивалась с точностью турели сканирующего радара. Взгляд остановился вдалеке, на массивном, частично вмёрзшем в ледяной панцирь силуэте. Корабль «Вечный Лёд». Его корпус, глубокого антрацитово-чёрного цвета, на низком полярном солнце переливался тусклыми, маслянистыми отсветами, словно чешуя гигантской окаменевшей змеи. Он был наполовину откопан из многометровых снежных дрифтов, но всё ещё походил на доисторического хищника, пойманного в ледяную ловушку веков. Этот живой, переливающийся чёрный цвет резко контрастировал с мёртвой белизной льда, делая корабль похожим на саму тень, принявшую материальную форму. — Наконец-то я увидел тебя воочию. Ты – настоящий гигант. Красавец. Ты скоро станешь моим. Улыбка обнажила ровный ряд очень белых зубов. Со стороны это могло показаться добрым или восхищённым выражением лица. На самом деле она напоминала скорее хищный оскал. В Гарнизоне «Тита» — секретном объединённом подразделении по управлению инопланетными технологиями и подготовке к межпланетным экспедициям, которым этот человек заправлял, — все знали одну непреложную истину. Майор Ши Вон не просто жесток. Он опасен. Его холодная рассудочность, умение играть на слабостях и абсолютная беспощадность к любым препятствиям на пути к цели внушали не уважение, а животный, леденящий страх даже видавшим виды оперативникам. К мужчину короткими, энергичными шажками, не нарушая строя колонны, подбежал один из солдат — сержант Пак, судя по жёстким, подчёркнуто уставным движениям. Он остановился в метре, встал по стойке «смирно» и отчеканил, обращаясь на чистом корейском: — Майор Ши Вон. Подразделение «Дельта-8» прибыло на объект. Готово к выполнению задачи. Какие будут указания? Майор Ши Вон не сразу ответил. Он ещё несколько секунд смотрел на корабль, будто снимал с него сканы через свои линзы, оценивая каждую деталь — степень раскопа, активность внешних систем, потенциальные точки уязвимости. Затем он слегка повернул голову к сержанту. Его губы, тонкие и бледные от холода, едва сдвинулись. — На вездеходах, — сказал он тихо, но так чётко, что каждое слово было слышно даже в вой ветра. — Полный комплект для полярной рекогносцировки и штурма. Скорость — умеренная, строй — клин. Дистанция до объекта — три километра. Двигаемся без лишнего шума. Активность их внешних датчиков сейчас минимальна из-за метели. Используем это. — Так точно, майор! Сержант Пак резко повернулся на каблуках своих шипастых берц, приняв классическую строевую стойку. Затем он отдал честь — не ладонью к виску, а коротким, отрывистым движением сжатой в перчатке кисти к краю шлема. После этого его пальцы, одетые в тонкий, но тёплый тактический полимер, сложились в несколько чётких, условных сигналов. Эти жесты мгновенно скопировали другие солдаты из колонны. Двое из них развернулись и прыжками по глубокому снегу направились к заднему грузовому отсеку конвертоплана. Люк отъехал с тихим шипением гидравлики. Оттуда, по накатанным направляющим, стали выезжать не открытые снегоходы, а низкие, гусеничные вездеходы. Это были полностью закрытые машины, похожие на приземистые бронированные капсулы с узкими, щелевидными окнами из многослойного триплекса. Их корпуса были покрыты матово-белым арктическим камуфляжем. Широкие гусеницы на лыжах-полозьях были рассчитаны на глубокий снег и лёд. Двигатели заводились почти бесшумно — глухое, ровное урчание, заглушаемое воем ветра. Это были не разведывательные снегоходы, а утеплённые транспорты, способные долго сохранять внутри температуру, при которой человек не теряет боеспособности. Солдаты, не теряя времени, начали занимать места внутри через боковые герметичные люки. Движения были отработаны до автоматизма: проверка крепления оружия в держателях, подключение разъёмов обогрева костюмов к бортовой системе вездехода, быстрый взгляд на показания тактических планшетов, встроенных в панели. Майор подошёл к головной машине. Он открыл люк и скрылся внутри, заняв место оператора. Его зеркальные очки теперь отражали не горы, а многофункциональную приборную панель, которая ожила тусклым зелёным светом голографических дисплеев. Он подключил свой шлем к бортовой системе, проверил микрофон. — «Дельта-8», — его голос, усиленный системой внутренней связи, прозвучал в наушниках каждого солдата. — Цель — корабль «Вечный Лёд». Тактика — скрытное сближение и установление периметра наблюдения. Наружное сканирование с дистанции пятьсот метров. Пока что мы — глаза и уши командования. Готовность? В ответ в его наушниках прозвучала серия коротких, утвердительных щелчков — сигналы готовности всех экипажей. — Вперёд. Личный приказ, пришедший с самого верха, от самого канцлера объединённого командования «Пришествия», был прост и не оставлял места обсуждению: «Обеспечить контроль над объектом «Вечный Лёд» и его командиром ван Хейсом. Готовность к переброске — в течение шести месяцев. Вы — дублёр основного экипажа и единственный оператор, утверждённый для пилотирования в случае необходимости. Любые помехи — устранять на месте». Лёд под гусеницами хрустел, как битое стекло. Холод уже не просто висел в воздухе — он впивался в кожу, кусался. Даже сквозь специальную ткань и подогрев майор чувствовал его тонкие, острые иглы там, где щель между очками и капюшоном, на переносице, на суставах пальцев в перчатках. Мороз колол, как мелкие, злые булавки. Они преодолели чуть больше километра, двигаясь по замёрзшему руслу между грядами ледяных торосов, когда впереди показалось движение. Через их путь медленно, не спеша, пересекала ледник колонна северных оленей. Десяток животных — могучие самцы с ветвистыми рогами, самки помельче и пара подростков-сеголеток. Они шли гуськом, прокладывая тропу в глубоком снегу. Солнце, висевшее низко над горизонтом, уже наливалось густым медным светом — в этих широтах темнело стремительно. Снегоходы замерли. Сержант Пак, сидевший за спиной майора, наклонился вперёд, его дыхание тут же застыло белым облаком. — Майор. Препятствие. Скоро стемнеет. Объезд? Или ждём? Ши Вон не ответил. Он скинул капюшон, и ледяной ветер сразу же выхватил и растрепал его короткие, чёрные волосы. Затем снял зеркальные очки, заправил их в нагрудный карман. Теперь были видны его глаза — тёмно-карие, почти чёрные, как у многих корейцев, без единой искры тепла или нетерпения. Холод ударил в лицо, заставив кожу стянуться, но его веки даже не дрогнули. Его взгляд, методичный и холодный, окинул стадо. ...Ши Вон плавным движением снял с крепления винтовку. Металл был таким ледяным, что перчатка к нему прилипла на миг. Не сказав ни слова, Ши Вон сделал два шага вперёд и опустился на одно колено, а затем без единого лишнего движения лег плашмя на снег. Холод, жгучий и мгновенный, через слой костюма ударил в грудь, но это было ничто по сравнению с обретаемой стабильностью. Поза была отработана тысячами часов на полигонах: ноги разведены, тело расслаблено, левый локоть твёрдо упирается в снежную подушку, щека плотно прижата к прикладу. Снег под ним тихо заскрипел, приняв его форму. Сержант Пак, стоявший рядом, инстинктивно сделал едва уловимое движение — словно хотел что-то подстелить, снять с себя плащ-палатку или разгрузку. Его взгляд мельком встретился с холодными глазами майора. Ответом был почти невидимый, отрицательный кивок. Не надо. Не нужно. Лишние движения, шелест ткани — всё это помехи. Здесь, на льду, где ветер сбивает прицел на сантиметры, а пуля летит долго, важна каждая мелочь. Идеальная, мёртвая неподвижность. И холод снега под телом — лишь ещё один якорь, привязывающий к реальности, к этой точке, к этой цели. Рядом с ним, как тени, замерли два других сержанта. Один тоже прилёг, заняв позицию для наблюдения. Другой, молодой новичок Ли Чен, остался стоять, выдвинувшись чуть вперёд, ствол автомата поводя туда-сюда. Он не получил приказа ложиться — его задача была иная. Теперь, слившись с белизной, став частью ландшафта, Ши Вон вскинул винтовку. Холодный приклад жёстко и правильно упёрся в плечевую ямку. Ветер стих на миг, и в этой внезапной тишине стало слышно его собственное дыхание — ровное, неглубокое. И стук сердца. Монотонный, как метроном. Но прежде чем палец лёг на спуск, он на мгновение замер. Не просто остановился — растворился. Его дыхание стало настолько поверхностным, что пар перестал вырываться из-под маски. Всё его существо — зрение, слух, даже, казалось, обоняние — сфокусировалось в одной точке: на стаде, медленно пересекавшем белизну. Он не просто видел животных. Он чувствовал их — тёплые биомассы в ледяной пустоте, ритмы чужой жизни, пульсирующие в такт ветру. А ещё он чувствовал — кожей, нутром — незримое, но абсолютное присутствие смерти. Она витала здесь, в этом воздухе, пронизанном кристаллами льда, ждала своего часа. Он был лишь её проводником, её холодной, разумной волей. Его глаз, тёмно-карий и неумолимый, сузился. Низкое полярное солнце, цепляясь за гряды торосов, бросало последние косые лучи. Один из них, пробиваясь сквозь марево морозной дымки, золотым бликом на миг упал на зрачок Ши Вона. Золотой глаз сверкнул в полумраке наступающих сумерек — нечеловеческий, безжалостный, как взгляд хищной птицы, замершей в пикировании. В этом взгляде не было сомнения, жалости или азарта. Была только чистая, отстранённая калькуляция. Прицельная метка скользнула по силуэтам. Она замерла на боку молодой самки — выстрел был бы лёгким, но мясо не таким. Палец слегка надавил на холодную сталь крючка, почувствовал её сопротивление. Не спустил. Прицел двинулся дальше. Остановился на подростке — слишком мал, хлопот больше, чем пользы. Опять то же лёгкое, пробное давление. И снова пауза. Майор искал подходящую жертву. Не просто цель. Инвентарь. Наконец, перекрестие прицела остановилось на нём. Крупного старого самца, вожака. Зверь был могуч, рога — как коряги, вывороченные из земли, покрытые инеем и шрамами от бесчисленных сезонов. И в этот миг олень-вожак остановился. Не просто замедлил шаг — замер на месте, всем телом ощутив невидимый укол чужого внимания. Он резко фыркнул, выбросив из ноздрей клубы пара, густые, как дым. По его телу пробежала лёгкая дрожь, сбивая снежную пыль с шерсти. Вся стая за ним, как по команде, враз остановилась, затаив дыхание. Наступила хрустальная, звенящая тишина, в которой был слышен только вой ветра да учащённое биение их сердец. Вожак медленно, с древним, царственным достоинством, повернул тяжёлую морду. Его огромные, влажные глаза, отражавшие угасающий медный закат, уставились прямо в ту точку, где лежал человек. Он не видел его — белый камуфляж и снег сливались в единое целое. Но он знал. Зна́л кожей, нутром, вековой памятью вида о том, что смерть здесь, рядом, и уже выбрала его. Его массивные рога, описывая медленную дугу, задели заснеженный куст, осыпав хрустальную пыль. В этом движении была не тревога, а вызов. Принятие. — Чуешь приближающуюся смерть, дикий. Не бойся. Я всё сделаю быстро. — Сердце Ши Вона продолжало биться ровно. Тук. Тук. Тук. В зверином взгляде, встретившемся с его прицелом через сотни метров льда и ветра, было что-то, что на миг отозвалось в майоре ледяным, безличным уважением. Идеальная жертва. Достойный противник в последнем, молчаливом ритуале. Палец плавно, без суеты, взял предпоследний ход спуска. Он больше не думал о ветре, о холоде, о далёком корабле. Существовали только мушка, целик и тёмная точка на шее зверя, там, где сходились позвонки и проходила артерия. Дыхание остановилось. Мир сузился до перекрестия прицела. Выстрел разорвал тишину сухим, резким хлопком. Отдача упруго толкнула приклад в плечо. Где-то далеко, на противоположном склоне ущелья, не там где стояла «Дельта-8», а напротив, грохот эха и вибрация спровоцировали небольшой сход снежной массы — белая полоса поползла вниз с глухим шорохом. Но это было далеко и не представляло угрозы. Эхо же основного выстрела загуляло по их каньону, спотыкаясь о лёд. Пуля вошла точно в шею. Зверь дёрнулся, будто его ударили током. Ноги брыкнулись впустую, снег взлетел белой пылью. И тогда — кровь. Алая, густая, дымящаяся на морозе струя. Она ударила в снег с таким живым, тёплым звуком, что даже не верилось, что это здесь, среди этого вечного холода. Всё замерло. Потом стая рванула в стороны, слепая от ужаса. Топот, храп, треск веток рогов — гул покатился по ущелью. Самец издавая глухие вопли сделал несколько шагов, спотыкаясь. Его рога чертили по снегу борозды. Потом он начал валиться набок — не падал, а именно оседал, как медленная постройка. Лёг, тяжко. Судорога дёрнула шкурой на боку. И всё. Тишина вернулась. Теперь она пахла порохом, кровью и звериным потом. И холодом, который тут же начал закусывать этот новый запах. — Забрать тушу. Быстро и тихо. Смотрите под ноги. Настил льда может быть хрупким под снегом, — приказал Ши Вон, не повышая голоса. — Это провиант. Всё должно работать на операцию. Сказав это, он не стал присоединяться к физической работе. Он развернулся и шагнул к своему транспорту. Ши Вон открыл герметичную дверь, впустив внутрь клубящийся морозный воздух, и скрылся в оранжевом свете приборной панели. Внутри было не тепло, но терпимо — около нуля. Достаточно, чтобы снять маску на минуту. Он достал из крепления на приборной панели традиционную корейскую термофлягу. Открутил крышку — и в спёртый воздух кабины ударил густой, пряный пар. Это был инсамча — крепчайший отвар красного женьшеня с имбирём и мёдом. Он сделал несколько обжигающих глотков, чувствуя, как по жилам растекается горьковатая волна, отдающая сухим жаром, который на время заставлял забыть о том, что тело всё равно помнило о холоде за тонкими стенками. Его глаза, холодные и оценивающие, через обледеневшее, но чистое стекло наблюдали за работой солдат снаружи, отсчитывая в уме секунды. Каждая лишняя — шаг к обморожению для его людей, вынужденных сейчас быть снаружи. Снаружи солдаты двигались как во сне — медленно, тяжко, несмотря на свои арктические костюмы с активным подогревом. Даже эта продвинутая экипировка имела предел на открытом воздухе. Олень был неподъёмной глыбой, быстро каменевшей на морозе. Казалось, сам воздух стал вязким, как смола. Первый рывок, чтобы сдвинуть тушу, сорвался — силы, сконцентрированные в закоченевших мышцах, куда-то уходили, рассеиваясь в ледяной пустоте. Сержант Пак, сипло выругался, и из-под его маски вырвалось облачко пара, тут же осевшего инеем на шерстяной подкладке. Пришлось брать монтировки, вгрызаться сталью в лёд, чтобы хоть как-то поддеть тушу. Ши Вон допил инсамча, ощутив знакомое, жгучее тепло в желудке — хрупкий щит против всепроникающего холода, который ждал за дверью. Он защёлкнул флягу, надел маску и, открыв дверь, снова вышел наружу. Командир должен быть там, где принимается решение, а не в относительном тепле кабины, когда его люди мёрзнут. Его собственный подогрев костюма взвыл, компенсируя открывшийся контакт с убийственным воздухом. Они как раз закрепили трос на рогах оленя, когда с тыла колонны донёсся звук — не громкий, а скорее отсутствующий. Тишина, где раньше был ровный, глухой гул мотора одного из вездеходов. Потом — сухое, одинокое жужжание стартера, оборвавшееся на полуслове. В кабине своей машины сидел новичок, рядовой Ли Чен, и беспомощно смотрел на приборную панель, где все индикаторы, кроме аварийного, погасли. Все обернулись. Ши Вон, стоявший теперь рядом с волокушами, не повернул головы. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось — не страх, а холодная ярость от предсказуемой поломки. Поломки, которой не должно было быть даже в таких условиях. — Сержант Пак. Доклад, — произнёс он ровно, и его голос в мёртвой тишине прозвучал громче выстрела. Сержант Пак оторвался от троса. Его движения были такими же тяжёлыми, как у всех. Он подошёл к заглохшему вездеходу, рука в толстой перчатке нащупала скрытый люк технического доступа в корпусе. Нельзя было снимать перчатки — кожа прилипнет к металлу и останется на нём. Он нащупал внутри пластиковый пакет с документацией, вытащил смятую бумажку. Вернулся, протянул. — Контрольный чек на заправку, товарищ майор. Дата — позавчерашняя. Литраж не указан. Только отметка и подпись рядового Ли Чена. Ши Вон взял бумагу. Бумага хрустела от мороза. Он посмотрел на неё, потом поднял глаза на вездеход, за стёклами которого сидел Ли Чен. Тот всё ещё смотрел на приборную панель, и в его позе читалась не растерянность, а тупая, обречённая надежда, что это какая-то ошибка системы. Ши Вон жестом приказал ему выйти. Дверь открылась, выпустив клубящийся тёплый воздух из салона, который тут же превратился в густой туман. Рядовой Ли Чен сполз на снег, встал по стойке «смирно». Его щёки под масками были неестественно белыми. — Рядовой Ли Чен, — сказал Ши Вон. Голос его был тихим, но в этой тишине каждое слово било, как молоток. — Доложи. Ты заправил машину? Да или нет. — Так точно, товарищ майор! Машина была заправлена и проверена по процедуре! — Процедура, — Ши Вон медленно повторил, — включает заполнение журнала. Не галочку. Ты подписался за полный бак. Где горючее, рядовой? Ли Чен замолчал. Его глаза забегали. Он искал оправдание, но нашёл только пустоту и нарастающий, животный ужас. Он понял. Не то, что его накажут. А то, что он сделал. Он оставил их всех здесь, на краю ледяной пустыни, с машиной-пустышкой. Из-за своей лени. Из-за этой дурацкой галочки, которую он поставил, чтобы поскорее уйти с холодного склада. Ши Вон видел этот ужас. Он видел, как по спине рядового пробежала дрожь, не имеющая отношения к морозу. — Сержант, ты дважды нарушил приказ. Поставил под угрозу выполнение задачи, — сказал командир, и в его голосе не было крика, только усталое, безразличное перечисление фактов. — Превратил транспорт в мёртвый груз. Выставил всю группу мишенью. Из-за карандашной галочки и желания быть на виду. Он повернулся к сержанту Хану. — Сержант Хан. Снять с него снаряжение. Разгрузку, шлем, оружие, комм-оборудование. С машины — всё необходимое: аккумуляторы, блоки связи и навигации, вооружение из турели. Только первый экипаж. Остальные — оставаться в машинах. На вас три минуты. Что не сможете снять за это время — бросать. Вперёд. Хан кивнул и сделал шаг к Ли Чену. Именно в этот момент у рядового лопнуло последнее самообладание. — Нет! — его крик был резким, почти визгливым, на грани истерики. Он отпрянул назад, руки поднялись в защитном жесте. — Не подходи! Вы не можете! Я всё исправлю! Сэр, майор, прикажите им отойти! Хан не остановился. Второй солдат из первого экипажа обошёл с фланга. Ли Чен закричал снова, теперь уже сплошным потоком слов: — Вы не имеете права! Я подам рапорт! Меня будут искать! Мы же одна команда! Третий экипаж! Ребята, скажите что-нибудь! — Он обводил взглядом заиндевевшие стёкла других вездеходов, но в ответ была только тишина. Вместо того чтобы подчиниться, его правая рука в толстой перчатке рванулась к кобуре на бедре. Движение было отчаянным, но не лишённым навыка. На глазах у всех он выхватил свой пистолет. Рука дрожала, но ствол был направлен в сторону Хана и второго солдата. — Назад! Отойдите! Я выстрелю! Клянусь! — голос его сорвался на фальцет. Ши Вон не шевельнулся. Только его глаза сузились на долю секунды. — Сержант Хан, — произнёс майор так же ровно. — Продолжать. Хан, не отводя взгляда от дрожащего ствола, сделал ещё шаг. Второй солдат замер, готовый к рывку в сторону. — Я стреляю! — завопил Ли Чен и нажал на спуск. Раздался негромкий, сухой выстрел. Но в лютый мороз, когда металл сжимается, а смазка густеет, даже отточенная механика может дать сбой. Пистолет дёрнулся в руке сильнее обычного. Или дрожь в пальцах внесла свою поправку. Пуля, вместо того чтобы попасть в Хана, со свистом прошла в сантиметрах от его плеча и ударила в снежный сугроб где-то позади. В воздухе повисло облачко пара от выстрела. Этого мига промедления хватило. Второй солдат рванулся не в сторону, а вперёд, резко бросаясь в ноги Ли Чена. Тот инстинктивно отшатнулся, и в этот момент Хан, сделав мощный и точный выпад, ударил ребром ладони в перчатке по его запястью. Удар был чётким, выбивающим. Пистолет с лёгким металлическим звоном вылетел из онемевших пальцев и утонул в снегу. Ли Чен заорал от боли и ярости и попытался ударить Хана, но тот, используя инерцию, схватил его за руку, провернул и, вместе с поднявшимся из снега напарником, повалил на землю лицом вниз. Дальше всё пошло быстро и жёстко. Пока Ли Чен вырывался под ними, ругаясь и захлёбываясь снегом, Хан и его напарник отстегнули и швырнули в сторону разгрузочный жилет, сорвали шлем, выдернули кабель связи. Они не тратили время на снятие арктического костюма и ботинок — оставили его в тонком термобелье и берцах. Смертный приговор был вынесен без лишних слов. Пока они удерживали ещё сопротивляющегося Ли Чена, остальные солдаты из головного вездехода бросились к неисправной машине. Они не смотрели на эту сцену. Они смотрели на гайки, на крепления. Вскрывали панели, выламывали аккумуляторные блоки, потому что отвёртки выскальзывали из онемевших пальцев. Они отрывали приборные панели, потому что болты примёрзли намертво. Это было отчаянное воровство у замерзающего железного остова. Когда с Ли Чена сняли последние элементы снаряжения и отпустили, он не побежал. Он стоял, смотря на свои руки, которые уже начинали синеть, и тихо, безнадёжно всхлипывал. Мысль о ледяной смерти, которая уже подбиралась к его коже, наконец прорвала последние барьеры. — Нет! — уже хриплый, сорванный крик вырвался у него снова. Он сделал шаг вперёд, его тело, уже плохо слушавшееся, вдруг наполнилось дикой, отчаянной силой. — Вы не можете! Я ваш солдат! Третий экипаж! Сэр! Прошу! Приказ! Я исправлю! Заправлю! Я всё сделаю! Он рванулся к ближайшему вездеходу, словно пытаясь вцепиться в его холодный борт, но сержант Хан, который всё ещё стоял рядом, грубо отсек его движение, поставив себя как щит. Ли Чен замер, его грудь ходуном ходила от частого, панического дыхания. Слезы, мгновенно замерзая, рисовали ледяные дорожки на щеках. — Мы же команда! Вы же не оставите? Нас же ищут всегда! Командование в Гарнизоне... они поднимут тревогу! Ши Вон слушал этот поток слов с тем же безразличием, с каким слушал вой ветра. Когда голос рядового пресекся от нехватки воздуха, майор наконец заговорил. Его голос был тих, почти задумчив, но слышен каждому. — Ты ошибаешься, рядовой. Никто не поднимет тревогу. Здесь, на краю мира, нет «команды». Есть миссия. И есть активы, которые ей угрожают. Ты стал угрозой. Закон здесь один — успех операции. А я — тот, кто этот закон исполняет. Здесь я — и командир, и судья, и палач. Ты уже мёртв. С той минуты, как поставил галочку. Я лишь повышаю живучесть группы, удаляя неисправный элемент. Ли Чен уставился на него, в глазах — животная мольба, смешанная с безумием. Он упал на колени, снег хрустнул под ним. — Пожалуйста... Сэр... Майор... Не надо. Я всё... я всё сделаю. Я буду тащить, буду идти пешком, только не оставляйте... Ши Вон замер на мгновение. Его взгляд, скользнув по лицу молящего рядового, ушёл куда-то вдаль, будто оценивая не человека, а неудобный рельеф. В этом мимолетном раздумье была страшная, абсолютная, безэмоциональная калькуляция. Затем движение стало плавным и точным. Рука майора скользнула к бедру, расстегнула кобуру. Оттуда был извлечен не армейский пистолет, а компактный, с длинным стволом и глушителем — инструмент для тихой работы. — Встать, — скомандовал Ши Вон без эмоций. Ли Чен, рыдая, попытался подняться, но подкашивались ноги. Тогда майор кивнул Хану. — Сержант Хан. Поставить его. На ноги. Хан и второй солдат шагнули вперёд. Их лица были непроницаемы. Они взяли Ли Чена под мышки, чтобы поднять. Но в тот момент, когда их руки схватили его, в рядовом снова проснулся дикий инстинкт выживания. Он рванулся, ударил локтем одного из солдат в рёбра. Тот крякнул от неожиданности и боли, ослабив хватку. Ли Чен вывернулся, пытаясь бежать, но в глубоком снегу лишь споткнулся и упал. Он заорал, проклиная всех, слюнями и снегом во рту. Хан и второй солдат навалились на него, повалили в снег лицом вниз. Была короткая, жестокая возня. Ли Чен брыкался, царапался, один раз его каблук угодил Хану в голень с такой силой, что тот стиснул зубы. Но против двух тренированных бойцов у него не было шансов. Они подняли его снова, теперь уже крепко держа за руки, выкрученные за спину, поставили на ноги и развернули лицом к белой пустоте. Ши Вон наблюдал за этой схваткой безучастно, как за помехой, которую устраняют. Теперь он подошёл сзади почти вплотную. Голос майора прозвучал тихо, только для троих. — Ладно. Избавлю тебя от агонии. Холод — он медленный и мучительный. Это — акт эффективности. Последнее, на что ты имеешь право. Ли Чен забился в их руках с новой силой, захрипел: «Нет, нет, нет, Боже... помоги...» — бессвязный, полный первобытного ужаса вопль. Раздался короткий, приглушённый хлопок, больше похожий на щелчок. Тело рядового дёрнулось в их руках, и вся борьба из него ушла разом. Солдаты отпустили его, и оно рухнуло в снег лицом вниз. Из-под головы, растапливая снег, медленно поползла тёмно-алая лужа. Наступила тишина, которую не мог заглушить даже ветер. Сержант Хан, потирая ушибленные рёбра, и его напарник, тяжело дыша, переглянулись. В их глазах не было страха. Было глубокое, леденящее удивление от той бездны, что только что открылась. Они всегда знали, что их командир — машина для победы. Но теперь они увидели холодный механизм этой машины без прикрас. Весь прежний, сдерживаемый страх перед майором казался теперь мелким и незначительным. Настоящий ужас был в этом абсолютном спокойствии, в этой «эффективности». Он был внутри, и его не нужно было демонстрировать. Ши Вон, не глядя на тело, вставил пистолет обратно в кобуру. Затем он повернулся к своим людям, к белым капсулам вездеходов, за стёклами которых замерли бледные лица. Он включил общий канал. Его голос был ровным, как лёд. — Внимание, «Дельта-8». Вы видели. Невыполнение процедуры — не проступок. Это прямая угроза жизни каждого из вас. Я — та стена, что вас прикрывает. И я — тот, кто заделывает трещины в этой стене. Любые. Поставленная галочка вместо дела, оставленный пост, потеря контроля — это уже не ошибка. Это решение в пользу гибели. И я помогаю этому решению свершиться. Есть вопросы? В наушниках стояла гробовая тишина. Ни щелчка, ни дыхания. — Колонна, по машинам! Следовать дальше! Немедленно! — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, разрубая оцепенение. Двигатели вездеходов взревели, нарушая ледяную тишину. Гусеницы тяжко провернулись, выбрасывая фонтаны колкого снега. Колонна медленно, но неумолимо тронулась с места, увозя тушу оленя и снятое оборудование. Они оставили позади снежную равнину, где теперь резко выделялись два пятна: большое, быстро темнеющее от крови, где лежал олень, и маленькое, с тёмной лужицей, где упал Ли Чен. Ши Вон последним скрылся в своей кабине, захлопнув гермолюк. ...И молчаливый урок, вмёрзший в сознание каждого, кто видел это в окно: на этом льду, где даже дыхание становится оружием против тебя, цена ошибки или ослушания — не наряд. Это мгновенное, необратимое превращение в часть вечной мерзлоты. Майор Ши Вон был лишь тем, кто дал холоду законное право забрать свою долю. В кабинах вездеходов воцарилась тишина, гуще снежной мглы. Не та тишина сосредоточенности, что была раньше, а тяжёлая, гудящая. Солдаты, только что действовавшие как отлаженные шестерни, теперь не смотрели друг на друга. Их взгляды уткнулись в потёртые панели приборов, в заиндевевшие стёкла. Спецназовец в головной машине, тот самый, что выбивал пистолет у Ли Чена, машинально растирал ладонью ушибленные рёбра. Его сосед по капсуле, обычно невозмутимый, глядел в свою сферу видимости, но взгляд его был пуст и сфокусирован где-то в прошлом — на том моменте, когда тело рядового стало просто грузом. Он резко моргнул, словно отгоняя образ, и с новым, почти болезненным рвением принялся проверять крепление своего оружия. Второй экипаж. Молодой оператор, для которого это была первая реальная миссия за пределами полигона, сглотнул ком в горле. Рука в перчатке сама потянулась к кобуре, проверяя защёлку. Не из страха, что оружия нет. А чтобы убедиться, что оно есть. Что он всё ещё вооружён, всё ещё часть системы, а не тот, кого система признала негодным и выплюнула в снег. Его напарник, ветеран, сидевший рядом, ничего не сказал. Просто положил увесистую, тяжёлую руку ему на плечо — на долю секунды, один раз сжал, и убрал. Никаких слов не было нужно. Этот жест говорил всё: «Молчи. Делай как я. Дыши. Выживай». Страх перед майором, который раньше был абстрактным — уважение к легенде, смешанное с опасением, — теперь кристаллизовался. Он стал осязаемым, как вкус металла на языке. Это был не страх перед начальником, который накричит. Это был животный, первобытный инстинкт существа, увидевшего вершину пищевой цепи в действии. Они поняли не умом, а нутром: правила, по которым они жили раньше, здесь не работают. Здесь есть только Лёд, Корабль и Воля Ши Вона. И их собственная ценность измеряется исключительно полезностью для этих трёх величин. Любая слабость, любая ошибка... Они уже не слышали эту фразу. Они видели её, застывшую в ледяной скульптуре, оставшейся позади в белой мгле. А колонна, не оглядываясь, двигалась дальше, оставляя позади лишь новый, странный ледяной торос... До этих событий, несколькими часами ранее... Первое, что ударило Райну в Шлюзе №3 — не холод, а запах. Запах старой смазки, озона от щитков и непонятной металлической пыли, смешанный с тяжёлым, застоявшимся воздухом. Это место не было рассчитано на людей. Оно было дырой в боку корабля, техническим переходом, больше похожим на глотку какого-то механического чудовища. Стены — грубые, без отделки, испещрённые толстыми сварными швами и темными люками коммуникаций, уходившими вглубь. Под ногами — рифлёный, скользкий от конденсата металл. И в конце — массивные створки, от которых так и веяло немым, абсолютным холодом пустоты. Райна и Ксандр облачились в костюмы молча, каждый поглощённый своими мыслями. Костюм «Валькирия» облегал тело Райны, как вторая кожа, тяжёлый и в то же время не сковывающий движений. Перед тем как защёлкнуть шлем, Ксандр протянул ей карабин толстого страховочного троса. — Цепляй. К центральному релингу. — Он показал на массивное кольцо в полу шлюза, от которого к стене уходил трос. — Я буду на ведущем, ты — на хвостовом. Длина — двадцать метров. Не натягивай. Если порвётся — есть запасной карабин на поясе. Этот простой ритуал придал ситуации жуткую конкретность. Они будут привязаны к кораблю, как пуповиной. И друг к другу. Последним щёлкнул шлем, и мир сузился до внутреннего дисплея, проецирующего данные о состоянии системы и слабого, приглушённого гула её собственного дыхания. И ещё до того, как её охватил страх от предстоящего выхода. В горле стоял ком. Она сглотнула — сухо, больно. Всё это казалось плохой идеей. Очень плохой. Но назад пути не было. Она — курсант Рейн. А он — командир ван Хейс. Приказы не обсуждаются. Ксандр провёл последнюю проверку, его голос прозвучал в её шлеме не чистым и безэмоциональным, как она ожидала, а слегка приглушённым помехами, но ровным, деловитым. — Канал связи тест. Курсант Рейн, приём. У меня твой сигнал чистый, но с фоновым шипом. Его слова, обращённые к её званию, заставили её внутренне сжаться. Это было официально. Реально. — Приём, командир, — выдавила она, и её собственный голос в шлеме показался ей чужим и слабым. — У тебя тоже... слышно. Давление в норме. — Вижу, — отозвался он. — А вот у тебя показания по терморегуляции прыгают. Нервишки? Его прямота, даже через субординацию, обожгла. — Морозно тут, в шлюзе, — буркнула она в ответ, не желая признаваться в страхе. — Ну да, курорт, — в его голосе мелькнула сухая, едва уловимая искорка. — Прогноз от метеоролога был — ясно, ветер до пяти метров. Надёжный, как их обычно. Но здесь всё меняется за минуты. Слушай, главное — не паниковать. Снаружи будет страшно. Первые пять минут всегда страшно. Дыши ровно. Система всё выдержит, если ты не начнёшь дёргаться и тратить кислород на вопли. Подогрев на максимум. Проверь крепления на инструментах. Он не просто отдавал приказы. Он инструктировал. Это было... ново. Она машинально проверила защёлки на поясе. — Проверила, командир. — Хорошо. Смотри на мои следы. Держись на расстоянии вытянутой руки, но не ближе. И следи за тросом, чтобы не запутался. Если потеряешь меня из виду — стой на месте и ори в канал. Не броди. Лёд коварный. Готов, курсант? Она кивнула, забыв, что он не видит. — Готов, командир. — Тогда поехали. И, курсант Рейн... — он сделал небольшую паузу. — Первый раз — он всегда самый дерьмовый. Дальше будет легче. И прежде чем она успела что-то ответить, створки шлюза разошлись беззвучно, и на них обрушилась белизна. Это был не просто холод. Это было абсолютное, безжизненное пространство. Оно ударило её по лицу, сквозь шлем, сквозь визор, как физическая пощёчина. Воздух, казалось, кристаллизовался прямо перед глазами. Свет, отражённый от бесконечных ледяных полей, резал глаза даже через затемнённый визор. Не было ни звука, кроме воя ветра в её шлеме и собственного, сорвавшегося на учащённый, поверхностный глоток, дыхания. Воздух был таким морозным, что, казалось, мог расколоть саму сталь. «Дыши ровно», — пронеслось в голове. Они сделали несколько шагов, и их следы тут же начали заноситься ледяной позёмкой. За спиной у неё, из темноты шлюза, тянулся серый трос, слегка покачиваясь. Она смотрела на широкую спину ван Хейса впереди, на его уверенные, утопающие в снегу шаги, и заставляла свои ноги двигаться следом. Каждый шаг был борьбой с инстинктом развернуться и бежать обратно в железную утробу корабля. Он прошёл метров десять и остановился, проверяя что-то на запястье. Райна, следуя за ним, тоже замерла. И в этот момент, повернув голову, она впервые увидела «Вечный Лёд» не изнутри, не на схемах, а снаружи. По-настоящему. Он был чудовищно огромен. Слишком высоким и слишком длинным, как гигантская змея, застывшая в агонии. Чтобы увидеть его верхние палубы, ей пришлось запрокинуть голову так, что шея неприятно заныла. И он был абсолютно чёрным. Не тёмно-серым, не стальным. Чёрным, как космос, как провал в реальности. Этот чёрный цвет на ослепительно-белом снегу резал глаза, было больно смотреть. Он не выглядел вмёрзшим в лёд. Создавалось ощущение, будто лёд сам отстраняется от него, не в силах его принять, оставляя вокруг узкую, зияющую чёрную полосу — трещину, промоину. Или будто корпус корабля, от теплоты реакторов или просто своим инопланетным присутствием, медленно топила лёд вокруг себя, как раскалённое железо. Края этой чёрной воды были острыми, неестественно ровными, и пар от неё поднимался слабыми струйками, тут же замерзая в воздухе кристаллической дымкой. Это зрелище было не величественным. Оно было отвратительным. Корабль казался язвой на чистом теле ледника, гнойником, который вот-вот лопнет. От этой мысли стало физически тошно. — Курсант, не отставай. — Голос Ксандра в шлеме вывел её из оцепенения. Она дёрнулась, рванулась за ним, спотыкаясь, её дыхание снова сбилось, но теперь не только от страха перед пустотой, а от этого нового, давящего ужаса. От того, что они вышли из этого. И им предстоит в него вернуться. Работа была рутинной и сложной одновременно. Нужно было проверить ряд внешних сенсоров, вмерзших в лёд, очистить оптику от наносов, перезапустить один из передатчиков. Командир отдавал короткие, чёткие команды, сам брался за самые сложные операции. Но теперь она замечала детали. Как он, командир ван Хейс, прежде чем тронуть обледеневшую панель, несколько секунд ощупывал её края утяжелённой перчаткой, ища точки напряжения. Как он ворчал себе под нос, когда отвёртка соскальзывала с примёрзшего винта: «Чёртов сплав, вечно липнет...» Он не был бесчувственным андроидом. Он был мастером, который ненавидел плохую работу инструмента. И всё это время он следил за слабиной троса, соединяющего их, и за тем, как её собственный трос уходит обратно в белую мглу, к кораблю. Райна помогала, её тело постепенно привыкало к невесомой тяжести костюма и давящему холоду снаружи. Страх сменился сосредоточенностью. Здесь, в этом белом аду, не было места вчерашним тайнам и личным конфликтам. Была только задача, которую нужно выполнить, чтобы выжить. И был он — её единственная точка отсчёта в этой белой пустоте. Работа шла своим чередом, но небо, которое сначала было ясным и безжалостным, начало меняться. Прогноз, как всегда, солгал. С горизонтов наползала мутная белая пелена, и ветер, сначала ровный и свистящий, превратился в ревущий поток, поднимающий тучи ледяной пыли. Видимость упала до нескольких метров. — Метель. Сворачиваемся, — голос командира в её шлеме был жёстким, но в нём не было паники. — Держись ко мне ближе. Иди по моим следам. Видишь мой маячок на карте? Иди на него. И следи за тросом! Ксандр был всего в двух шагах, его фигура — смутная тень в позёмке. И в этот момент её взгляд на долю секунды прилип к тревожному показанию на дисплее — уровень заряда системы обогрева стал падать быстрее. «Из-за ветра», — мелькнула мысль. Паника кольнула под рёбра. Она оторвалась от его тени, сделала неверный шаг в сторону, пытаясь разглядеть показания получше, и наступила на собственный слабый трос, запутавшись в нём. Нога ушла в пустоту. — А-а-ах! — короткий, обрывистый крик вырвался из её горла прежде, чем сознание успело осознать, что происходит. И провалилась. Лёд хрустнул, и её потащило вниз по крутому склону в белую мглу. Трос страховки, пристёгнутый к релингу в шлюзе, дёрнулся, натянулся как струна и с силой вырвал карабин из её рук. В следующее мгновение её рвануло в другую сторону — это ведущий трос, соединяющий её с Ксандром, натянулся до предела, а затем с такой же силой рванул его к краю обрыва. — Блядь! — его хриплый возглас, полный не ярости, а резкого, концентрированного усилия, прозвучал в эфире. Но он не упал. Его ноги врезались в наст, шипы с хрустом вгрызлись в лёд. В ту же секунду он почувствовал страшную, рвущую тяжесть на поясе. Не просто вес — динамический удар, рывок, который чуть не вывернул ему таз и заставил кости хрустнуть. Его собственный трос, пристёгнутый к ней, превратился в стальную удавку. Каждая мышца спины и ног взвыла от напряжения. «Легкая? Черт побери, она с костюмом и снаряжением тянет на все девяносто», — пронеслось в голове холодной, расчётливой мыслью, пока тело боролось с физикой падения. Его руки в перчатках инстинктивно вцепились в трос, чтобы перехватить часть нагрузки, но он тут же понял ошибку — ледяной нейлон резал ладони даже сквозь толстый полимер, угрожая сорвать кожу. Пришлось ослабить хватку и перенести всю нагрузку на ноги, впившиеся шипами в лёд, и на мышцы кора, которые горели огнём. Его сердце, обычно глухое и ровное, вдруг заколотилось где-то в горле, учащённо и гулко — не от страха, а от взрывного выброса адреналина, мобилизующего каждую клетку. Глаза за миг стали сухими от концентрации. Всё его существо свелось к одной задаче: НЕ ОТПУСТИТЬ. В её шлеме стоял сплошной белый шум. Паника перехватила дыхание. — Ксандр! — её голос, дикий, срывающийся. — Ксандр! Помоги! Я ничего не вижу! Всё белое! Что мне делать?! В её шлеме раздался резкий щелчок — он переключил канал на прямую, короткую линию. — Молчи и не двигайся! — его команда была как удар хлыста, отрезвляющий. В голосе не было места панике, только сжатая, хриплая собранность, сквозь которую пробивалось напряжение. — Ты на тросе. Я держу. Лебёдка на моём поясе включена. Сейчас вытяну. Дыши. Она пыталась дышать, но получались короткие, хриплые всхлипы. — Я… я падаю… — Не падаешь. Ты висишь. Я тебя вижу на датчике. Ты не глубоко. Всё норм. Его слова «всё норм», сказанные таким тоном, в такой ситуации, были полной чушью. Но они сработали. Она замолчала, зажав в горле новый вопль. Она зажмурила глаза, повиснув в пустоте, и шептала себе сквозь стиснутые зубы, как мантру: «Не смотрю вниз. Не смотрю. Только держись. Он держит. Только держись». Она услышала рокот мотора у него на поясе. Ведущий трос начал медленно выбираться, тяня её вверх по склону. Её собственный, хвостовой трос, болтался где-то ниже, утратив натяжение. Каждая секунда была пыткой. Она смотрела в белую муть над собой и думала только об одном: о том, чтобы снова увидеть его силуэт на краю. А Ксандр в это время, не отрывая взгляда от точки, где трос уходил вниз, чувствовал, как по его спине и бёдрам растекается дрожь от чудовищного статического напряжения. Лебёдка гудела, беря на себя вес, но рывок при старте снова отозвался болью в пояснице. «Медленнее, черт бы её побрал, медленнее», — думал он, но его палец на кнопке был твёрд. Слишком резкий подъём мог сорвать её со склона или перегрузить механизм. Его челюсти были сжаты так, что сводило скулы. — Всё в порядке, — его голос снова в эфире, теперь ровнее, но напряжённый, с лёгкой, сдержанной одышкой. — Я тебя вижу по маячку. Ещё немного. Пятнадцать градусов левее ногами, там уступ. Когда её руки нащупали край, его хватка вцепилась в её предплечье, железная и неумолимая. Перчатка к перчатке. Сквозь слои композита и подогрева она почувствовала силу этого захвата. А он, в этот миг, забыв про боль в спине, сконцентрировал всю мощь в одной руке. Его пальцы в перчатке впились ей в руку так, что, будь она без костюма, остались бы синяки. Он не просто держал. Он якорил, цеплялся за неё, как за единственную точки реальности в этом каскаде неудачи. Второй рукой он упёрся в край обрыва, и лёд под ней затрещал. «Сейчас или никогда», — прошила сознание мысль. — Давай, курсант! Помоги мне! Рывок! Я тебя вижу, хватайся за руку! Второй рукой за край! Она из последних сил, с тихим стоном «А-а-ах!», оттолкнулась от склона. В тот же миг, используя её инерцию и мощный толчок собственных ног, он рванул её на себя, втягивая наверх одним коротким, решающим движением. В момент этого последнего, мощного рывка он почувствовал резкую, пронзительную боль в правом плече — как будто что-то глубоко внутри напряглось до предела и дёрнулось. Сухожилие. Или связка. Боль была острой и ясной, но тут же растворилась в адреналиновом тумане, оставив после себя ноющий, тревожный фон. Были звуки. Много звуков. Её прерывистый, хриплый вздох облегчения, граничащий с рыданием, в его шлеме. Скрип и хруст её костюма о край льда. Глухой удар её коленей о снежную твердь. И потом — тишина, которую тут же заполнил вой метели. Но не полная. Где-то далеко внизу, в промоине, сорванные их падением и подъёмом, с сухим шелестом посыпались в снег и крошки льда. Они падали несколько секунд, пока не раздался отдалённый, приглушённый щелчок — камушек ударился о выступ где-то в глубине. Этот звук, маленький и чёткий, был страшнее любых слов. Он напоминал, какую пустоту она только что миновала. Они рухнули в снег, сплетённые тросами. Визор её шлема почти вплотную прижался к его. За мутным, покрытым инеем стеклом его лицо было искажено не болью, а предельным усилием — сжатые челюсти, резкая тень под скулой, капли пота, мгновенно заиндевевшие на лбу. И его глаза. Они смотрели прямо на неё, оценивающе, быстро сканируя её шлем на предмет трещин. В глубине этих глаз, за мгновенной оценкой, плескалась ярость. Не на неё. На ситуацию. На метель, на лёд, на собственную неловкость, что допустил это. И глухое, быстро стихающее облегчение, что рывок удался. И ещё — тонкая, острая нить боли, которую он сейчас тщательно игнорировал. Правое плечо горело. Его дыхание в её шлеме было тяжёлым и прерывистым, он дышал ртом, и каждый выдох был коротким, резким облачком пара на её визоре... Они лежали так несколько секунд, пока инерция катастрофы не рассеялась в их спутанных телах и вою ветра. Первой заговорила она, её голос был сиплым от сдавленных рыданий и ужаса. — Я… я думала… всё. — Молчи, — отрезал он, и в его голосе не было грубости, только предельная концентрация на моменте. — Тихо. Дыши. Ровно. Считай: вдох-выдох. Она попыталась, выдав из себя прерывистое: «Раз… два…» — и снова задрожала. — Зачем? — вырвалось у неё сквозь стук зубов. Она не понимала, ей было не до счёта. — Чтобы сознание вернулось, — его ответ был коротким, как выстрел, и таким же точным. — После шока оно убегает. Счёт — якорь. Тащи его назад. Продолжай. Вслух. — Продолжай считать, — его команда была тише, но не менее жёсткой. — Пока не дойдёшь до десяти. Вслух. Она заковыляла на счёт «пять», голос срываясь, но к «восьми» дыхание стало чуть глубже, а к «десяти» она смогла наконец разжать зубы, через которые до этого только стучало. В этот момент он попытался приподняться на локте, чтобы освободить тросы, и невольно резко дёрнул правым плечом. По его лицу, искажённому усталостью, пробежала тень — быстрое, непроизвольное морщание от боли. Он тут же застыл, затаив дыхание на секунду. ...Райна это увидела. Сквозь слезящиеся глаза, сквозь иней на визоре. Это был не гримаса усилия, а нечто иное. Острее. — Командир? — её шёпот прозвучал в шлеме. — Что с тобой? — Ничего, — мужчина ответил слишком быстро, отводя взгляд и начиная аккуратно распутывать карабины левой рукой. — Замолчи и не двигайся. Двигаться — значит терять тепло. Нам и так осталось не больше десяти минут до критического охлаждения. Сейчас распутаемся. Но она уже не могла отвести взгляд. Она видела, как он, отсоединяя её хвостовой трос, избегает задействовать правую руку больше, чем это необходимо. Как его движения, обычно плавные и экономичные, стали чуть более осторожными с одной стороны. — Ты поранился? Когда меня тянул? — Курсант Рейн, — в его голосе вновь появилась сталь, но на этот раз она была направлена на то, чтобы пресечь вопросы. — Сосредоточься на своём состоянии. Отвечай: есть ли боль? Головокружение? Тошнота? Его переключение тактики сработало. Она автоматически провела внутренний осмотр. — Нет… Нет, вроде. Просто трясёт. — Контузия страхом, — отчеканил он, как будто ставил диагноз. — Пройдёт. А теперь вставать. Метель крепчает. Ксандр аккуратно, но настойчиво разжал её хватку, которая всё ещё впивалась в его костюм. В его движениях не было нетерпения, только та же жёсткая целесообразность, перемешанная с усталостью и теперь — с этой новой, тщательно скрываемой помехой. Когда он потянулся, чтобы отсоединить её трос, правое плечо отозвалось тупой, настойчивой болью. Он чуть заметно изменил движение, переложив нагрузку на левую руку. «Растяжение. Или надрыв. Чёрт», — холодно отметил он про себя. Он нашёл на её поясе карабин оторвавшегося хвостового троса, отсоединил его и закрепил на своём снаряжении. Теперь они были связаны только одним тросом — ведущим, между ними. — Можешь идти, курсант? — спросил он, уже поднимаясь и протягивая ей левую руку. Не для поддержки. Для подъёма. Его собственная спина протестовала резкой болью, когда он встал, но лицо осталось непроницаемым. Он старался не шевелить правым плечом, и это было заметно по чуть более скованным движениям корпуса. Она, всё ещё сидя в снегу, смотрела на его левую руку, затем на его напряжённую, неподвижную правую, прижатую к боку. Холод, казалось, проникал сквозь слои композита костюма прямо в кости. Сидеть на снегу при -58 было самоубийством, и она это чувствовала каждой клеткой. — Прости, — выдохнула она внезапно, и в её голосе было что-то сломанное. — Это я… я не посмотрела под ноги. Это из-за меня… Командир замер, смотря на неё сверху. Его высокая тень накрывала её. — Оставь, курсант, — его голос прозвучал устало, но без упрёка. — Это моя вина. Ты пока слишком неопытна для таких выходов. Я это знал. Я должен был вести тебя на коротком поводке, а не надеяться, что ты усвоила всё с первого раза. Моя ошибка в расчёте. Теперь вставать. Каждая секунда здесь нас убивает. — А твоя рука? — спросила она снова, уже тише, подчиняясь его тону, но не отпуская тему. — Функционирует, — бросил он сухо, не глядя на неё. — Вставать. Это не просьба. Это приказ. Она посмотрела на его протянутую руку, затем на своё дрожащее запястье, и кивнула. Да. Может. Потому что должна. Потому что иначе она так и останется здесь, в объятиях ледяного страха и физического холода, который уже начинал жечь через подошвы. Потому что он, командир ван Хейс, не потащит её на себе. И потому что теперь он тоже пострадал. Из-за неё. Эта мысль придала её движениям новую, странную твёрдость. Она ухватилась за его предплечье левой рукой, стараясь не создавать лишней нагрузки. Его хватка была твёрдой, почти болезненной, и в этой боли была странная благодать — она подтверждала реальность. Он потянул её на ноги, снова используя в основном силу ног и левой руки. Её ноги подкосились, но он не дал ей упасть, удерживая за руку до тех пор, пока она не нашла точку опоры в снегу. Когда она встала, она оказалась к нему ближе, чем ожидала. Их шлемы почти соприкоснулись. — Спасибо, — вырвалось у неё тихо, прежде чем она успела подумать. Ксандр на мгновение замер, его взгляд за тёмным стеклом визора был нечитаем. — Не за что, — отозвался он глухо. — Это была моя ошибка. Я должен был следить лучше. Теперь шаг за мной. Медленно. Не спеши, — его голос был спокоен, но в нём слышалась металлическая усталость и та приглушённая хрипота, что остаётся после сверхусилия. — Сосредоточься на моей спине. Больше ничего не существует. Они двинулись обратно, к чёрной язве корабля, которая теперь казалась не отвратительной, а единственным спасением. Он шёл, прокладывая тропу в глубоком снегу, стараясь не раскачивать правую руку, и эта неестественная скованность делала его походку чуть более тяжёлой. Она — след в след, не сводя глаз с его плеч, с его спины. Её трясло уже меньше. Дрожь уступала место леденящей, пустой слабости и новому, гложущему чувству вины. Она спасена. Она идёт. Она жива. А он идёт рядом, стиснув зубы от тупой, пульсирующей боли в плече, которую он теперь будет носить с собой, как немой упрёк за собственную неоптимальность. А где-то впереди, в белой мгле, которую они оставляли за спиной, уже скрываясь за ледяными торосами, бесшумная колонна белых вездеходов «Дельты-8» продолжала своё движение, ведомая хищной улыбкой майора Ши Вона. Их пути ещё не пересеклись. Но расстояние между ними стремительно сокращалось. --- От автора, с предельной искренностью🥹: Эта книга — плод особого способа творчества. Я давно не могу работать с другими помощниками. Мой внутренний мир — со сценами, которые могут шокировать, диалогами, которые сложно выговорить вслух, мыслями, которые не всегда укладываются в привычные рамки, — не всегда находит понимание. Мне не хватает терпения на долгие согласования, а иногда — и слов, чтобы объяснить то, что я вижу в своей голове. Поэтому я научилась писать в соавторстве с искусственным интеллектом. Это был непростой путь. Потому что ИИ — не человек. Он не чувствует. Но он — идеальный и безгранично терпеливый слушатель. Я могу объяснять ему, как вижу сцену: этот звук, этот запах, этот жест, этот ужас в глазах. Могу просить: «Сделай холоднее. Сделай этот диалог более надтреснутым. Опиши эту боль так, чтобы её было физически ощутимо». И он будет пробовать снова и снова, пока не получится так, как я задумала. Он стал моим переводчиком. С языка образов в моей голове — на язык слов на странице. Моим техническим консультантом в вопросах, в которых я не сильна. Моим помощником в создании цельного, детализированного мира. Идея, персонажи, эмоции, боль, страх, ярость, отчаяние и надежда — всё это моё. (Ну, за исключением канонных) Слова, строчки, техническая ткань мира, термины и детали — результат нашего совместного труда. Эта история родилась из моего одиночества и нашла форму благодаря технологии. Я не скрываю этого. Наоборот — я горжусь тем, что нашла свой путь, как рассказать вам то, что иначе осталось бы лишь в моей голове. Спасибо, что читаете🍓 P.S. Возможно, после этого краткого прочтения, многие — перестанут читать мой фф. Понимаю. Что подобные работы не для всех. Но ранее я давала блог и это предупреждение есть на моей странице. Я ничего не скрываю. Я, как фикрайтер всегда честна перед фикридерами)