Глава 12. "Мы непобедимы, когда едины"

«В нём не было жестокости. Была абсолютная, вымороженная честность — с собой в первую очередь».

Глубокая ночь. Хотя в космосе, среди чужих планет, понятие «ночь» теряет смысл — всё равно темно за иллюминатором, и от этого не становится легче. Не понять, где кончается сон и начинается реальность после тридцати лет небытия, украденной у их жизней. Райна и Ксандр сидели на кровати. Она была достаточно широкой и большой, специально для реабилитационных пар, но они всё равно сидели близко друг к другу. Райна укуталась в тёплое одеяло и в тепло любимого мужчины, ощущая его твердый, надёжный бок своим плечом. Ксандр, откинувшись на подушки, листал проекцию на сенсорном планшете нового образца — тонкую, почти невесомую плёнку, излучавшую мягкий голубоватый свет. Райна поставила выпитый микан теплого чая с лимоном на тумбу. Её руки, молодые и сильные на вид, слегка дрожали. — Я всё время думаю об этом, — начала она тихо, глядя не на него, а в темноту. — Наш мозг… он помнит. Помнит эти тридцать лет. Каждый день, каждый час этой пытки на льду. Для него мне уже… за пятьдесят. Я должна чувствовать себя иначе. Измученной. А тело… — она разжала и снова сжала кулак, наблюдая, как работают знакомые, упругие мышцы двадцатипятилетней девушки. — Тело не знает. Оно не помнит. Внутри я чувствую себя старой, прожившей целую жизнь в аду. А смотрю в зеркало — и вижу себя двадцатипятилетней. Такое ощущение, что я украла чужую молодость. Или меня обокрали. Ксандр оторвался от планшета. Ему было около тридцати — в самом расцвете сил для солдата. Но сейчас в его тёмных глазах, в этих стальных, командирских глазах, мелькнуло что-то глубоко усталое, не по годам. — Я понимаю, — сказал он. Голос был низким, без привычной брони. — Мне должно быть под шестьдесят. По ощущениям. По этой проклятой памяти. Я должен чувствовать тяжесть лет в костях, медлительность. А вместо этого… — он сжал свою ладонь, посмотрел на чёткий рельеф мышц предплечья. — Всё работает, как у тридцатилетнего. Но команды отдаёт мозг, который уже видел всё. Который устал. Когда я смотрю на Макса, на Яна… я вижу их молодыми. А потом вспоминаю, что они, как и мы, только что вышли из своей личной тридцатилетней войны. В их головах — руины. А тела просят в бой. Это диссонанс. Опасный диссонанс. Солдат должен чувствовать свою усталость, свой предел. Это часть инстинкта. А наши инстинкты сломаны. Тело лжёт о наших силах, а мозг — о наших слабостях. — Оно лжёт, — согласилась она, прижимаясь к нему сильнее, будто в его твердости был ответ. — И от этого страшнее. Я боюсь не этой планеты. Я боюсь, что в решающий момент… мой мозг, который помнит только бессилие и холод, выдаст телу команду на сдачу. А тело, сильное и глупое, её послушает. Он повернулся к ней, положил планшет в сторону. Его пальцы взяли её за подбородок, мягко, но не позволяя отвести взгляд. — Слушай меня, — сказал он, и в его тоне снова зазвучала та самая сталь, что вытащила её из льда, а его — из казармы. — Твой мозг помнит не только холод. Он помнит, что ты выжила. Тридцать лет, каждый день, ты выживала. Он помнит, как ты пришла за мной в тот ад и вытащила меня. Приказом. Яростью. Это не память о слабости. Это память о невероятной, запредельной силе воли. Силе, которую не измерить мышцами. Запомни это. Ты не девчонка в зеркале. Ты — солдат с опытом выживания в пятьдесят лет, закалённая в вечном льду, но с телом двадцатипятилетнего. И это наше преимущество. Наше страшное, чудовищное преимущество. Она смотрела на него, и в её озерно-голубых глазах медленно рассеивался туман страха, сменяясь пониманием. Да, это был другой взгляд на их проклятие. Не просто травма. Опыт. Страшный, нечеловеческий, но опыт, закалённый в молодом теле. — А ты? — спросила она. — Ты тоже себя чувствуешь… разорванным? Между тем, кто ты есть, и тем, кем должен быть? Он отпустил её подбородок, снова откинулся на подушки, и его лицо осветил голубой свет от включённого планшета. На экране горели данные: сектор Зета Сетки, задержка разведданных — двадцать лет. — Я чувствую пустоту, — честно признался он. — Тридцать лет моей субъективной реальности — это один день. День моей смерти. Я не жил эти годы. Я умирал. Снова и снова. Поэтому у меня нет ощущения прожитых лет. Есть ощущение… незавершенности. Застрявшего момента. И да, это ломает всё. Но сейчас, здесь, с тобой… стрелки начинают двигаться. Я возвращаюсь в свои тридцать. Не в шестьдесят. В тридцать. И это… правильно. Ван Хейс коснулся экрана. На нём возникло изображение планеты — круглой, как зрачок, в серой оболочке с кроваво-красными разломами. — А теперь о том, что нас ждёт. Фобос-7. Райна вдохнув, вгляделась в зловещую проекцию. — Источник угрозы, — прошептала она, вспоминая обрывки докладов. — Качественно превосходящей Колоссов. — Да, — подтвердил Ксандр, его голос снова стал ровным, аналитическим. — У них в запасе пятьдесят лет. Затем — Земля. Наш ответ — превентивный удар. Чтобы долететь сюда, нам потребовался тот самый гиперсдвиг. Тридцать лет субъективного времени в гибернации. Расплата, которую мы уже заплатили. — А теперь? Сколько лететь до неё сейчас? — Три года стандартным ходом. Плюс-минус на коррекцию. Мы уже в пути. Мы уже на подлёте. Три года. После тридцатилетнего ада это звучало как мгновение. И как целая вечность ожидания перед бездной. — Данные с двадцатилетней задержкой, — заметила она. — Да. Но суть не изменится. — Он увеличил изображение, вывел спектрограммы атмосферы. — Коктейль из высокотоксичных газов и органических нейротоксинов. Незащищённый человек — минуты. Даже в новом гермоскафандре с усиленными фильтрами — предел двадцать шесть часов. Сорок — смерть. Узкое окно для десанта. Он говорил сухими цифрами, как на брифинге. Высадка, продвижение к цели в глубокие геотермальные разломы, установка зарядов, отход. «Вектор» на орбите, «Вечный Лёд» — прикрытие. — Двадцать шесть часов, — повторила Райна, ощущая, как холод цифр пробивается сквозь тепло одеяла и его тела. — Три года, чтобы подготовиться, — сказал Ксандр, и в его голосе вновь появилась тяжесть ответственности. — Чтобы собрать команду заново. С нашими… «опытом» и «разорванными часами». Чтобы научить наши молодые тела слушаться старых, израненных мозгов, которые помнят, как выживать. Она помолчала, затем обняла его за талию, прижавшись лицом к его груди. Слушала ровный, сильный стук его сердца — сердца, которое билось так, будто ему всё ещё тридцать. А не шестьдесят. — Значит, готовимся, — выдохнула она в его кожу. — У нас есть три года, чтобы превратить наш адский опыт в оружие. А двадцать шесть часов на планете… чтобы этим оружием воспользоваться. Ксандр вздохнул, его тёмные глаза на мгновение отразили усталое раздражение. На планшете, который он только что отложил, всплыло новое оповещение — мигающее, настойчивое. Отчёт. Тот самый, детальный психофизиологический отчёт по пробуждению, который требовал Ши Вон. Его нужно было заполнить ещё вчера, но Ксандр откладывал, погружаясь в данные о планете и в этот тихий, хрупкий мир с Райной. — Ши Вон не терпит промедлений, — пробормотал он себе под нос, плохо скрывая досаду. Он с трудом оторвался от кровати, почувствовав, как тепло Райны и одеяла не хочет отпускать. — Придётся заняться. Он пересел за небольшой стол, встроенный в стену каюты. Планшет, притянутый к металлической поверхности, снова засветился, предлагая бесконечные формы и поля для заполнения: субъективные ощущения, хронология возвращения сознания, оценка когнитивных функций, эмоциональный статус... Бюрократическая машина «Вечного Льда» работала без сбоев, даже когда её пассажиры были разбиты на осколки. Райна, оставшись на кровати, потянулась к его брошенной подушке. Она прижала её к себе, укутавшись в одеяло по пояс. Подушка была ещё тёплой и пахла им — чистым, чуть терпким запахом его кожи, смешанным с лёгким ароматом геля для душа, которым он воспользовался после неё. Этот запах был успокаивающим якорем. Она наблюдала, как он сидит за столом, его спина напряжена, плечи чуть сведены от усталости и нежелания заниматься этой бумажной работой. Свет планшета выхватывал из темноты резкие линии его профиля, тень от ресниц падала на щёку. — Ненавижу эти отчёты, — сказал он, не оборачиваясь, его пальцы быстро скользили по сенсорной поверхности, выбирая стандартные, ничего не значащие ответы из выпадающих списков. — «Оцените по шкале от одного до десяти уровень тревожности в первые часы после пробуждения». Как я могу это оценить? Я в это время был мёртв. Вернее, мой мозг был уверен, что я умираю. Это не тревожность. Это ад. — Поставь десять, — тихо сказала Райна, уткнувшись носом в его подушку. — И в графе «комментарии» напиши: «Субъективно пережитая клиническая смерть продолжительностью в тридцать лет». Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Он удалит комментарий и вернёт на доработку. Ему нужны чистые, обработанные данные для статистики. Не правда. Он продолжал заполнять графы. Каждое нажатие, каждый выбор казались ему предательством — предательством того ужаса, через который они прошли, сводившегося к цифрам и галочкам. Но система требовала своего. Ши Вон требовал своего. Райна смотрела на него, на эту сильную, несгибаемую спину, согнутую над бюрократическим абсурдом. И в этом был свой символ: даже вырвавшись из кошмара и глядя в лицо новой, галактической угрозе, они всё ещё должны были отчитываться. Быть винтиками. Это было почти унизительно. Но и в этом была своя, горькая правда — они всё ещё были частью машины. Частью системы, которая послала их умирать, а теперь требовала отчёта о том, как они, вопреки всему, остались живы. Он вернулся в постель, когда Райна почти задремала или вовсе спала — она так и не поняла, сколько прошло времени. Тёплое прикосновение его тела и лёгкое прогибание матраса под его весом разбудили её. Не меняя позы на боку, она повернула голову, чувствуя, как Ксандр придвигается к ней, поправляет подушку и укладывается рядом. — Ты вернулся? — хрипло прошептала она сквозь сон. — А кто же ещё? — его голос прозвучал прямо у неё за спиной, тихий, но с привычной дерзкой ноткой. Он обнял её за талию, притягивая к себе. — Думала, отделаешься? Пол-койки царице — это ещё куда ни шло, но всю — это уже слишком. Наглость. Она фыркнула, не открывая глаз, но уголки её губ дрогнули. — А ты что, эталон скромности? Документы свои заполнил, герой бумажной войны? Он тихо усмехнулся, его дыхание стало ровным и глубоким на её шее. Несколько минут они лежали в тишине, и Райна уже начала снова сползать в сон, когда её собственный голос, тихий и задумчивый, прозвучал в темноте: — Когда же мы так успели сблизиться? Из врагов… в любовников? Ксандр чуть нахмурился, будто последнее слово ему и вправду не понравилось. Он повернулся, чтобы видеть её лицо в тусклом свете индикаторов. — Врагов? — его голос стал серьёзным, без привычной дерзости. — Мы никогда не были врагами, детка. И не соперниками. Я был твоим начальником по контрабанде. Ты — моим посредником, на побегушках. А потом, в армии, я стал твоим командиром, твоим наставником. Разве соперники так поступают? Она открыла глаза, её озерно-голубые зрачки блестели в полумраке, цепляясь за его тёмный взгляд. — Нет, — призналась она тихо. — Но мы питали противоречивые чувства с самого начала. Я… я тебя ненавидела. Или мне так хотелось думать. Ты был олицетворением системы, которая меня сломала и приручила. Ты был стеной. Ты был тем, кто видел все мои слабости и всё равно давил, заставляя быть сильнее. Это вызывало чистое, яростное раздражение. Каждый твой приказ, каждый взгляд, каждая критика — всё это копилось и кипело во мне. Он слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах что-то шевельнулось — понимание, может быть, даже вина. — А я, — сказал он наконец, его голос был тихим и каким-то обнажённым, — я испытывал к тебе совершенно противоположное. Контрольный интерес — да. Я видел в тебе потенциал, который мог либо взорваться, либо сформировать лучшего солдата, которого я когда-либо знал. Но это было не всё. Это было… желание уберечь. Защитить. Даже тогда, когда я толкал тебя в самую гущу ада на тренировках, я подсчитывал риски с точностью до миллиметра. Я видел, как ты злишься на меня, и часть меня хотела сломать эту злость, а другая часть… боялась, что она сломает тебя саму. Это было чудовищно противоречиво. Я был твоим командиром, я должен был быть железным. А вместо этого ловил себя на мысли, где ты, всё ли с тобой в порядке, не перегнул ли я палку в последнем учении. Это раздражало меня не меньше, чем моё присутствие раздражало тебя. Райна смотрела на него, и её сердце болезненно сжалось. Она никогда не слышала от него таких слов. Он всегда был скалой. Непоколебимой силой. — И потом всё перешло в чувства, — прошептала она, её рука потянулась, чтобы коснуться его щеки. — После того раза на учениях. На отвесной скале. Когда канат чуть не лопнул, и я сорвалась. В этот момент ненависть испарилась. Остался только ужас. Чистый, животный ужас от мысли, что сейчас разобьюсь. А потом я увидела твоё лицо над обрывом, твои руки, вцепившиеся в страховку. Ты вытащил меня. Сам, почти без страховки. И я увидела твои глаза... в них не было ни доли сомнения или страха. Только ярость. Ярость от мысли, что можешь меня потерять. И тогда я поняла. — А я, — он повернул голову, чтобы её пальцы коснулись его губ, — когда ты уже была наверху, бледная, вся в ссадинах, но живая, и смотрела на меня не с ненавистью, а с чем-то в корне иным... понял, что эта «защита» вышла за все мыслимые рамки служебного долга. Это было что-то иное. Более опасное. И с этого всё и началось. Не со сближения. С признания. Она улыбнулась, вспоминая. — А потом было несколько месяцев этого невыносимого напряжения. Мы оба понимали, что происходит, но никто не делал первого шага. Помнишь? — Помню, — в его голосе послышалась усмешка. — Ты изводила меня на тренировках, будто пыталась доказать что-то. А я... я просто ждал. — Ждал? — она приподняла бровь. — Ждал, когда ты сама придёшь. В мою каюту. Что ты, в конце концов, и сделала. Она кивнула, её губы снова коснулись его. — Да. И мы... не взорвались тогда. Мы были осторожны. Оба. Тот первый раз в твоей каюте... ты был таким... бережным. Боялся сделать больно. А я боялась сделать что-то не так. Это было не взрывом, а... медленным, осторожным погружением. Как будто мы оба шли по тонкому льду. — И провалились, — тихо добавил он, и в его глазах мелькнула тень той самой, первой нежности. — Но вместе. И это было... правильно. — И с тех пор мы собирали осколки заново, — прошептала она. — Уже вместе. Из других кусочков. Его поцелуй сейчас уже не был тем первым, робким и трепетным. Это был поцелуй привычный, уверенный, отточенный временем и опытом, но в нём всё ещё жила память о той осторожности. Язык скользнул по её нижней губе, прося и тут же получая разрешение. Она ответила ему с готовностью, но и в её ответе не было прежней ярости — лишь глубокая, знающая нежность. Его руки скользили по её бокам, поднимая края майки, и она помогла ему, сбросив её через голову. Прохладный воздух каюты коснулся её кожи, но тут же был вытеснен жаром его тела, прижавшегося к ней во весь рост. Он целовал её губы, щёки, веки. Его ладони обхватили её грудь, большие пальцы кружили вокруг уже твёрдых, чувствительных сосков, заставляя её выгибаться и тихо стонать в темноте. В его прикосновениях уже не было робкой нежности того самого первого вечера, но и не было лишь грубой, отточенной страсти. Это была знающая, точная ласка, смешанная с той самой, изначальной заботой, которая никогда по-настоящему не уходила. Он знал её тело, но относился к нему не как к инструменту для наслаждения, а как к чему-то драгоценному, что можно и нужно беречь, даже в пылу страсти. За те месяцы подготовки к миссии, что были до погружения в сон, их отношения обрели новую глубину и огранку. Он мог быть ненасытным, настойчивым, даже грубым в моменты, когда им обоим нужно было выплеснуть страх или ярость. Она привыкла к его напору и сама отвечала ему тем же. Но фундаментом всегда оставалось то первое, бережное соединение. Как сейчас. Он продолжал свой путь вниз, его поцелуи становились всё более влажными, более целеустремлёнными. Он спустился к её животу, задержался на трепещущей коже ниже пупка, и она почувствовала, как всё её тело напряглось в ожидании. Затем его губы коснулись того места, где начиналась линия её тёплых, просторных шорт для сна. Его пальцы зацепились за резинку и, не отрывая от неё взгляда, одним резким движением стянул их вниз вместе с бельём. Она приподняла бёдра, помогая ему, и вот она лежала перед ним полностью обнажённая. Он смотрел на неё в серебристом свете звёзд, и в его тёмных глазах вспыхнуло знакомое, первобытное восхищение и голод. Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону её бедра, так близко к самому сокровенному, что она вздрогнула всем телом. Его дыхание обжигало нежную кожу. Затем он начал. Его язык не был осторожным или исследующим — он знал её, знал, что заставляет её содрогаться, знал ритм, который сводил её с ума. Он вёл её к краю уверенно и безжалостно, лаская языком и губами с точностью снайпера, пока её пальцы не вцепились в его волосы, уже не сдерживаясь. Её ноги согнулись в коленях, бёдра приподнялись навстречу ему в древнем, непроизвольном ритме. Мир сузился до этого места, до этого жгучего, нарастающего чувства, вытесняющего всё — и тридцать лет льда, и страх перед будущим, и боль пробуждения. Существовало только это — его рот на ней, её руки в его волосах, и безумное, неудержимое нарастание волны где-то глубоко внутри. Когда волна наконец накрыла её, это был не оглушительный взрыв, а глубокое, мощное высвобождение, которое вырвало из её груди сдавленный, хриплый стон. Она затрепетала под его губами, её тело выгнулось дугой, а затем обмякло на простынях, безвольное и потрясённое. Ксандр медленно поднялся по её телу, целуя влажную кожу живота, груди, шеи, пока снова не оказался лицом к лицу с ней. Его собственное дыхание было неровным, а в глазах горел знакомый, неутолимый огонь. Он сбросил наконец свои серые брюки, и она почувствовала его, твёрдого и горячего, прижатого к её бедру. — Моя очередь, — прошептал он, и в его голосе снова звучала знакомая дерзость, но теперь она была окрашена хрипотой желания. Райна, всё ещё дыша прерывисто, кивнула. Она оттолкнула его, заставив лечь на спину, и скользнула вниз по его телу. Её длинные белые волосы рассыпались по его животу, как шёлковый водопад. Она взяла его в руку, почувствовала, как он вздрагивает, и без лишних прелюдий наклонилась, взяв его в рот. Она знала, как он это любит, знала темп, который сводит его с ума. Он издал глухой, сдавленный звук, его пальцы впились в её волосы, но не направляли — просто держались, как за якорь. Она двигалась уверенно, то нежно, то более требовательно, пока его живот не начал ритмично вздыматься, а с его губ не сорвалось её имя, произнесённое на хриплом выдохе. Она чувствовала его напряжение, но в самый последний момент отпустила его, поднявшись, чтобы встретить его горящий взгляд. — Нет, — просто сказала она, её голос звучал хрипло, но твёрдо. — Я хочу тебя чувствовать. Всю. Не дожидаясь ответа, она приподнялась на коленях над ним, одной рукой направляя его в себя. И затем, без излишней медлительности, опустилась на него, принимая его всей глубиной, чувствуя, как он заполняет её. Она замерла на мгновение, привыкая к знакомому чувству полноты, к его взгляду, прикованному к её лицу. Потом она начала двигаться. Уверенно, находя свой привычный ритм. Он лежал под ней, его руки скользили по её бёдрам, талии, груди, помогая ей, направляя, но позволяя ей вести этот танец. Это была не просто близость. Это был ритуал. Подтверждение их странного, выстраданного союза. Она смотрела на него сверху, её белые волосы падали на плечи, а в глазах горел тот же стальной огонь, что и в его, смешанный с невыразимой нежностью. Она откинула голову, когда темп ускорился, её движения стали более требовательными, более отчаянными. Он приподнялся, чтобы встретить её, углубляя каждое движение, и их стоны смешались в темноте — низкий хриплый рык и высокий, сдавленный крик. Когда он кончил, это было не с рывком, а с глубоким, вырвавшимся из самой груди стоном, и его тело на мгновение окаменело под ней, прежде чем обмякнуть. Она почувствовала, как его тепло разливается внутри, и это последнее ощущение вытянуло из неё её собственную, вторую, более мягкую волну наслаждения, заставив её сжаться вокруг него и упасть ему на грудь, полностью истощённую. Они лежали так, слившись воедино, их сердца колотились в унисон, дыхание постепенно выравнивалось. Никто не спешил двигаться. Его руки обнимали её, прижимая к себе, её голова покоилась у него на плече. Через некоторое время, когда тело начало остывать, а мысли — возвращаться, Райна осторожно выбралась из его объятий, чтобы убрать разбросанную одежду и поправить простыни. Они молча приготовились ко сну по-настоящему — в чистом белье, под тёплым одеялом, снова прижавшись друг к другу. Райна лежала на спине, глядя в иллюминатор, в бездонную черноту, усеянную холодными, немыми точками. Мимо медленно проплывало что-то — то ли далёкая туманность, то ли след иного корабля, давно ушедшего в никуда. — Как ты думаешь, что нас там ждёт? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от космоса. Она почувствовала, как пальцы мужчины на её талии нервно сжались. Тишина накрыла их тяжёлым, густым покрывалом. Она ждала, но ответа не было. Тревога, холодная и знакомая, снова подползла к горлу. Она повернулась к нему лицом. В полутьме его черты были напряжёнными и непроницаемыми. — Ксандр, почему ты молчишь? Он смотрел куда-то поверх её головы, его тёмные глаза были пусты. — Потому что не знаю, что тебе ответить, детка, — наконец произнёс он, и его голос звучал устало и пусто, как космос за стеклом. Её сердце ёкнуло. — Мы погибнем? Он медленно, будто с усилием, перевёл взгляд на неё. В нём не было ни ложного оптимизма, ни отчаяния. Только тяжёлая, неподъёмная ответственность. — Надеюсь, что нет, — сказал он очень тихо. — По крайней мере, я сделаю всё, чтобы наш экипаж достиг цели и вернулся обратно целым. Это всё, что я могу пообещать. Всё, что знаю наверняка. Она прижалась к нему, пряча лицо в его шею, вдыхая его запах — табак, кожа, просто он. Обещание было не о личном выживании, а о долге. Но это было единственное честное обещание в их мире. И пока он был жив, чтобы его дать, а она — чтобы его принять, у них был шанс. Хрупкий, как лёд. Но шанс. — Договорились, — прошептала она ему в кожу. — Договорились, — отозвался он, и его руки снова обняли её, на этот раз крепко, будто пытаясь защитить от невидимой угрозы, плывущей к ним сквозь три года пустоты. И под холодным светом чужих звёзд они наконец заснули — два солдата в объятиях друг у друга, с тяжёлым обещанием на плечах и хрупким миром в сердце. До утра. До тренировок. До Фобоса-7.